желание

      Феликс маленький болтливый дьявол, от которого нет и не будет покоя. Он задорно хихикает и щурит хитрые глаза, пока рассказывает Хенджину о своей рабочей сессии с Чаном, где они вместо записи партий расписывались поцелуями и грубыми следами на разгоряченных телах друг друга и долго трахались на захламленном аппаратурой столе, пока их не застали Чанбин и Джисон. Но это, конечно, дело обычное, ибо Феликс рассказывает о сексе с мемберами всегда и везде — так он выражает свою непоколебимую признательность и любовь, ибо восхвалять мальчиков в постели так искусно и страстно может только он, и иногда это удивляет не хуже способностей целой группы и часто открывает для других новые возможности, о которых никто и додуматься не смог бы.       И этот теплый разговор не станет исключением.       — Тебе бы роман написать, Ликси, в сторителлинге ты пока что лучший, — шутит Хенджин между ликсовыми смешками, давая тому отдышаться от чересчур эмоционального пересказа, и мажет кистью по холсту в такт льющейся из колонок музыке. Их вечерние посиделки такие уютные, что даже разговоры о соитии не перебивают атмосферу летнего покоя, и Хвану это в равнозначной степени нравится, как и реакция Феликса на его слова.       Тот в прищуре ластится к Хенджину сбоку, стараясь не отвлекать его от рисования, благодарно чмокает в окольцованное ухо и подбирается до невозможного ближе, словно желает поделиться сокровенной тайной, предназначенной лишь для него.       — Это еще не все, Джинни, — Феликс все еще дышит нескладно, заставляя Хвана напрячься от мириады мурашек, снующих под биркой рубашки, и медленно очерчивает губами линию хрящика, где больше всего еле зримых целовательных родинок. — Хочешь узнать кое-что интересное?       Некогда сосредоточенный Хенджин радушно прыскает, коротко вздергивая плечом из-за щекотки возле бледной скулы, и в немом вопросе поворачивается на коварную моську, прячущую свой бесноватый взгляд за отросшей челкой. Старший не может понять только одно — зачем Феликс вообще об этом спрашивает.       — Не томи, — коротко отвечает Хван, мягко подталкивая неугомонного младшего обратно на свою кровать. Последний смеется пуще прежнего, закрывая лицо ладонями, и перекатывается на подушки, ближе к стене, где прохладнее всего. Его обнаженные и помеченные алыми следами плечи и ключицы больше не целует вечернее солнце, и — от того ли — вдохновение Хенджина куда-то резко улетучивается.       Пару секунд он оценивающе разглядывает свое творение, укладывает последние мазки на законное место, помещая разбросанные кисти в стаканчик, а после наигранно тяжело выдыхает, провоцируя Феликса самостоятельно потянуть его обмякшее тело в плен мягкого покрывала и объективно нужных после загруженного дня объятий. Их ноги переплетаются тут же, цепкие руки младшего оборачиваются вокруг жилистого тела, и все покореженное гримасой лицо жарко покрывается мокрыми громкими поцелуями.       Кажется, не того они прозвали щеночком общаги, совсем не того.       Тактильность Ликса поражает каждый раз и каждый раз оценивает выдержку того, на кого совершается любовное нападение — временной рекорд Сынмина не побил никто, в том числе терпеливый Хенджин, сдавшийся моментально после настойчивого языка на острой линии шеи. Алую краску размазывает по поверхности его впалых щек и красивых ушей, и громко смеющемуся Хвану однозначно не избежать поддразнивания и очередной дозы ласки, но не сейчас, конечно, ибо Феликсу действительно не терпится поделиться сокровенным.       — Я не знал, что наш лидер такой плаксивый, — мечтательно шепчет Ликс, спокойнее тычась во влажный изгиб шеи, пока рука Хенджина по-родному ютится в его растрепанных волосах. — Что может плакать и умолять до помутнения и тотального беспорядка… ах, он такой милый.       — И это весь секрет? — Хван смешливо фыркает, рассматривая дыры на потолке, похожие на мириады звезд. Пролитый чай его не поражает ни на йоту, ибо он давно в курсе, что происходит с неловким лидером в нерабочее время. — Я знал в общем то, что хён превращается в эмоциональную лужу, когда его трахают.       Пара удивленных глаз вперяется в него моментально — Ли шокировано размыкает губы, приподнимаясь на руках, чтобы прожигать недоумевающее лицо старшего сверху вниз.       Такой наигранно сердитый, словно котенок, думает Хенджин, четко понимая, что сделал что-то не так, и вопрошающе вздергивает густыми бровями, заставляя Ликса насупиться еще сильнее.       — Ясно, похоже ты не слушал меня совсем, — обиженно бубнит он, мягко щелкая старшего по лбу и тут же смешливо изворачивается от мстительного укуса в нос. Постель Хвана превращается в беспорядок, пока двое опрометчиво надутых не прижимаются еще ближе друг к другу, вынуждая их хмурые лбы наконец соприкоснуться.       — Прости-прости, теперь я весь внимание, ангел. Что там с Чаном-то?       Хенджин велит себе держаться, чтобы не увлечь Ли в примирительный поцелуй, пока тот будет шептать, как ему кажется, очередную забавную бессмыслицу про чувствительного лидера. Но зря кажется, разумеется, ибо резко потемневший взгляд Ликса заставляет его кадык неслабо дернуться, а сердце пропустить удар. Весь шутливый настрой испаряется с такой же скоростью, что и колоссальное терпение Хвана, когда младший продолжает говорить:       — Знаешь, он брал меня как суку и безбожно плакал, умолял насадиться поглубже, — голос ниже обычного, дыхание вновь срывается, опаляя приоткрытые губы, и Хенджин чувствует, как нависающий Феликс пальцами впивается в грубую ткань простыни в манящей близости от его головы, явно прокручивая воспоминания о недавней сессии. — Так отчаянно подмахивал бедрами, словно загнанное животное, пока я захлебывался от ощущения его члена внутри себя… Джинни, тебя когда-нибудь молили прыгать чуточку быстрее? Обещали слезно сделать все, только бы ты разрешил им кончить внутрь? Боже, Чани даже в такой позиции настоящее чудо. Такой послушный и нуждающийся.       Кажется, что до этого все произнесенное этими устами не являлось настолько уж интимным. Хенджин своевольно закрывает глаза, не в силах представить озвученную картинку, и Феликс знает, что в воображении старшего не может всплыть чего-то подобного. Все его доминанты были либо до звездочек грубые, как Джисон, либо чертовски властные и нежные, берущие все под контроль, в точности как Сынмин, но никогда не было человека, который даже в роли отдающего проявлял себя как абсолютно податливый саб, коим представляется Чан.       — Ты действительно знаешь, как он хорошо пользуется своим членом и как плохо своей милой головой? Думаю нет, ибо ты не позволял ему трахнуть себя, но боже, тебе стоит попробовать, — тише заключает Феликс, прижимаясь бедрами к растущему стояку явно взбудораженного Хвана, который ведет вдоль чужого ровного позвоночника к разлинованной стройной пояснице и мелко-мелко хлопает сухими ресницами в полном недоумении.       — Я не понимаю, — он прикусывает пухлые губы, когда его узловатые пальцы заползают под резинку ликсовых боксеров, очерчивая помеченную маленькую задницу, и представляет большие ладони, которые наверняка плотоядно сжимались на ней только после жалостно выпрошенного разрешения. — Он же не любит быть сверху, разве нет?       — Не любит, потому что стесняется своих реакций, ах, — слабо кивает Феликс и сдержанно стонет, в полной мере ощущая, как Хенджин настойчиво мнет его упругую кожу, разводит уверенно половинки, ныряя в ложбинку, и холодом длинных пальцев мажет по сжатой дырочке. Если бы это был Чан, то Ликсу самому пришлось бы насаживаться на дрожащие фаланги, и если честно, идея об этом ему нравится не меньше той, где Хван самостоятельно трахает его в собственном устойчивом темпе. — Мне… мне кажется, он очаровательнее, когда позволяет использовать себя как живое дилдо, Джи-инни.       Феликс жаждуще хнычет, когда Хенджин притирает его горячее тело ближе к себе, подтягивая за талию, чтобы их члены нескладно потерлись, а алчущие губы соединились в долгожданном поцелуе.       Так сладко после крема с корейской клубникой на поздний перекус, приторно от скользкого языка на кромке зубов и напористых укусов на мягких устах и совершенно пьяно от плавных развязных толчков бедрами по чувствительной плоти. Это отличается от того, как обычно проходят их прелюдия без задних мыслей, клокочущих вопросами в горле, и без желания все сравнить и выпытать, проверить через жаркие касания и провокационные вопросы. И никогда их секс не начинался с мыслей о лидере.       — Любишь игрушки, котенок? — выдыхает Хван в приоткрытый рот, шутливо намекая на член Чана, теснится между своим языком и губами двумя длинными пальцами, чтобы отчаянно кивающий Феликс смог смочить его подушечки накопившейся слюной, плотно обхватить давящие на язык фаланги и с разливающимся пожаром во взгляде послушно пососать их, пока у их владельца носом кровь не пойдет от разворачивающегося зрелища. — К сожалению, я не такой, как наш хён, Феликс.       Губы младшего хлюпко выпускают смоченные пальцы и растягиваются в неоднозначной ухмылке, пока Ликс ладонями ведет по изящно распластанному телу, огибая торчащие под рубашкой соски, небрежно спускается по лесенке отчетливых ребер, вычерчивая неведомые знаки, и хитрым лисом ныряет в пижамные штаны Хвана, не давая тому времени на пресечение своих действия, только слабую попытку поймать спертый воздух носом и мучительно закатить глаза от плотного кольца пальцев вокруг основания члена.       Возможно, старший и не хочет его останавливать, хоть и план действий был изначально иной — разложить упертого Феликса и уснуть сладким сном, но он полным спектром ощущает, что весь спектакль сворачивает не в ту сторону.       — Нет, Хёни, вы совсем не похожи… зато мы с тобой одной крови, — уверенно чеканит Феликс, устраиваясь между разведенных ног Хенджина и освобождая его от норовящей тесноты, а после смотрит исподлобья на то, как скрытое в пелене удовольствия лицо косит от накатившего смущения. Такой красивый. — Хочешь себе такую же милую игрушку, м? Я прав?       Сочащаяся плоть в маленькой руке лежит идеально, пламенное дыхание морозит головку, и все нескрываемое желание на веснушчатом лице пульсом передается к затуманенному сознанию Хенджина, заставляя его слабо качнуться навстречу опрометчиво разомкнутым губам. Ему так надоело ждать и поддаваться этим сумасводящим глазам, обрамленным солнечными пятнами, поэтому он скрипит зубами и тянется к любимому блонду, ярко мелькающему перед ним, чтобы несдержанно насадить рот Феликса на себя и не получить никакого сопротивления, только довольный стон и мириаду оголтелых мурашек на затылке.       — Он не позволит… — движения Хвана властные, разрастающиеся пожаром, как он и привык, и почему-то вместо расхлябанного лица Феликса, огромным следом выжженного под веками, он видит себя самого на коленях перед Чаном. Тот скулит, будто по-настоящему, громко и просяще, умоляет Хенджина двигать головой быстрее, размашистее, просит разрешения кончить или грубо задержаться в глубине глотки, позволяя младшему играться с ним и вредничать — эти мысли разрывают трахающего чужой рот Хенджина на кусочки, ибо да, да, этого так чертовски хочется, что в какое-то мгновение он и сам останавливает движения, позволяя вошедшему во вкус Феликсу взять контроль, как взял бы он сам над своим лидером, а затем стонет протяжно и ласкает свое горло, сотрясая душный воздух потрясающими звуками, какие пораженный Ли, кажется, никогда не слышал. — Хочу трахнуть его член, боже, хочу, но он не позволит…       Протестующее мычание в ответ и движение языком у самого края основания дается чрезвычайно тяжело — Хенджин чуть ли не кончает, хватаясь за выбившиеся пряди крепкой хваткой, и с поджатыми пальцами ног откидывается на подушки, разрешая младшему добить его окончательно несдержанно ярким «пожалуйста» и особенно глубоким толчком. Он слишком быстро вливается в чанову роль, как настоящий эмпат, что веселит Ликса до глупых смешков и очередного желания подразнить чужую выдержку.       — А вот теперь вы немного похожи, — отрываясь от своего дела загнанно хихикает младший, которому чешется такого Хвана сфотографировать на память. Обессиленно раскинутого по подушкам, взъерошенного и умоляющего, абсолютно разбитого от двухминутной ласки. Распахнутая рубашка скульптурно липнет к его подтянутому телу, выделяет красиво налитые мышцы и точеные изгибы; наполовину твердый член еле касается впалого живота с блестящим колечком пирсинга в пупке, а голова запрокинута так, что вздымающуюся грудь ожидаемо подбрасывает кверху, дрожащее в исступлении тело прогибает в пояснице, и натянутая на кадык кожа пестрит каплями пота, стекающего к ложбинкам выпирающих ключиц, невероятно медленно и щекотно под нёбом, на что Феликс не может не облизаться восхищенно и не нашарить в складках простыни чужой телефон. Несомненно, Хенджин фотограф группы, но кто-то обязан быть фотографом и для этого прекрасного вида. — Полежи для меня так пару мгновений, любовь моя.       Характерный звук щелчка настигает слух Хенджина очень поздно. Вскакивая с належенного места он взглядом ловит сосредоточенного Ликса, уже с огромной скоростью тыкающего по яркому экрану с зачарованным видом. Все возбуждение как рукой снимает, когда неожиданно громкое «готово» отзывается у старшего разочарованным стоном и четким пониманием, что только что произошло.       — Ну и что по-твоему ты сделал, разбойник? — наигранно грозно вопрошает он, пытаясь дотянуться до телефона, но Феликс ловко изворачивается, откидывая гаджет в сторону, и вновь пригвождает горячее тело к кровати без шансов сменить положение. Брыкания не помогают справиться с маленькими, но сильными руками, вдавливающими запястья вглубь подушек, как и молебно надутые губы заведомо не действуют на непреклонность Ли, который на удивление всех стал ужасно напористым и наглым в свои двадцать два, поэтому Хенджину остается только позорно умолять его и строить просящие глазки. — Ликси, серьезно, я прошу тебя, кому ты отправил фотку, а? Не дури так, котенок.       — Не волнуйся, Джинни, — Феликс успокаивающе воркует, улавливая отчетливо боязливые нотки, и оставляет небольшой поцелуй в уголке пухлых губ в качестве извинения. Хван не может на это злиться, даже не думает, просто его слабость перед собственными фантазиями немного пугает, а следовательно и то, каким он может выглядеть на фотографии — неприкаянным, отчаянным, разбитым — тоже. Если это увидит тот, перед кем он никогда таким не представал то… — Всего лишь отправил её источнику твоих грязных желаний, из-за которого ты выглядел чертовски бесподобно в тот момент.       Блять.       — Пиздец, — Хван не успевает выдохнуть смиренно, как приглушенный звук пришедшего сообщения доносится до двух пар ушей, и Ликс воодушевленно спешит его проверить. — Боже, не говори мне, что он еще и ответил.

«джинни, ты уверен, что хотел попросить меня об этом…?»

      Хенджин смотрит на сообщение и скорбно представляет, о чем мог попросить лидера Феликс от его гребанного лица. А впрочем, тут и думать долго не приходится, ибо открытый для обратного сообщения чат все расставляет на свои места — перед чановым сообщением абсолютно похабная фотография Хвана, слегка смазанная и по краям обрезанная, а над ней подпись «безумно хочу твой член в себе, хён, прямо сейчас». Средь рабочей недели получить подобное от Хенджина… упаси боже, но работающий до посинения Чан все-таки получил, обомлел и, скорее всего, успел задаться кучей смущающих вопросов благодаря неугомонному Феликсу.       И это все, что нужно знать о необдуманных решениях последнего.       — Когда я озвучиваю свои желания перед тобой, не обязательно спешить их исполнять, Феликс, — бурчит Хенджин, намереваясь отобрать нагретый телефон, чтобы написать хёну простыню с извинениями, но младший вновь не позволяет, соскакивает с кровати, босыми ногами шлепая по прохладному полу, и серьезно хохлится возле мольберта, успевая печатать на ходу и не спотыкаться о стаканчики с кистями и водой. У него дергается кадык, когда сообщения приходят одно за другим, но холодное выражение лица не меняется, только голосу добавляется больше глубины и уверенности, что сбивает старшего с толку и тут же возвращает на землю:       — Твои желания превыше всего, мой любимый.       Пораженно стонущий Хван тут же сдается перед ним, опускаясь на подушки, ибо слишком сильно устал сопротивляться этому чертенку. Что бы он ни делал, все произойдет по задумке Феликса, если тому очень нужно. И, видимо, ему действительно очень нужно, чтобы Хенджин успешно прокатился на члене Чана и заставил его рыдать от переизбытка чувств. Так грязно, но чертовски горячо.       — Хорошо, ладно, но учти, если ты мне устроишь секс с Чаном, то останешься на неделю без наших вечерних посиделок, ибо я посвящу все время ему. Клянусь, Ликси…       — Уже устроил! — торжествующего восклицает Феликс, с большой гордостью показывая Хвану сообщение, где лидер обещает расправиться с делами к полуночи и прийти к нему в комнату на длительный разговор. О да, разговор по душам. — Не обращай внимания на это грубое «приду-поговорим», я уверен, он уже скулит от желания. Хён сильно стрессует в последнее время, так что ему нужна твоя компания.       — Ты… — тихо начинает Хенджин, мечась взглядом по искренне радостному прищуру и образовавшимся от широкой улыбки морщинкам, и не может даже выдавить из себя слова возмущения. Этот болтливый чертенок не боится даже остаться без внимания Хвана, ибо знает, что этого все равно не произойдет — старший слаб перед ним, слаб перед его очаровательно-невинным лицом и абсолютно развратным сознанием, слаб перед тем, чтобы просто оставить его позади. — Ты не пойдешь со мной?       — А ты хочешь?       Черт, знает ведь ответ. Конечно, теперь ужасно хочет, ибо Феликс стал неотъемлемой частью этого дурацкого желания, когда раскрыл свой красивый рот и все-таки окунул его в мысли о мнимо доминирующем лидере. Если они не трахнут Чана вместе, то зачем вообще все это нужно.       — Ты это устроил не просто из-за моей прихоти, поэтому да, хочу, чтобы и твое желание исполнилось, — Хван приглашающе раскидывает руки в стороны, все еще хмуря брови, но чувствуя упавший с груди камень, когда принимает умильно хихикающего Феликса в свои крепкие объятия, мысленно обещая отомстить ему за эту стремительно приближающуюся ночь…       — Тогда повеселимся, любовь моя.        …а может и наградить, это уж как получится.