Последняя шпана тысячелетия

Ровно в пять мы с Лёхой встретились возле входа в школу. Пару дней назад он позвонил мне и настойчиво попросил о встрече именно там, добавив, что у него есть для меня огромный сюрприз. Мы пожали друг другу руки и зашли в школу. Пока мы поднимались по лестнице, я поинтересовался, что именно за сюрприз меня там ждёт, но Лёха только проговорил: — Погоди, сейчас сам всё увидишь! Мы добрались до пятого этажа, прошли мимо кабинета музыки, физкультурного зала и остановились перед воротами, за которыми лестница вела ко входу на чердак. Алексей достал из сумки ключи, снял замок и, повернувшись ко мне, спросил: — Теперь ты понимаешь, Киныч, что за сюрприз? Я кивнул. Мне было понятно уже всё, кроме одного — откуда у него эти ключи. Мы поднялись ко входу на чердак. Сняв ещё один замок, Алексей открыл дверь со словами: — Ну, добро пожаловать! Я молча прошёл внутрь. Всё выглядело каким-то странным. Наш родной и знакомый школьный чердак, который прежде был большим и просторным, вдруг уменьшился, словно его кто-то заколдовал. Нас встречали узкие обветшавшие деревянные настилы, растрескавшиеся лесенки, затянутые паутиной слуховые окна. Затворив дверь, я обратился к Алексею: — Кажется, раньше тут было больше места. Чудно̀е ощущение. Кстати, где ты взял ключи? Мы не спеша пошли по деревянному настилу. — Да это мой новый заказ, — ответил Лёха. — Случайно получилось. Уже через неделю моя бригада заезжает. Будем менять кровлю, уберём вон тот здоровый бак от допотопной системы автономного отопления. Ещё кой-какую реконструкцию проведём. В общем, работы много, платят средне, но я не мог не взять, ты же понимаешь. Мы остановились у дальнего слухового окна, где всё ещё стояла та самая старинная парта, за которой мы собирались делать уроки в далёком восемьдесят втором году. — Ну как тебе? — Алексей улыбался. — Надеюсь, ты в шоке. Знаешь, я посчитал, сколько мы тут не были. Двадцать пять лет. И похоже, после нас на сюда мало кто залезал, — он достал из сумки две бутылки вина и бутылку виски и поставил на парту. — Ну что, давай выпьем за наше детство? Оно было сложным, иногда даже опасным, но абсолютно счастливым. Когда я оказался здесь пару дней назад, вспомнил всё так отчётливо, в подробностях, словно это было вчера. Я принял у Лёхи два стакана, которые он извлёк вслед за бутылками, и полез в сумку за штопором. — Да, — согласился я, — мы и правда были счастливы, несмотря ни на что. — И даже вопреки. Я вижу, как растёт моя дочка… У их поколения всё совсем иначе, а у нас были настоящие приключения! — Лёха налил себе виски и плеснул вина в мой стакан. — Ну что, за наше счастливое детство, какого больше, похоже, ни у кого не будет! Мы чокнулись, выпили. Я спросил: — А помнишь, как я сказал, что детство кончилось? — Помню, конечно. В Черкизово. Ты тогда на нас всех хандру нагнал. Я поднял бокал: — Так вот, сегодня мы можем с ним окончательно попрощаться. Его небольшая часть сохранилась здесь, но скоро и тут всё поменяется. И ломать остатки нашего детства будешь лично ты. — Опять ты за старое, Киныч. Ты не меняешься. И твоя хандра — всё та же. Хандра и Киныч, как Партия и Ленин — близнецы-братья! — Я не хандрю, — возразил я. — Даже если всё однажды разрушится, детство не исчезнет окончательно. Ведь мы с тобой всегда будем его помнить. Мы чокнулись во второй раз, выпили и закурили. И тут до нас донеслись знакомые звуки — словно кто-то невидимый шёл по деревянному скрипучему настилу. Лёха улыбнулся: — А вот и наш призрак, которым ты меня тогда пугал. Узнал нас и явился. Наверное, ему было скучно тут без нас. Двадцать пять лет, Киныч… А если серьёзно, я до сих пор не могу понять, что это за звуки и откуда они берутся. — Я тоже. Причём ты вспомни, сколько чердаков мы с тобой повидали. Такого больше нигде не было. Это школьный призрак, точно говорю. А ты ведь его отсюда выселишь, Лёх. Давай за него. — Давай. Эх, где же он теперь жить-то будет… Выпив за призрака, мы пришли к выводу, что он, скорее всего, поселится в Измайловском парке и будет по ночам пугать припозднившихся посетителей. Мы закурили, Лёха снова разливал по стаканам, а я задумчиво смотрел в слуховое окно. Летнее небо было ясным, и я вспомнил июнь девяностого года, когда я был на этом чердаке в последний раз. За спиной снова раздался мерный скрип дощатого настила, а потом мы вдруг услышали знакомый голос: — Эй, ребятня, знать, снова на чердак забрались? Ну что, пойдёмте к директору! Лёха чуть не выронил бутылку, я вздрогнул и резко обернулся. Перед нами стоял наш учитель физкультуры, порядком постаревший за прошедшие годы. Мы хором выпалили: — Здравствуйте, Анатолий Борисович! Физрук ухмылялся: — Знать, помните старика. Я-то вас сразу узнал, ещё когда из окна учительской увидел. Вас поди забудь... Вы в детстве были до того безобразными ребятами, что я и представить не мог, что с вами произойдет, когда вы подрастёте. Но я рад, что у вас всё хорошо. По вам видно. Мы ответили, что тоже рады его видеть. Алексей предложил ему выпить с нами, но учитель отказался, напомнив нам о том, что никогда не пил и не курил. Тогда мы, в свою очередь, поинтересовались, как дела у него. Само собой, Анатолий Борисович уже давно не преподавал физкультуру. Теперь он занимал должность заведующего учебной частью. Из очень немногочисленной старой гвардии в школе, кроме него, остались ещё наша учительница французского, которая сейчас работала секретарём, и учительница музыки, до сих пор ведущая уроки в младших классах. А все остальные давно ушли. Немного помолчав, он поинтересовался: — А у Ани как дела? Или вы больше не общаетесь с вашей зачинщицей приключений? Я поставил стакан на стол и достал телефон. — Ну как же мы можем не общаться? Вообще-то, она моя супруга. Просто сейчас она снова в горах, поэтому не приехала сюда вместе со мной. Только через две недели вернётся. Хотите, я фотографии покажу? Анатолий Борисович с лёгким удивлением проговорил: — Супруга! Надо же. Хотя у вас всё к тому и шло. Покажи, пожалуйста, фотографии. Она любит спортивный туризм? Это очень хорошо. Я включил телефон и открыл страницу Ани «ВКонтакте». — Она не совсем турист. Она инструктор. Вот, смотрите. Это она на Белуху группу ведёт. А ниже сборы в Гималаях. А это её наняла компания каких-то офисных девочек, которые решили подняться на Эльбрус. Одну из них Аня тащила на привязи до вершины. — Вот это дело, — физрук с интересом разглядывал фотографии. — А мы с супругой когда-то вместе на Эльбрус поднимались… Игорь, а почему ты не с Аней? — Ну надо же иногда друг от друга отдыхать. — Тоже верно. Мы ещё немного побеседовали, стоя возле старинной парты, потом Анатолий Борисович сказал, что не хочет нам больше мешать вспоминать детство, и собрался уходить. Напоследок он добавил: — За все сорок девять лет моей работы в этой школе таких как вы, Дудукин и Никитин, больше не было, — он хмыкнул, внимательно глядя на нас, и покивал будто сам себе. — Слава богу, что у вас троих всё хорошо сложилось, ребята. Бывайте. Почему-то после его ухода говорить о детстве уже не получалось. Мы молча курили, присев на край пыльной парты, и продолжали пить. — Дай мне телефон, я ещё немного её фотки полистаю. — попросил Алексей. — Сто лет Аньку не видел. — Держи. Ты что, до сих пор не подписан на неё? Как так вышло? Алексей поморщился: — Да ты же знаешь, я терпеть не могу все эти глупые соцсети. И вообще. У меня интернет только для работы. Он задержался на фотографии, сделанной на фоне двух снежных вершин. Аня, в футболке и тёмных очках, улыбалась со снимка, салютуя жёлтой кружкой, от которой шёл пар. Под ногами у неё крутилась чья-то хаски. — Время-то летит… — Лёха вздохнул. — Мы с тобой взрослеем, а она как будто нет — почти такая же, как была в детстве. Почему так? — Наверное, в том центре реабилитации в Литве что-то напутали, — хмыкнул я. — И вечно её нет, — посетовал Алексей, возвращая мне телефон. — Сколько раз я звал вас двоих? А она постоянно в своих горах пропадает. Неужели ей было мало наших приключений? Да и тебя теперь хрен вытащишь из твоего Зеленограда, а ведь мы с тобой полгода не виделись. Не хочу тебя сейчас отпускать! Пойдём в какой-нибудь кабак — и продолжим, а? Ну, чего замолчал? О чём думаешь? — О том, что уже через неделю ты начнёшь ломать чердак. — Ладно, — ухмыльнулся Алексей, — вот что я скажу тебе. Я не буду ломать наше детство, понял? Я буду его чинить и обновлять, чтобы оно не обветшало совсем и не было таким грустным, как сейчас. Сделаю ремонт в жилище призрака, может, он и останется. Не кто-то там, а лично я заново построю эту часть нашего детства. Так годится? — Так — годится. — Ну тогда пойдём. Алексей слез с парты, убрал полупустые бутылки и стаканы обратно в сумку и пошёл к выходу с чердака. Я же, понимая, что скорее всего, последний раз стою в этих достопамятных стенах, немного задержался и вдруг заметил на полу возле слухового окна что-то небольшое и светлое. Я подумал, что этого, скорее всего, не может быть, но всё-таки поднял и открыл знакомый блокнот, исписанный мелким почерком от начала и до конца. Это был мой дневник — тот самый, который я когда-то давал читать Ане и в котором запечатлел множество событий школьных лет. В июне девяностого года я пробрался на чердак и с досады запустил им в темноту: меня тогда, несмотря на все просьбы и уговоры, всё-таки выставили из нашей родной школы, и мне пришлось заканчивать учёбу в другой. Подобрав свой дневник, я понял, что здесь, скорее всего, и правда никого не было все эти двадцать пять лет. Я смахнул пыль с обложки, положил свой блокнот в сумку и в этот момент решил, что я, как и Алексей, тоже восстановлю наше детство. Я напишу его заново. Тем более, что теперь у меня в сумке лежит подробная хроника тех лет, к которой я смогу обратиться в случае, если не смогу что-то вспомнить. Я ещё подумал тогда, что начну оттуда, где всё началось. С этого самого чердака. С момента, когда мы втроём пытались выбраться отсюда, но у нас не получилось снять дверь с петель.