Последняя шпана тысячелетия

Дверь была, как обычно, не заперта. Студент сидел на кухне, играл на гитаре и пил пиво из чайника. Я повесил мокрую куртку на крючок, переобулся в тапочки и, перешагнув через спящего посреди коридора кота Трофима, уселся за стол. Студент протянул мне стакан. — Я хотел переждать дождь у нас в гараже, но почему-то не смог открыть дверь, — сказал я, наливая себе пива. — Да, там прогнила одна балка посередине, крыша просела. Вот я и поменял замок, чтобы туда никто не лазил. Мало ли что. Завтра сходим на стройку, найдём что-нибудь — заменим балку, — Студент извлёк из гитары минорный аккорд и добавил: — Ты сегодня какой-то особенно мрачный. Снова хандришь или что-то случилось? Я рассказал о том, что только что сделал. Студент возмутился: — Отшил Беллу? Да ты что! Почему? — Я понял, что не могу. В итоге я бы ей всё равно проговорился. Или ещё кто-нибудь бы сообщил. Она начала бы трахать себе мозги, а заодно и мне. Я решил, что лучше сделать это раньше, тем более что мы с ней ещё не... — Ну блин, ну Ник, — перебив меня, Студент поднялся со стула, поставил гитару к окну и накинул школьный пиджак. Мы вышли курить на балкон. — Ты же не будешь жить с этим вечно. Сколько можно отшивать хороших девчонок? К Белле, кстати, я и сам бы подкатил. Зря ты с ней так… Знаешь, — он как-то хитро покосился на меня, — я начинаю думать, что твой чёрный прикид, пентаграмма на шее и обитые железками сапоги — это траурный костюм. Только панихида что-то затянулась. — Это не траур, Студент, — я стрельнул окурком вниз и вынул из пачки вторую сигарету. — Прикид здесь ни при чём. Просто не могу забыть Аньку. И с Беллой разговор вышел не из приятных, она расстроилась. Я ещё зачем-то пытался изобразить, словно я до сих пор убит горем и, кажется, немного с этим перебрал. Испортил настроение сам себе. Студент, к счастью, не стал бодро уверять меня, что вскоре всё пройдёт и станет легче — только вздохнул, глядя на дождливый простор за балконом: — Ладно, скоро Зуй придёт. Я тут новую песню пишу, пойдём покажу, мне даже самому она нравится… Песня и правда получалась хорошая. У неё пока что был только один куплет и один припев, но Студент сказал, что раз мне она тоже по душе, он потом её допишет. Около семи пришёл Зуй и принёс ещё пива, которое мы продолжили пить, разливая по стаканам из большого алюминиевого чайника с деревянной ручкой. Пиво из чайника стало нашей традицией ещё с тех времён, когда нам приходилось прятать его от родителей, маскируя под чай. Теперь, по крайней мере здесь — в гостях у Студента — скрываться было без надобности. Его мама, женщина с нелёгкой судьбой, однажды разрешила обоим своим сыновьям иногда выпить немного пива. Несмотря на это обстоятельство, традиция сохранилась. А ещё из чайника наливать было удобнее, чем из канистры. Помимо пива, Зуй принёс две бутылки водки — правда, уже тайком, — поэтому в девять мы были почти совсем пьяные. Сидя на лестнице в подъезде, мы вместе придумывали оставшийся текст для новой песни, который Студент строчку за строчкой записывал в свою большую тетрадь. Время от времени мы заглядывали ему через плечо, стараясь разобрать косые буквы, и смеялись над тем, что у нас получалось. Примерно через час Студент заявил, что хочет спать, и мы с Зуем, покурив напоследок, пошли на остановку. По дороге Зуй сунул мне в карман непонятно откуда взявшиеся полбутылки водки, сообщив при этом, что он стащил несколько штук прямо из ящика при отгрузке продуктов в соседнем магазине. На остановке мы снова покурили, потом пришёл троллейбус, Зуй поехал домой, а я решил для начала зайти во двор рядом со школой и немного выпить там в одиночестве. Я сделал несколько глотков, убрал бутылку в сумку и вдруг вспомнил про Беллу. Студенту я говорить об этом не стал, но на самом деле я принял решение не продолжать с ней отношения, когда окончательно осознал, что она напоминает мне Аню. Вообще-то, они не были похожи, но когда Белла задумчиво подпирала щёку кулаком или вопросительно склоняла голову набок, я начинал видеть Аню, и это лишний раз бередило глубокую, никак не заживающую рану. Я легко оставил Беллу — между нами не случилось ничего серьёзного и меня не мучила совесть. Я был порядочно пьян, но в тот момент отчётливо осознавал, что поступил правильно. Меня охватило далёкое размытое чувство, будто бы я не совершил предательства и сделал всё совершенно честно. Сразу стало так хорошо и спокойно, что я даже решил непременно написать об этом в свой дневник. Я пришёл к себе на Окружной, изо всех сил стараясь казаться трезвым. Дедушка с бабушкой на кухне обсуждали отъезд родителей к родственникам в Саратов и не очень-то обратили на меня внимание. Я переоделся в домашнее, а потом меня, само собой, понесло курить на балкон. Чиркая спичкой о коробок нетвёрдой рукой, я по привычке посмотрел вниз и направо — и вдруг снова увидел горящее окно Аниной комнаты. До этой весны оно всегда было тёмным, но примерно три недели назад я заметил, что там стали включать свет. В первый раз я даже спустился во двор и простоял там с полчаса, ожидая, что за занавесками мелькнёт чей-то силуэт или хоть краешек тени, но так ничего и не увидел. На меня вновь навалились грусть и меланхолия, отчего я даже слегка протрезвел. Прикуренная сигарета погасла, а я всё стоял и снова гадал, кто сейчас может находиться в её комнате. Может, к её бабушке с дедушкой приехали какие-то родственники или друзья? А может, её родители решили устроить у себя ремонт и временно переехали сюда? Я вернулся в свою комнату, решив сегодня ходить курить только на лестницу. По дороге я взял из серванта самый большой винный бокал, открыл дедушкин бар и вылил туда чуть ли не всё содержимое одной из бутылок. И только уничтожив почти половину бокала коньяка, я наконец понял, что мне становится легче. Засыпал я в ту ночь с мыслью, что пора переехать к родителям, чтобы не видеть больше Анино окно.

***

Утром понедельника я, к своему удивлению, обнаружил Лёху, поджидавшего меня на пороге школы. Выглядел он хмурым и словно чем-то взволнованным. — Тебя чего в такую рань сюда принесло? — усмехнулся я, но он даже не улыбнулся в ответ. — Тебя жду. Есть серьёзный разговор. — Говори живее, а то у меня английский. Алексей вдруг разозлился: — Блять, да забей ты на свой любимый английский хоть раз в жизни! Вот вспомни, сколько раз я из-за тебя уроки в «вечёрке» прогуливал?! Сказал же, есть разговор. Пойдём на «школьное место». — Да что случилось-то? — спросил я, когда мы пришли. — Короче, слушай, Киныч, что вчера было, — Лёха достал из кармана пачку сигарет, выбил одну штуку и прикурил. — Я засиделся у Юльки, с мамой её чаёвничали. Где-то в полвосьмого вышел, иду домой по Ткацкой. И вот там, где перекрёсток возле «Союзпечати» и будки с мороженым, вижу: идёт какая-то женщина, а рядом с ней девочка в серой кофте с капюшоном. Я чуть не ёбнулся в обморок! Киныч, ты не поверишь. Анька вернулась! У меня в груди снова что-то сжалось, но я ответил Лёхе, что он просто обознался и что ничего такого, само собой, не может быть, по причинам, которые ему прекрасно известны. И вообще, зря он дёрнул меня с важного урока ради своих фантазий — теперь мне придётся объясняться с классной руководительницей. — Прошло полтора года, мы начали забывать её — вот и всё. Тебе просто что-то померещилось в потёмках. Я развернулся и уже хотел было возвращаться в школу, как вдруг Алексей добавил: — Они вошли в твой подъезд. Я застыл на месте, затем оглянулся. Алексей, сидя на изгороди, разглядывал молодую траву под ногами. — Слушай… Сейчас уже начало мая, на том перекрёстке вечером было светло! И зрение у меня хорошее, в отличие от тебя. Я думал, может, стоит их догнать. Но не стал. Решил вначале проследить, куда они пойдут, и сказать тебе. Это была она, Киныч. Я клянусь тебе!.. Я начал сопоставлять все факты, которые имелись на тот момент. Но Лёха не давал мне думать: — Она была в длинной серой кофте с капюшоном. Стройная, худенькая. Она даже как будто совсем не подросла. И походка — её! — А та женщина? — спросил я. — Не Надежда Петровна, — помотал головой Лёха. — Но мало ли кто? Она ей что-то говорила, Анька улыбалась… Да я как увидел, у меня всё детство перед глазами пронеслось. Я закурил, начиная сильно нервничать. Алексей шагнул ко мне и сказал вполголоса: — Киныч, мы же с тобой никогда не были на её могиле, даже не знаем, где она. Мы не видели её мёртвой. Нас никто не позвал на похороны. Её родные нас игнорируют, сколько бы мы ни пытались поговорить с ними. — Но Надежда Петровна сказала нам… — начал я, вспоминая тот давний короткий разговор, и осёкся. — Вот именно, она не сказала, что Аня погибла, — закончил Лёха. Я уже не был уверен ни в чём. Перебирал в уме все возможные варианты альтернативного развития событий, выбирая наиболее реалистичный. Какое-то время мы молча курили, будто стараясь привыкнуть к мысли, что Аня может быть жива, а потом Лёха сказал: — Только единственное, чего я не понимаю: если Анька вернулась, то почему она до сих пор не с нами? Как думаешь, может, она на нас злится? А с чего бы? Вздохнув, я погасил окурок об стену гаража. — Не на нас, Лёха. Боюсь, дело только во мне.

***

Тем же днём, в половине пятого я был на месте. Я устроился на лавочке, стоявшей в глубине моего двора, и стал ждать появления девочки в серой кофте с капюшоном. Я почему-то был абсолютно спокоен. Наверное, из-за того, что за день я успел прокрутить в голове все возможные последствия нашей встречи, не исключая, впрочем, и того, что эта девочка может оказаться вовсе не Аней. Наблюдая за своим подъездом, я просидел в раздумьях около трёх часов, и когда уже почти отчаялся, из-за поворота всё-таки появилась маленькая серая фигурка в капюшоне. Я сорвался с лавки, дёрнул входную дверь и влетел в подъезд следом за ней. В голове пронеслись сразу все продуманные мной варианты. Девочка шла по лестнице, и я ещё вспомнил тогда, что Аня всегда поднималась на свой третий этаж пешком. Дальше всё случилось за какие-то мгновения. Я помчался наверх, и она тоже побежала. Я догнал её на площадке между вторым и третьим этажами, перед окном, на котором кто-то из соседей устроил цветник, развернул к себе лицом и скинул капюшон. — Пусти! Да как ты смеешь хватать меня?! Аня, переводя дыхание, испуганно глядела на меня. — Я единственный, у кого есть полное право хватать тебя и делать с тобой что угодно, — процедил я сквозь зубы и тут же получил весьма ощутимую пощёчину. Я схватил её за руку и потащил вниз по лестнице. Она вцепилась в перила: — Отпусти, или я буду кричать! — Я быстро заткну тебе рот. Я продолжал тянуть её вниз, чувствуя, что она сопротивляется не в полную силу. Когда мы оказались на улице, она проговорила: — Куда ты меня ведёшь? Зачем?.. Я всё так же сквозь зубы ответил, что сейчас мы отправляемся ко мне на Щербаковскую и будем жить там долго и счастливо. Крепко держа её за локоть, я шёл быстрым шагом, и ей приходилось бежать, но через пару минут она попросила: — Подожди, отпусти, пожалуйста. Я сама пойду, только не тащи, умоляю. Я задыхаюсь — мне так нельзя. Она говорила уже спокойно, и я замедлил шаг. Мы неторопливо шли по Окружному. — Ты, Анечка, всегда любила преподносить сюрпризы, — я заговорил, тоже сбавив тон. — Они и впрямь были хороши, но последний — просто шедевр. — Что ты хочешь? — спросила она. — У меня есть план из трёх пунктов, каждый из которых будет выполнен. — Звучит страшновато… Я вздохнул: — Нет в этом ничего страшного. Это же я, Аня. Как я могу сделать тебе что-то плохое? — Ты напугал меня. — А почему ты от меня бежала? — А почему ты весь в чёрном? Это что, траур?.. — Считай, что так. После моего ответа она замолчала.

***

Я открыл дверь, пропустил её в квартиру и, скинув ботинки, сразу повёл её в спальню. Здесь я снял трубку телефона, положил рядом с аппаратом и велел ей раздеваться. Аня какое-то время молча стояла, повернувшись ко мне спиной, но потом всё-таки начала не спеша расстёгивать блузку. А когда я приблизился, тихо прошептала: — Пожалуйста, будь аккуратней со мной.

***

Мы сидели на кухне, разглядывая друг друга. Аня и впрямь почти не изменилась, только лицо стало как будто чуть более взрослым и серьёзным. Закурив, я разлил вино по бокалам и сказал: — Первый пункт выполнен. — Каким же будет второй? — спросила Аня, и её тон мне очень не понравился. — Откуда столько высокомерия, Анечка? — спросил я нарочито ласково. — Потому что ты не думай, что если я разрешила тебе сделать то, что ты сейчас со мной сделал, значит, так будет и дальше! Я знаю, что ты не один. Я два раза видела тебя на улице с этой твоей… девушкой с короткой стрижкой! Я даже не сразу понял, что она имеет в виду Беллу, с которой мы расстались как будто вечность назад, хотя это было всего лишь в пятницу. — Нет у меня никого, — сказал я. — Да не хочу я слушать это враньё! Ты же видел… — она запнулась, слегка покраснела и заговорила спокойнее. — Теперь ты знаешь, что у меня никого не было до тебя. А вот у тебя, наверное, была уже куча девчонок. — Только эта. Сама ко мне пристала, но я прогнал её. И между нами ничего не было. — Опять ты врёшь!.. Ты хотя бы не говори… Я перебил её: — Маленькая ревнивая дура. Не собираюсь ничего говорить, сама увидишь. Я встал, принёс из спальни свой дневник и, раскрыв на нужной странице, положил перед Аней на стол. — Читай, — велел я. — Вот с этих строк и до конца. Она взглянула на указанные мною слова — «Аня погибла», — потом растерянно посмотрела на меня. — Приступай. А я пока налью нам ещё вина. Мне показалось, что она хотела что-то сказать, но потом передумала. Вначале Аня внимательно вчитывалась в написанное, но спустя несколько страниц стала пробегать их взглядом по диагонали, перелистывая одну за другой. В этом толстом блокноте, помимо прочего, были описаны почти все события последних полутора лет, записанные моим убористым почерком. Пока Аня читала, я про себя радовался, что не имел привычки писать сюда про свои связи с девушками, как романтические, так и не совсем. Вообще-то, их было всего три за всё это время, но Ане точно было бы неприятно читать это. Место на страницах моего дневника, кроме прочего, досталось только Белле, и то лишь благодаря тому, что мы расстались, так и не завязав серьёзных отношений. Аня читала около получаса, а я молча курил сигареты одну за одной, наблюдая за ней. Потом она допила оставшееся в бокале вино, закрыла блокнот и отодвинула его от себя. — Не надо было мне это читать до конца, — вздохнула она. — Я, наверное, и правда маленькая ревнивая дура. Всё стало ясно и так, когда ты положил его передо мной. — Что ж, второй пункт выполнен, — сказал я. — И каким будет третий? Я снова наполнил наши бокалы. — Сейчас ты расскажешь мне всё, что случилось за то время, пока мы считали тебя мёртвой. Аня сделала несколько глотков и задумчиво уставилась в свой бокал. Она долго молчала, а потом наконец начала говорить: — Последнее, что я помню перед падением, — это то, что меня заметили милиционеры. Я так разволновалась, что потеряла контроль. Лестница была мокрой, и я сорвалась. Я пролежала в коме три дня, и никто тогда не мог сказать моим родным, очнусь я или нет. Представляю, каково им было… Когда я пришла в себя, выяснилось, что, помимо прочего, у меня серьёзная травма позвоночника. Врачи сказали, что я вряд ли буду ходить. И началось: одна больница, потом другая, третья — и так до тех пор, пока не вмешался твой дедушка. Я слушал её, страшно злясь на себя и на Алексея за то, что мы так легко поверили словам Аниной мамы, а заодно и на дедушку, который, как теперь выяснилось, знал всю правду и молчал полтора года. Аня тем временем рассказывала, как мой дед через своих знакомых нашёл для неё какого-то «кремлёвского» хирурга, и как она очень долго жила в санатории, передвигаясь на инвалидной коляске, и ждала, пока хирург освободится. Потом была операция, после которой Аня всё-таки смогла сперва просто чувствовать ноги, а затем и ходить. Потом — реабилитационный центр, находившийся где-то в Литве. Так для Ани прошли эти полтора года. — Даже не могу представить, каково тебе пришлось, — сказал я, когда она закончила. — Но ведь ты могла представить, каково было и нам с Алексеем. Мы всё это время не могли отделаться от мысли, что это мы виноваты. Ладно мой дедушка. Но тебе самой — ни разу не пришло в голову хотя бы намекнуть, что ты жива? А, Анечка? Она опустила голову. — Я сама попросила их всех ничего тебе не говорить, — ответила она тихо. — Если бы ты узнал правду, ты бы меня разыскал, я это знаю. Но я не хотела, чтобы ты видел меня такую… Беспомощную, жалкую. Страшную, уродливую, отвратительную… Я же не знала, смогу ли снова ходить. Я была там, а ты бы оставался здесь. У тебя тут жизнь, и учёба, и друзья, и… вдруг появился бы кто-то ещё! Понимаешь? Если бы мы оставались на связи, даже по телефону, я бы вечно думала, что ты врёшь мне. Я бы ревновала и мучилась, а ты бы заверял меня, что у тебя никого нет, и ты будешь ждать, пока я поправлюсь. Я бы сходила с ума от неизвестности, а ты — от чувства вины. Так было бы хуже всего. Я не могла это допустить и ждала, чтобы всё закончилось. И вот, теперь мы здесь. И у тебя есть этот дневник... Прости меня. — Хорошо, — я заставил себя кивнуть, хотя внутри всё кипело от какой-то невнятной обиды. — Я понимаю и принимаю то, что не должен был видеть тебя в таком состоянии. Но потом-то? Сколько ты уже тут? Месяц есть? — Налей мне ещё, — попросила Аня, пододвигая бокал. — Я собиралась встретиться с тобой в первые дни, но сначала как-то не решилась… а потом увидела тебя с той девушкой, — она снова вздохнула. — На самом деле в Литве было довольно хорошо. Всякие тренажёры, упражнения, витамины, меня постоянно осматривали врачи. Я сначала просто ходила, а потом смогла даже бегать. Меня там починили. Но… как будто не до конца. У меня волосы сильно поредели, синяки под глазами до сих пор не проходят. Тогда я была страшная, как пугало. И даже сейчас… А та девушка с тобой — она нормальная, здоровая… красивая. — Аня, — я потянулся через стол и взял её за руку. — Ты очень красивая. Я не буду врать и нести сентиментальную чушь вроде того, что я всё то время якобы чувствовал, что ты жива и поэтому не завёл никаких отношений. Нет, я был уверен, что ты погибла. И хотел как можно скорее тебя забыть. Но ничего не вышло. Есть множество девочек — красивых, весёлых. Может быть, даже дерзких, умных и смелых, как ты. Но они мне не нужны. У Ани по щекам катились слёзы. — А знаешь, — сказала она, — я однажды целый час наблюдала за тобой из окна в подъезде. Это был первый раз за полтора года, когда я тебя увидела. Я тебя сразу узнала, хотя ты отпустил длинные волосы и сменил стиль одежды. Вы с Лёшей тогда сидели на лавочке перед подъездом, что-то обсуждали, смеялись. Я жалела, что не могу слышать ваш разговор. Мне очень хотелось выйти к вам, но я не смогла решиться. Потом поднялся ветер, стемнело, и вы куда-то ушли, — она улыбнулась: — Я даже пропустила урок, на который шла. Я проговорил: — Девочка целый час наблюдала за мной, стоя у окна, а потом всё разбилось, сломалось внутри меня, разлетелось на части. — Что это? Это ты придумал? Или это из чьей-то песни? — Это из одной песни The Cure. Там есть такие слова: «Girl at the window looks at me for an hour, then everything falls apart». Я одно время постоянно слушал эту кассету. — Поставишь мне? Я ведь даже не знаю, чем ты сейчас увлекаешься. И не знаю толком, что у вас творилось тут всё это время. — Ты же читала дневник, — напомнил я. Аня пожала плечами: — Это всего лишь слова на бумаге. Расскажи лучше сам. — Хорошо, расскажу. Только музыку поставлю. Этот альбом будет хорошим сопровождением для моей истории. Даже название подходит. Я сейчас. Я сходил в комнату за магнитофоном и кассетой The Cure «Pornography» и вернулся на кухню. Но прежде, чем нажать на «play», я открыл свой дневник на последней записи, положил его перед Аней, дал ей ручку и сказал: — Пиши вот здесь: «Я вернулась». Аня написала: «Я вернулась. Мы снова вместе». А потом я снова закурил и начал рассказывать.