Последняя шпана тысячелетия

В Черкизово жили звери. Когда я был подростком, Москва делилась не на административные округи, как сейчас, а на районы. Наш назывался Первомайский, в народе — просто Измайлово. С одной стороны от нас находился район Перово, а с другой — Куйбышевский, в котором располагалось то самое Черкизово, где жили звери. Людьми их можно было назвать только с большой натяжкой. Наши, конечно, тоже дрались, но при этом они не теряли человеческий облик. Если противник был повержен и больше не мог сопротивляться, всё заканчивалось. Бились у нас по-всякому: компания на компанию, школа на школу, кто-то против кого-то. Нас с моим другом Алексеем иногда звали на массовые сходки, потому что Лёха сам по себе мог очень недурно надавать кому-нибудь тумаков, а уж если мы были с ним в паре, нас было практически невозможно одолеть. Я никогда не был силён в рукопашном бою и не умел драться без какой-нибудь дубины или ножки от стула, но уж если подобное оружие попадало мне в руки, моему оппоненту лучше было бежать. Ещё я был очень злой на язык и мог случайно нарваться и огрести. Зато потом я обязательно мстил: вооружался, отлавливал обидчика там, где ему никто не поможет, и «отоваривал». Однажды у нас с Андреем по прозвищу Емеля вышла целая эпопея, тянувшаяся около месяца. Причиной послужило то, что я при нём нелестно высказался об учителе, которого он очень уважал, и Емеля поколотил меня в школьном туалете, где само собой, не нашлось никакого оружия. Через три дня я выловил Емелю возле его подъезда и избил штакетиной так, что он потом до конца недели не ходил в школу. После этого уже он внезапно настиг меня на нашем «школьном месте». И так далее. Когда в очередной раз настала моя очередь мстить, я, вооружённый ножкой от стула и очень злой, пришёл в туалет на четвёртом этаже школы, где Емеля курил после уроков. Тут случилось непредвиденное: мой враг заговорил. До этого он всегда молчал или цедил сквозь зубы что-то типа «Сволочь!», «Ну, давай, бей!» или «Всё равно потом урою!». Но сейчас он говорил внятно и членораздельно. И суть его речи была в том, что пора бы уже заключить мир. Он так устал от нашей вражды, что даже если я его сейчас изобью, он не будет делать то же самое в отместку. Сначала я подумал, что он сказал всё это только для того, чтобы я бросил ножку от стула, а потом он накинется на меня. Но я всё же согласился и положил своё оружие на раковину. И тут случилась вторая неожиданность: Андрей слез с подоконника и протянул мне руку, а после этого заявил, что пусть лучше мы будем добрыми приятелями, чем заклятыми врагами. И если вдруг мне понадобится помощь в чём-то, я могу к нему обращаться. Так закончилась наша вражда, и я знаю ещё немало подобных историй. Но обитавшие в Черкизово звери подходили к делу иначе. Ребят, которым не повезло их повстречать, потом буквально собирали по частям в больнице. Двоих наших, решивших погулять в районе Института Физкультуры и гостиницы «Измайловской», встреча с компанией из Черкизово довела до реанимации. У одного был открытый перелом предплечья и разбитая селезёнка, у второго — перелом челюсти и костей черепа. Ещё один парень из наших пошёл провожать свою подругу к бабушке, которая жила в Черкизово. Там на них напали местные. У парня — перелом голени и черепно-мозговая травма, а девочку затащили в подвал, долго насиловали, а потом били до тех пор, пока она не потеряла сознание. У неё было сломано четыре ребра и раздроблена кисть руки. А в Измайловском парке незнакомые ребята пристали к одному нашему приятелю, предлагая купить у них булыжник. Когда он попытался от них отвязаться, они избили его до полусмерти. Очередной печальный итог — черепно-мозговая, переломы, разорванная печень. Мы стали слышать о таких случаях всё чаще. Происходили они в основном в районе Щербаковской, на Семёновской, в Измайловском парке — в общем, вдоль маршрута трамвая №11, соединявшего наши районы. В кварталы «черкизня» не углублялась, потому что там можно было встретить большие компании, а сами они собирались группами по четыре-шесть человек, чтобы не привлекать лишнего внимания. С собой они всегда имели кастеты, реже — цепи и ножи. Они добивали, увечили и издевались над своими беспомощными жертвами, отнимали деньги, иногда снимали понравившуюся одежду и обувь. Может быть, эти звери ездили не только к нам, но наши перовские и гольяновские соседи о них не слышали. Похоже, это была участь только нашего района. Однажды, устав это терпеть, наши измайловские собрались огромной компанией, пришли в Черкизово и отомстили. Но зверей это не остановило. Наоборот, началась страшная война между двумя районами, и весной девяностого года она перешла в особо острую фазу.

***

Родители Ани жили в Черкизово. Тем летом я велел ей переехать к деду с бабушкой насовсем. Аня сказала, что уже делает это, постепенно перенося к ним вещи. Я похвалил её: — Молодец, Анечка, спасибо. А то мне с каждым разом всё страшнее провожать тебя к родителям и встречать возле твоего подъезда. — И не надо тебе туда, — ответила Аня — Ты мне нужен целый и невредимый. В её голосе был страх. Всего пару дней назад мы с ней шли ко мне из гаража, и возле табачной палатки на перекрёстке Щербаковской и Фортунатовской заметили незнакомую компанию. Я тогда решил, что лучше обойти их стороной, взял Аню за руку и потащил за собой, чтобы пройти к моему подъезду через дворы. А на следующий день я узнал о том, что кто-то снова отправился в больницу — и всё это случилось на Щербаковской во дворе моего дома. Это была уже не какая-то абстрактная опасность и не вражда, но что-то, касающееся лично меня. Война не просто пришла в мой район, в котором больше не было безопасно, она пришла прямо под окна моего дома. И тогда я решил, что должен не только убегать от подозрительных компаний, надеясь, что в этот раз пронесёт, но и драться, выгонять и наказывать подонков. И защищать свою Аню.

***

После очередной серии набегов «черкизни» по всем местным компаниям «кидался клич». Это делалось так. Выбирали людей, которые были в нормальных отношениях с большинством местных — три-четыре человека. Они обходили все компании, рассказывая о новой череде разбоев и увечий, и предлагали отправиться всем нашим районом в Черкизово и бить их там без разбора, пока не надоест. В итоге собиралось человек тридцать-пятьдесят, хотя иногда случалось и больше. Все были вооружённые и очень злые. Толпа направлялась в Черкизово через фабричную железную дорогу. Сама «черкизня» через неё никогда к нам не ходила, потому что рядом стоял наш гараж, где почти всегда было полно народа. Поэтому этой дорогой шли только наши и только за одним: встретить побольше «черкизни» и отомстить. Однажды мы с Алексеем решили принять предложение и присоединиться к этой огромной озлобленной орде. Аня была очень напугана. — А если с тобой там что-то случится? Если тебя покалечат? Игорь! — Не бойся, — говорил я. — Нас много. Мы вооружены и нас там не ждут. Я буду в порядке, обещаю. Я совсем не волновался. Дело, пожалуй, состояло не только в том, что я озвучил Ане, но ещё и в том, что я чувствовал: мы поступаем правильно, «черкизня» должна быть наказана. — Только сдержи обещание! — сказала Аня напоследок. — И за Лёшей присмотри… Это ты хитрый и аккуратный, а он-то псих ненормальный. — И с ним тоже всё будет хорошо, — пообещал я.

***

Походы были кошмарны. По дворам шла толпа озлобленных людей с кастетами, арматурой и цепями и молотила смертным боем абсолютно без всякого разбора вообще всех, кто хоть как-то был похож на «черкизню». Редко кому-то удавалось убежать от нас — они могли предупредить других, и тогда те тоже скрывались, по дороге предупредив следующих, и так далее. Поэтому попытки сбежать наши пресекали почти всегда. Во время первого похода мы, перебравшись через фабричку, прочесали все дворы — и дошли до Преображенской площади. Второй поход, в котором участвовали мы с Алексеем, завершился в районе метро Щёлковская, что было уже как бы и не совсем Черкизово, но для нас это не имело значения. Основная задача заключалась в том, чтобы нагнать на зверей ужас, и это всегда получалось. Какое-то время после нашего визита они к нам не лезли, но потом это начиналось снова. Далее опять следовал карательный поход, бойня — и всё по кругу. Так и жили.

***

Сам я с черкизовскими повстречался всего дважды. Первый раз — на той самой фабричной железной дороге. В самый разгар замечательного лета девяностого года, когда Лёха уехал с мамой на отдых, а мы с Аней остались в Москве, ко мне привязался наш приятель Николай. Он был из того класса, в который я попал, оставшись на второй год. Человек он был неплохой, к тому же большой любитель выпить и покурить, так что его компания мне вполне подходила. Как-то раз он признался мне, что совершенно не умеет драться и очень комплексует из-за этого. Коля даже отыскал учебник по самбо, но в одиночку, само собой, тренироваться у него не получалось. — Слушай, Киныч, — сказал он, неловко отведя глаза. — На фабричке есть заброшенный долгострой. Может, наберём бухла и сигарет, поднимемся туда на крышу и попробуем вдвоём, а? Идея показалась мне забавной и весьма полезной, и я согласился. Тем летом мы по два-три раза в неделю поднимались на крышу с ним и с Аней для наших тренировок. Вскоре дошло до полного контакта. Однажды Коля свернул мне нос, как-то раз я сломал ему зуб. Всякий раз мы возвращались с нашей стройки уставшие, побитые, с синяками, но очень довольные. А потом всё стало происходить ещё и под музыку. Я нашёл работающую лампочку на верхнем этаже стройки; из найденного там же провода мы соорудили от неё удлинитель, принесли и подключили магнитофон. И вот солнце светит, из динамиков на полной громкости звучит какой-нибудь Моторхед, Хэллоуин или Кинг Даймонд, а мы с Николаем бьём друг друга и швыряем об бетонные плиты, периодически устраивая перекуры и прикладываясь к нашим бутылкам. В общем, красота. Аню всё это очень веселило. Она комментировала происходящее, смеясь над нами в голос: — Давайте, к бою! Вперёд, легионеры! В итоге Аня стала кем-то вроде рефери. Когда она понимала, что мы явно перегибаем палку, подходила к нам и кричала: — Брейк! А ну-ка, всё! Перекур! Давайте пить за ваше боевое искусство. Однажды после наших очередных упражнений мы вышли со стройки на фабричную железную дорогу и, как обычно, двинулись в сторону Борисовской улицы. Но тут мы увидели, что по полотну узкоколейки нам навстречу не спеша идут трое чужаков, на вид старше нас. По ним было видно, что они тоже не совсем трезвые. Я велел Ане отойти подальше и не приближаться, а сам в сопровождении Николая пошёл к ним. Самый длинный из них гаркнул: — Стоять, измайловские! Вы что здесь делаете? Я, как обычно, решил попытаться уладить всё миром и «включил дипломатию»: — Парни, погодите. Здесь не Измайлово, но и не Черкизово. Сейчас мы на границе двух районов. К тому же, мы уже давно друг к другу не наведывались. Всем известно, что худой мир лучше доброй ссоры. Давайте вы пойдёте своей дорогой, а мы — своей. И я потом нашим скажу, что встретил ребят из Черкизово, мы поздоровались, обсудили новости и разошлись. Высокий парень, который явно был главным, выслушал меня и замолчал на какое-то время, глядя в землю, хмурясь и почёсывая лоб. Я же тем временем присмотрел очень подходящий кусок арматуры. Просто так, на всякий случай. Возле стройки этого добра валялось в избытке. Подумав, он согласился с тем, что я говорю дело: пусть и впрямь пойдёт слух, что сегодня на границе между районами произошло перемирие. Напоследок он попросил у меня пару сигарет. — Угости нас — и разойдёмся, — сказал он. — Конечно, нет проблем, — я полез в карман за пачкой, но тут Коля, который всё это время тихо стоял в стороне, внезапно всё испортил. Опередив меня, он швырнул на железнодорожное полотно пачку «Астры» со словами: — Бери сам. Тут как раз пара штук для тебя осталась. И тут началось. К счастью, оказалось, что эти ребята были всё же пьянее нас. А ещё — регулярные занятия на крыше стройки принесли хорошие результаты. Для того, чтобы обратить их в бегство, нам понадобилось, по моим ощущениям, минуты две, не больше. Я выкинул арматуру и принялся отряхиваться. Аня ощупывала набухший синяк у меня на лбу и спрашивала, не пострадал ли я. Тем временем Николай добивал последнего, оставшегося в зоне доступа. Высокий парень, стоя на расстоянии метров десяти от нас, прокричал: — Да кто вы, блядь, такие?! Коля, отвесив пинка последнему из них, крикнул в ответ: — Мы Колян и Киныч! И вам с нами лучше не встречаться! Я поднял пакет с бутылками и магнитофон, и мы пошли, наконец, в сторону Борисовской улицы. Мы с Аней молчали, Николай всё тараторил о том, что он теперь настоящий боец, и что мы круты, и как хорошо, что мы придумали эти тренировки. В итоге Ане это надоело. — Коля, заткнись, — процедила она сквозь зубы. — Ты просто мудак. — Это ещё почему? — Потому что не нужно было с ним расшаркиваться и представляться, а просто сказать, что это не его собачье дело. Ты же Игоря сдал! Колянов повсюду много, а Киныч только один. А если они его найдут, чтобы отомстить? И меня вместе с ним. Боец он… Кретин! В итоге никто нас не искал, но этот случай всё-таки получил очень дурное продолжение. И если бы не одна старушка, жившая в доме Студента, которая очень вовремя решила выйти подышать свежим воздухом, эти истории, вероятно, было бы некому записывать.

***

Дело было тем же летом, в конце августа. Я сидел дома и гонял гаммы на гитаре, но тут позвонил Студент и позвал в гости. Его мама и старший брат уехали на дачу в Игуменку на все выходные, квартира оставалась в его полном распоряжении, и он решил собрать гостей. Он сказал, что если мы с Аней желаем присоединиться, с меня пиво. Я ответил, что мы желаем, потом позвонил Ане и отправил её прямиком к Студенту, а сам пошёл за выпивкой на небольшой стихийный рынок, существовавший тогда в районе стадиона Измайлово. Там, в отличие от магазинов, мне всегда продавали алкоголь. Оттуда дорога к дому Студента лежала под железнодорожным мостом, дальше — через тридцать шестую больницу, после неё — буквально пару шагов по Борисовской. Студент жил возле границы с Черкизово, рядом с тем самым переходом через фабричную железную дорогу. Когда я шёл по территории больницы, обратил внимание, что чем ближе я к месту назначения, тем чаще мне попадаются разные компании — знакомые, наши, измайловские. Они кучковались — видимо, чего-то ждали. Присмотревшись, я понял, чего именно они ждут. У кого-то была цепь, у кого-то — арматура, кто-то демонстрировал товарищам свой кастет. Я решил на всякий случай обойти их. Развернувшись, обогнул больницу со стороны Лечебной улицы, потом кое-как пробрался дворами вдоль Борисовской, но уже у самого дома Студента я попал прямо в центр собирающейся толпы. Когда я осторожно выглянул из-за хрущёвки, стоявшей рядом с домом Студента, и пошёл через сквер к подъезду, меня заметил наш приятель Шман и крикнул на весь двор: — О! Да кого же я вижу, наш великий барабанщик Старый Ник пожаловал!.. Слышь, Киныч, Лёха-то где? И в этот же момент, услышав прозвище «Киныч», со стороны незнакомой компании, стоявшей возле фабричной железной дороги, ко мне бросилось человек пять. До подъезда мне оставалось около десяти метров, им — вдвое больше, но я нёс сумки с бутылками, а они были налегке. Я рванул что было сил, забежал в подъезд. Вдруг двери лифта открылись прямо передо мной, и оттуда неторопливо вышла милого вида старушка. Я аккуратно подвинул её, влетел внутрь и нажал на кнопку одиннадцатого этажа. Двери закрылись ровно в тот момент, когда черкизовские уже ворвались в подъезд. Я ясно видел нож в руке одного из них. Пока лифт поднимался, они вначале бежали несколько этажей по лестнице, но потом отстали. Студент встречал меня у лифта — они с Аней видели всю эту сцену из окна, когда курили на лестнице. Вроде бы всё обошлось, ничего страшного не случилось, и даже выпивка осталась цела, но меня окончательно перестало трясти, только когда Аня принесла мне стакан пива. Я осушил его залпом на балконе и закурил. Тем временем у Студента собирались гости: пришёл Зуй с водкой, Игнат с вином и наш приятель Голова ещё с тремя бутылками водки и с двумя подругами. Народ на улице тоже собирался, толпа всё увеличивалась, и под конец там стояло человек сто пятьдесят только с нашей стороны. Сколько людей пришло со стороны Черкизово, толком видно не было, но я предполагал, что и их тоже немало. Мы решили, что не будем принимать участия в побоище, потому что всё это выглядело действительно страшно. Игнат сказал, что народ собрался из-за того, что подруга одного типа из компании «парковских» поехала в Черкизово к кому-то в гости и в результате оказалась в больнице. Я тогда ещё вспомнил о том, что слышал эту историю. Но я даже представить себе не мог, чем всё это может закончиться. Началось с переговоров. Какие-то двое — причём я так и не смог разглядеть, кто был с нашей стороны — стояли друг напротив друга и что-то обсуждали на повышенных тонах. Потом между ними завязалась драка, и в ту же секунду толпа ринулась на толпу. Во всём этом было что-то жуткое и первобытное. Битва продолжалась двадцать чудовищных минут. Милицейский автобус всё это время стоял метрах в двухстах по Борисовской, двое стражей порядка курили возле него и даже не пытались вмешаться — это было бесполезно и опасно. Через некоторое время к милиционерам подъехали три кареты скорой помощи — и вот они-то потом пригодились. Наши победили, но потери были удручающими. Двадцать с лишним человек увезли в больницу с различными травмами, а пятерых — в морг. Всё это стало известно нам уже на следующий день. Какое-то время после завершения побоища мы молча пили, переместившись с балкона в гостиную, и наконец в полной тишине Игнат озвучил нашу общую мысль: — Знаете, что… Нехорошо так говорить, наверное, но слава богу, что мы в это не полезли. Мы продолжали пить. Дважды кто-то звонил в дверь и дёргал ручку, но Голова велел всем сидеть тихо.

***

Однажды в начале октября того же девяностого года мы с Аней, Алексеем и Юлей поехали в Черкизово, где рядом с Преображенским кладбищем стояла пивная, которую в народе называли «Черепа». Там разливали на редкость вкусное пиво, а ещё не менее прекрасные настойки. Набрав всего этого, мы решили не возвращаться сразу в наши края, а посидеть где-нибудь поблизости. Стояли тёплые дни, но с неба постоянно сыпалось что-то типа водяной пыли, и нам не хотелось пить на улице. Мы очень осторожно двигались вглубь района, пока не нашли подходящий подъезд. Мы поднялись на верхний этаж, вышли на балкон. Лёха задумчиво молчал. Даже Аня с Юлей, которые, собравшись вместе, сразу начинали болтать, сегодня были какие-то притихшие. Я чувствовал, как в повисшей тишине медленно расплываются грусть и меланхолия — словно капли чернил в воде. Закурив вторую сигарету, Лёха выпустил струю дыма к тёмному небу и тихо проговорил: — Знаешь, а ведь вообще, глобально, что-то не так. — Что именно? — поинтересовался я, хотя мне показалось, что я уже знаю, о чём думает мой друг Алексей. — Вот гляди, — продолжал Лёха, — мы сейчас здесь, в Черкизово, в логове врага! Засели тут с нашим пивом и настойками. А где же враг-то? Словно всё это куда-то делось. Им как будто вдруг стало плевать на нас, — Алексей вздохнул и добавил, — да и не только это… Всё так сразу и не объяснишь. Я стоял с ним рядом, курил и думал о том, что уже никто не собирается теперь в наших подвалах, пустуют даже «Белые Столбы». И о том, что непонятно куда делась знаменитая тусовка «парковских» — их больше не было видно. И о том, что мы сами не так давно покинули наш гараж, перебравшись со всеми музыкальными инструментами и усилителями к Зую. И о том, что мы все, наши ровесники, так и не стали «старшаками» ни для кого. Никто не пришёл к нам, как мы когда-то — к нашим старшим товарищам. После нас осталась только пустота. И ещё много о чём таком думал я. Помолчав с минуту, я ответил: — Я знаю, Лёха, куда всё делось. Оно осталось в прошлом и не вернётся уже никогда. Потому что только что кончилось детство. Оно сделало это прямо сейчас. В эту минуту. Аня, которая внимательно нас слушала, сказала: — Я думала о том же. Что совсем недавно детство ещё было: месяц назад, неделю назад… Даже пятнадцать минут назад, когда мы крались сюда. И тут вдруг взяло — и кончилось. Нам просто удалось поймать этот момент. Мы стояли на балконе, смотрели, как сквозь октябрьскую темноту на дома и деревья тихо опускается пелена водяной пыли, и молча выпивали. Я бы не сказал, что нам было грустно — лишь немного. Потому что теперь мы знали, как быстро заканчивается детство. Настолько быстро, что мы даже не успели попрощаться с ним.