Последняя шпана тысячелетия

Дедушка говорил с мамой по телефону: — Наташ, ну что за фортель? Почему со мной не посоветовалась? А если Игорю там не понравится? Ты забыла, что обычно в таких ситуациях происходит? Мама что-то ответила, и дедушка недовольно вздохнул: — Что, и путёвку уже оплатила?.. Ладно, сейчас скажу ему. Так я узнал, что еду в пионерский лагерь «Бригантина», располагавшийся на Волге. Дедушка расписывал мне его как место с красивой природой, собственным обустроенным пляжем и самыми комфортными условиями. Уверял, что там вместе со мной будут отдыхать только интеллигентные ребята из приличных семей, потому что лагерь приписан к Речному Регистру СССР и к Гипроречтрансу, где работали моя мама и бабушка, а путёвки для детей в «Бригантину» могли приобрести только лучшие сотрудники данных ведомств... И так далее, и тому подобное. Стояло прекрасное московское лето восемьдесят пятого года. Мне вот-вот должно было исполниться одиннадцать. За этот год я окончательно освоился в школе и подружился почти со всеми местными хулиганами. К тому же не так давно я обнаружил вход в какие-то таинственные катакомбы в районе стадиона Измайлово. В общем, меня ждало немало приключений в опустевшей Москве, и никакой пионерлагерь не входил в мои планы. Когда я пожаловался на это моему другу Алексею, он поднял меня на смех: — Будешь просыпаться в семь утра, чистить зубы по расписанию и потеть под солнцем на линейке! А по вечерам играть в шашки с занудными придурками. Готовят там хуже, чем в нашей школьной столовке, но придётся жрать, чтобы не протянуть ноги. А купаться можно будет пятнадцать минут в день — и то не каждый! И плавать разрешают только в огороженном загоне… Я же был в лагере прошлым летом! Я всё знаю и больше туда ни ногой! Я рассчитывал на большее сочувствие Лёхи. — Ну и пусть, — недовольно проговорил я.— Зато я найду там какую-нибудь симпатичную девчонку, познакомлюсь с ней — и тогда все будут мне завидовать. Лёха, продолжая смеяться, заявил, что, во-первых, обязательно расскажет всё Ане, которая тогда была с дедом и бабушкой в теплоходном круизе по Волге. А во-вторых, уверял Лёха, симпатичные девчонки не отдыхают в пионерлагерях, туда ездят сплошные недотроги, глупые как пробки, да ещё и страшные, как атомная война. Чтобы прервать наконец эту беседу, которая окончательно вогнала меня в тоску, я предложил прогуляться к огромному недостроенному бассейну на Мироновской и изучить странные объекты, висевшие над несостоявшимися трибунами. Пока мы лазили по мосткам под крышей долгостроя, Алексей сообщил, что сам он этим летом никуда не собирается и без труда найдёт себе здесь много развлечений. Я даже не смог за него порадоваться, потому что меня пробрала зависть.

***

К отъезду меня готовили, как на парад: дедушка накануне отвёл меня в парикмахерскую, а бабушка положила в чемодан аж две белых рубашки, которые я терпеть не мог. Предсказания Алексея начали понемногу сбываться, потому что для начала мне пришлось подняться в семь утра, а я очень не любил просыпаться летом в такую рань. Я позавтракал, проверил вещи в чемодане, надел часы, нацепил на нос очки и в половине девятого был у Гипроречтранса. Я сел в один из автобусов вместе с толпой прилизанных и настолько опрятно одетых ребят, что почти сразу потерял надежду найти среди них кого-то близкого по духу. Автобусы оказались вполне комфортабельными, с мягкими сиденьями, но ехали мы так медленно и тоскливо, что я стал клевать носом. Мы долго петляли по улочкам Яхромы и Дмитрова, забирая оттуда ещё кого-то. Когда наконец все были в сборе и автобус снова выехал на шоссе, сопровождавшая нас женщина внезапно достала микрофон. До самого лагеря она очень занудно рассказывала, в какое живописное место мы направляемся и что находится оно неподалёку от красивого и древнего города Дубна, куда мы непременно съездим на экскурсию... Я же в это время разглядывал детей в автобусе, всё больше убеждаясь в том, что мой друг Алексей, похоже, был прав и насчёт девочек-недотрог, и насчёт шашек, и насчёт утренних линеек с торжественным подъёмом флага. Окружавшие меня ребята выглядели так же уныло, как звучал рассказ нашей сопровождающей, льющийся из динамиков. Прибыли мы только к полудню и, выгрузившись из автобусов, отправились заселяться и знакомиться с вожатыми. Тут выяснилась одна любопытная деталь: корпуса в лагере оказались разными. В моём комнаты были двухместными, а в остальных — обычные, с четырьмя или даже пятью кроватями. Я так и не понял, как это вышло и почему — ведь при социализме все должны быть равны. Но вожатый, который привёл меня на заселение, тихо шепнул: — Сюда путёвка дороже…

***

Мне достались комната на первом этаже с видом на небольшой лесок перед забором и толстый сосед. Несмотря на тёплую погоду, он не вылезал из своего вязаного свитера с оленями, а по ночам очень громко храпел, но к счастью, у меня с собой были беруши. Я даже не помню, как его звали, поскольку наше общение как-то не сложилось. Дальнейшее проживание в «Бригантине» показало, что в некоторых моментах Алексей всё-таки оказался неправ. Например, никто никого не мазал зубной пастой, мой толстый сосед не рассказывал глупых страшилок перед сном, и никого не брили налысо, обнаружив вшей. Впрочем, жизнь в пионерлагере действительно была грустна и занудна, и я отбывал свою трёхнедельную смену почти как тюремное заключение. На третий день лагерной тоски ко мне пристал один из наших двоих вожатых. Это был коренастый мужик спортивного вида в тренировочных штанах и вечно мятой футболке. В отличие от вожатой-девушки, никаких симпатий он у меня не вызывал. Он всегда говорил в приказном тоне, по утрам у него бывало красное припухшее лицо и мрачный, утомлённый вид. В первый же вечер я случайно застал его за одиноким распитием водки в комнате вожатых. Он спросил меня, почему я всё время один, сижу с книжкой на диване в холле, ни с кем не общаюсь и не хожу в какие-нибудь кружки по интересам. На это я ответил ему, что настольные игры не люблю, местные кружки не вызывают у меня интереса, а с книжкой я сижу в холле, потому что здесь нет ветра. — Так. В нашем пионерлагере скучать не положено! — заявил он. — Нужно проявлять активность. Я начал её проявлять. Она заключалась в том, что я выходил читать на свежий воздух, чтобы не попадаться ему на глаза.

***

В «Бригантине» я первый раз в жизни попробовал пиво. Это случилось после того, как я познакомился с компанией с виду неплохих ребят и предложил им сделать вылазку за территорию лагеря, чтобы посмотреть, есть ли за забором хоть что-то, кроме леса, полей, речки и прочей живописной глуши, про которую нам долго рассказывали в автобусе по дороге сюда. Услышав такое, ребята почему-то испугались: мол, так делать нельзя, это может быть опасно и вообще не положено. Само собой, их отказ меня не остановил, и тем же днём я решил выйти из лагеря в одиночку. Помимо основных ворот, через которые мы на автобусе въехали в лагерь и которые, само собой, хорошо охранялись, имелись ворота дальние — служебные. За ними никто не следил, и они закрывались на здоровенный амбарный замок, болтавшийся на толстой цепи. Пару раз я видел, как через эти ворота завозили продукты и ещё что-то непонятное в коробках. Зайдя за деревья, растущие возле моего корпуса, я пробрался вдоль забора до этих ворот и огляделся. Убедившись, что вокруг никого нет, я приоткрыл их, насколько позволяла цепь, и понял, что этой щели вполне хватит, чтобы пролезть. Вдруг стало страшновато. Мне казалось, что место хорошо просматривается, и стоит мне нырнуть под цепь, я тут же услышу окрик, или кто-то заметит это и расскажет вожатым, после чего меня будет ждать выволочка. А может быть, всё это дойдёт до директора лагеря — и меня с позором досрочно отправят домой. Сердце часто колотилось, но я успокаивал себя тем, что даже если меня заметили, на первый раз всё обойдётся выговором. Я осторожно выскользнул наружу и понёсся через лес к полю, перед которым проглядывалась дорога. Позади было тихо, за мной никто не гнался. Напряжение постепенно отступало, и пока я шёл вдоль поля, подумал, что сейчас неплохо было бы попробовать выпить чего-нибудь «взрослого». Я решил, что если вдруг доберусь хоть до какого-нибудь магазина, то непременно попробую купить себе пива. Я тогда ещё подумал, что до крепких напитков пока не дорос, да и наверняка это очень вредно, а вот пива я обязательно выпью, если мне его продадут. Выбравшись на трассу, я огляделся. На повороте маячил чуть покосившийся указатель, гласивший, что в полутора километрах отсюда расположился ПГТ под названием «Белый городок». В посёлке было всего несколько жилых домов, детский сад, школа и один-единственный сельпо. К нему-то я и направился. Внутри, уставившись на неработающий потолочный вентилятор с прикреплёнными к нему клейкими лентами для измора мух, скучала сонная продавщица. Я пошарил глазами по витрине за её спиной. Выбор пива был невелик: в ряд стояло лишь несколько пустых бутылок «Жигулёвского» с ценником. Она совершенно безропотно отпустила мне три бутылки. Правда, когда я уже доставал из кармана «трёшку», недоверчиво спросила: — Для отца, что ль, да? Я ответил: — Да, для бати. — Чё-то ты какой-то незнакомый, не помню тебя. А ты часом не с «Бригантины» ли смылся, сорванец? Я соврал ей, что она просто забыла меня, потому что я надолго уезжал к родственникам в Тверь, после чего две бутылки вожделенного «Жигулёвского» наконец перекочевали в карманы моих шортов, а третью я держал в руке. Белый городок почему-то был совершенно пуст. Решив, что прятаться здесь не от кого, я устроился на завалинке возле стены одного из домов, и тут понял, что мне нечем открыть пиво. В магазин возвращаться было нельзя — я же купил пиво «для бати». Сначала, вспомнив, как взрослые открывают пивные бутылки одну об другую, я попробовал повторить этот трюк, но ничего не вышло. Тогда я вспомнил, как отец, наигравшись в настольный теннис в парке, открывал своё пиво об забор. Я подошёл к забору, стоявшему возле дома. Ворота были деревянные, но замочные петли — железные, и об одну из них мне не без труда удалось открыть моё «Жигулёвское». Первую бутылку я выпил залпом. На вкус пиво оказалось почти как квас, только горькое. Открыв вторую бутылку, я вернулся на завалинку и принялся цедить пиво уже вдумчиво, как взрослые. За всё это время мимо прошла только одна старушка, не обратившая на меня никакого внимания. Мне всё больше начинало казаться, что в Белом городке нет вообще никого, кроме меня, продавщицы в сельпо и этой старушки. Чувство опьянения показалось мне странным, но приятным, и я открыл третью бутылку. Вскоре сидеть надоело, захотелось размять ноги, и я отправился бродить по посёлку и его окрестностям. Прогулка заняла час или чуть больше, но ничего интересного в Белом городке я так и не нашёл. Чтобы не опоздать к ужину, я часто поглядывал на часы и даже вернулся в лагерь немного пораньше. Пролезая под цепью на воротах, я понял, что уже почти совсем протрезвел, и подумал, что когда я вернусь в Москву, нам с Лёхой непременно надо будет раздобыть себе пива. Алексей тогда ещё не пробовал алкоголь, и мне нравилась мысль, что из нас двоих я стал первым, кто попробовал этот «взрослый» напиток.

***

Своё обещание познакомиться в лагере с симпатичной девчонкой я, как ни странно, выполнил. Я часто видел её сидевшей на лавочке и читавшей в одиночестве, совсем как я. На следующий день после моего успешного побега и возвращения я всё-таки решился найти её, подойти и познакомиться. Она читала Марка Твена, причём не известные всем «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна», а серьёзное, не детское произведение — «Янки при дворе короля Артура». На тот момент это была одна из моих любимых книг. Завязался разговор, и у нас быстро нашлись общие темы. Она тоже жила в корпусе с двухместными комнатами, и скучала здесь, как и я. К тому же, её звали Аня. Я чувствовал себя необычно. Она совсем не была похожа на нашу Аню, я бы даже сказал, что её внешность полностью отличалась. Светло-русые волосы, серые глаза, обрамлённые почти незаметными ресницами, и тонкие брови. Аня была высокой девочкой и, судя по импортным джинсам и футболке, далеко не из бедной семьи. В «Бригантине» тогда почему-то было достаточно много так называемых «мажоров», так что она не особо выделялась среди остальной публики. После нескольких совместных прогулок по территории лагеря я решил пригласить Аню пройтись до ПГТ и его окрестностей — и она с радостью согласилась. Само собой, в этот раз всё было очень пристойно и без пива, но меня не покидало ощущение, что если бы я предложил ей выпить по бутылке «Жигулёвского», она бы не отказалась. У нас складывались хорошие приятельские отношения. Спустя пару дней я предложил ей встретиться ночью, через час после отбоя, и пойти на пляж купаться. Её комната тоже располагалась на первом этаже, и всё, что от неё требовалось, — это подождать, пока соседка уснёт, и тихо выбраться во двор через окно. У реки оказалось прохладно, кругом пищали комары, вдобавок было темно — только луна отражалась в рябой воде. Аня, переодевшись в купальник в деревянной кабинке, вдруг засомневалась, стоит ли вообще лезть в воду. Тогда я заверил её, что это совсем не опасно, и добавил, что плаваю, как рыба, и могу переплыть Волгу туда и обратно три раза, а для убедительности соврал, что прошлым летом участвовал в юношеских соревнованиях по плаванию. Мы полоскались в Волге больше часа. Всё это время я посматривал, чтобы она не заходила в воду глубоко, но барахтаться у берега ей, похоже, нравилось больше, чем плавать, и, к счастью, мне не пришлось демонстрировать свои выдуманные умения. Когда мы уже шли к нашему корпусу, я спросил у Ани, почему она соглашается на мои авантюры. Ответ был очень простой: — Здесь столько скучных правил, прямо тюрьма какая-то, а не отдых! А с тобой мне весело. Я с грустью вспомнил о своей Ане. Наше веселье продолжалось ещё дней пять, но закончилось совершенно безрадостно. Возвращаясь после очередной ночной вылазки, мы вдруг увидели, что в палате Ани горит свет. Мы отошли подальше, я спрятался за углом, а ей ничего не оставалось, кроме как идти в свою комнату. Оказалось, что её соседка, встав по нужде среди ночи, поняла, что Аня куда-то пропала, и тут же сказала об этом вожатым. Они сбежались и уже готовились отправляться на поиски. Надо отдать Ане должное, меня она им не сдала, сказав, что гуляла одна. Почти сутки её не выпускали из корпуса, а в столовую она ходила под конвоем вожатых. Через день за ней приехали родители и увезли домой в Дмитров. Нам удалось мельком попрощаться, и у меня даже где-то до сих пор лежит её номер телефона, в спешке нацарапанный на обрывке блокнотного листа и вложенный в одну из старых записных книжек. Но после «Бригантины» мы ни разу не созвонились.

***

Наутро сразу после завтрака я взял ручку и тетрадь, уселся в холле на диван и принялся писать письмо домой, дедушке. Настроение у меня было упадническое. Я писал, что здесь отвратительно буквально всё: погода стоит мерзкая и холодная, купаться не пускают, кормят какой-то несъедобной дрянью, в душевых — только ледяная вода, из кровати торчат пружины, вожатые общаются на повышенных тонах, а все ребята кругом либо хулиганьё, либо по уму как пятилетки. Всё это было, разумеется, враньём, но я очень хотел, чтобы меня побыстрее забрали отсюда, поэтому моё письмо было пронизано глубокой драмой от первого до последнего слова. Когда я заканчивал, ко мне подошла вожатая и, выяснив, что я сочиняю письмо, попросила почитать. Вначале я отказал ей, заметив, что чужие письма читать нехорошо, но она очень просила и при этом так доверительно улыбалась, что в конце концов я сдался. При этом я честно сознался, что многое выдумал, потому что хочу, чтобы меня поскорее забрали домой. На тот момент вожатая казалась мне искренней и хорошей, и я был уверен, что она поймёт всё правильно. Но только начав читать, она вдруг изменилась в лице, разорвала моё письмо на клочки и швырнула их на пол, а затем сказала, что раз мне здесь так плохо, то они устроят мне весёлую жизнь. Я не стал уточнять, кто эти «они» и в чём будет заключаться «веселье», молча поднялся и ушёл в свою палату. В этот момент я уже точно знал, что я буду делать дальше. Во время обеда я незаметно стащил из столовой небольшую алюминиевую миску. Было бы подозрительно, если бы я попытался раздобыть лопату или совок. Я был уверен, что справлюсь и так. План был простой: сделать подкоп под забором из блоков, стоявших на бетонных опорах, и завершить свой отдых в «Бригантине» досрочно. Те дальние ворота, через которые мы ходили гулять в ПГТ, не годились: в эту щель точно не пролез бы мой чемодан, а я тогда почему-то решил, что он мне необходим и оставлять его здесь нельзя. Работа над подкопом заняла три дня. Я мог бы вырыть его и за один день, но нужно было, чтобы меня периодически видели в людных местах — после истории с Аней все вожатые были на взводе и пристальнее обычного следили за нами. Дело с подкопом шло легко, почва была песчаной и довольно-таки сухой. Место для него я выбрал за деревьями, которые плотно росли перед окнами моей комнаты. За ними меня совсем не было видно. Когда я понял, что подкоп уже достаточно широкий, наступила ночь побега. Вечером в отсутствие своего толстого соседа я собрал чемодан и задвинул его под кровать. За ужином я запихнул булку и яблоко в карманы шортов, потому что не знал, как будут развиваться события после того, как я окажусь за забором. Когда объявили отбой, и мой сосед наконец захрапел, я осторожно приоткрыл окно, спустил чемодан на землю и вылез наружу. Быстро переоделся в уличное, засунул пижаму в чемодан и тихо пошёл к забору. Мой подкоп оказался даже просторнее, чем надо: я без труда протолкнул чемодан и следом вылез сам, почти не испачкав одежду. Наконец я был на воле, но она встретила меня не очень дружелюбно. Я планировал дойти до Дубны, поспать там в каком-нибудь незаметном месте, а уже днём спокойно осмотреться и решить, каким образом я буду двигаться в сторону дома. Однако на дороге от Белого городка к Дубне не оказалось фонарей, стояла непроглядная темнота. На небе висел мутный молодой месяц, было облачно, а минут через двадцать месяц скрылся за тучами и начал накрапывать небольшой дождик. Тут же вспомнились дикие собаки, страшные беглые преступники и прочие недобрые существа, которые могли обитать в этих местах. Безрадостности этой ситуации добавил мой чемодан, ручка которого внезапно отвалилась. Следующие полчаса я угрюмо брёл по тёмной дороге, оступаясь на камнях и обнимаясь с чемоданом, ставшим как будто втрое тяжелее, и ругался сквозь зубы. И вот, когда казалось, что хуже быть уже не может, дождь хлынул в полную силу. Заброшенного жилья или какого-то другого укрытия рядом не было, ситуация стала выходить из-под контроля и становиться очень глупой. Я швырнул чемодан на обочину, уселся на него и стал думать, что делать дальше. И тут в буквальном смысле забрезжил свет — со стороны Белого городка, сверкая фарами, ехал автомобиль. Решив, что от этого уже точно не станет хуже, я вышел на середину дороги и помахал. Автомобиль остановился. Это оказался старый, видавший виды грузовичок, за рулём которого сидел крайне удивлённый водитель. Он спросил, как я здесь оказался, и я наврал ему, что гостил у бабушки в Белом городке, пока не узнал, что мама заболела. Бабушка запретила возвращаться домой в Дубну, и мне пришлось улизнуть тайком. Я собрал вещи и теперь иду пешком. А как ещё быть – ведь мама же заболела. Водитель, услышав такое, растрогался и спросил адрес. Я тут же ответил: — Улица Ленина, дом два. Я был уверен в том, что в каждом городе нашей необъятной родины обязательно должна быть улица Ленина, и дом номер два на ней точно найдётся. Правда, это здание запросто могло оказаться какой-нибудь конторой, заводом или вообще отделением милиции, и тогда это было бы провалом всей операции, но я решил, что разберусь с этим на месте, и сел в машину. По дороге я понял, что слегка не рассчитал свои силы, оценивая расстояние от лагеря до Дубны. Пешком я едва ли добрался бы туда даже к утру. На моё везение, водитель был уставший, поэтому особо ни о чём не расспрашивал, и мне не пришлось врать ему снова. Я пожаловался на отвалившуюся ручку чемодана, и пока мы стояли на железнодорожном переезде, он достал из бардачка алюминиевую проволоку и прикрутил её на место. Названный мной адрес он знал и, проехав по мосту через Волгу, вскоре остановился возле обычной жилой пятиэтажки. Распрощавшись с водителем, я зашёл в ближайший подъезд и поднялся на последний этаж. Выяснив, что чердак открыт, я тихо забрался туда и кое-как переночевал, привалившись спиной к чемодану. Утром я позавтракал булкой и яблоком, пересчитал все имевшиеся у меня деньги и отправился на станцию, спросив дорогу у первого попавшегося прохожего. У касс выяснилось, что на билет до Савёловской мне не хватает. Он стоил без малого три рубля, а в моём кармане лежал только бумажный рубль и горсть монет. Я ещё подумал тогда, что пиво в Белом Городке точно было лишним: если бы не оно, я бы уже шёл на платформу и садился в поезд до Москвы. Ехать зайцем было категорически нельзя. Попадись я контролёрам, дело могло дойти до милиции — и тогда у меня появилось бы множество проблем. Казалось, приключение подходило к концу, и я уже представлял себе не самый приятный разговор с дедушкой, которому собирался позвонить, когда найду отделение почты и телеграфа с кабинками междугородных телефонов, как вдруг я заметил проезжающий товарный состав. В советские времена почти на каждой товарной станции — и тогда мне это было уже прекрасно известно — имелся наблюдательный пункт, на котором снаружи висело подробное расписание прибытий и отправлений составов с указанием маршрута следования каждого вагона. Глядя на эту таблицу, я довольно скоро разобрался, на каком пути стоит состав, который мне нужен, во сколько он тронется и в какой именно вагон мне надо сесть. До отправления у меня оставалось два часа, чтобы пообедать в какой-нибудь столовой, забрать чемодан с чердака и раздобыть еды. В продуктовом я купил полкило «любительской» колбасы и три бутылки «Боржоми», украл две плитки шоколада и батон хлеба. А в спортивном магазине, находившемся по соседству, мне удалось стащить выкидной нож. Вернувшись на станцию, я, стараясь не попасться на глаза железнодорожникам, добрался до нужного состава. Вагон оказался очень удачным: с одной стороны, против хода движения, стояли какие-то ящики, а напротив лежали большие серые мешки с чем-то лёгким и мягким. Вначале я устроил себе на них лежанку, а потом ради интереса вскрыл один из мешков, и с огромным удивлением обнаружил, что внутри были письма. Я знал, что для перевозки писем по железной дороге существуют специальные почтовые вагоны, но факт оставался фактом. К тому же, адреса на конвертах подтвердили правильность выбора: Измайлово, Черкизово, Соколиная гора... Всё шло по моему плану. Состав тронулся вовремя, в пять часов вечера, но после этого довольно скоро остановился на какой-то станции и простоял там всю ночь, а утром я проснулся от того, что к моему составу прицепляли дополнительные вагоны. Дальше поезд следовал без остановок. Сначала я не хотел открывать чужие письма, но потом у меня закончился мой Генри Каттнер, и я всё-таки решил почитать что-нибудь ещё. В основном люди писали о чём-то бытовом и заурядном или поздравляли друг друга с праздниками, но иногда попадались интересные и забавные истории. В одном из писем парень, проводивший лето у бабушки, в красках и со всеми подробностями рассказывал своему приятелю, как подглядывал за девушками в местной бане, что он там увидел и как сильно ему потом влетело. В другом — алиментщик очень драматично раскаивался в совершённой измене и просился обратно к бывшей жене. В третьем письме скучавшая на Волге девушка писала своему парню, как ей тоскливо без него на отдыхе, красочно и многословно описывая рассветы, закаты и прочую природу, проявляя при этом недюжинный литературный талант. Судя по объёму текста, ей и впрямь было нечем заняться, но я с удовольствием дочитал и это письмо до конца. В трёх конвертах я обнаружил деньги, хотя отправлять купюры почтой было запрещено. Деньги я, конечно, присвоил. В нескольких письмах я нашёл фотокарточки: в основном они были обычные, но попалось и несколько фото не совсем приличного содержания. Меня особенно тронула эротическая фотосессия симпатичной молодой дамы с фотоаппаратом перед ростовым зеркалом. В письме своему мужчине она писала, что сделала эти снимки специально для него, сама проявила, сама напечатала и отправляет, чтобы он не очень сильно скучал по ней в своей долгой московской командировке. Я даже пожалел о том, что, среди прочих, мне под руку попался именно этот конверт. Ближе к ночи состав пришёл на промежуточную станцию, где снова отцепляли и прицепляли вагоны, после чего он долго стоял и тронулся только утром. К этому времени у меня закончилась вся провизия. Забравшись на ящики и высунувшись из люка в крыше вагона, я увидел, наконец, знакомую товарную станцию Черкизово и понял, что пора спрыгивать. В Черкизово состав не остановился, но солидно сбросил скорость и шёл на тихом ходу. Проклятая ручка чемодана оторвалась окончательно, я сунул её в карман и, забравшись на ящики, выставил чемодан на крышу вагона, потом вылез сам. Пинком скинул чемодан вниз, а затем спустился к рельсам и аккуратно спрыгнул на насыпь ровно напротив своего дома на Окружном проезде. Было пять утра. Я нашёл чемодан, со злости допинал его до низа железнодорожной насыпи, но потом всё-таки взял его в руки, и уже с ним добрёл до дома. Перед подъездом я немного посидел на лавочке и пошёл сдаваться.

***

Уже вторую неделю я сидел под домашним арестом: мне запретили не только выходить на улицу, но даже звонить по телефону. И всё равно дома было несравнимо лучше, чем в «Бригантине». Мне не нужно было вставать ни свет ни заря и торчать на линейке. Я читал сколько угодно, меня никто не третировал. Но самым прекрасным было то, что Аня уже вернулась из круиза, и ей разрешили навещать меня. Мои родные узнали о том, что я сбежал из лагеря только тогда, когда ранним утром я появился весь пыльный и с чемоданом без ручки. В «Бригантине» уже третий день знали о моём побеге, но побоялись ставить кого-то в известность, всё ещё надеясь решить проблему своими силами. Как я потом понял, подслушивая дедушкины телефонные разговоры, он устроил всё так, что руководство лагеря получило серьёзную выволочку, а директора — и вовсе сняли с поста. Из дома меня выпустили раньше, чем обещали. Я зашёл за Аней, и вместе мы отправились к нашему другу Алексею, с которым мне уже не терпелось поделиться историей о моём прекрасном побеге. Я был уверен, что он обзавидуется. Мы с Аней шли по Лечебной улице. И тут я увидел на другой стороне Рустама — приятеля из одной знакомой компании, куда входили ребята помладше. По улице шли люди, поэтому я чуть со стыда не сгорел, когда Рустам, заметив нас с Аней, вдруг сложил ладони рупором и прокричал на всю Лечебную: — О, Киныч, здорово, так ты в Москве?! Заебись! А нас тут, прикинь, Гриша Овчинников дрочить научил!