Алые листья, белый покров

В знатной семье дворян с яркой фамилией Мидория имелось три прекрасных сокровища: изумительный сад, полный от края до края по всему периметру ярких, самых разных цветов и цветущих кустарников, что услаждали взор, стоило гостю бросить лишь один взгляд; служанки госпожи, молодые и красивые, как на подбор, из-за чего в рабочие к семье Мидория напрашивалось множество мужчин, желающих побольше любоваться на красавиц. И последнее, самое ценное сокровище семьи — молодой господин Изуку Мидория, изящный, утончённый юноша с молочной кожей, мягкой, словно бархат, горящими яркими глазами, подобными двум крупным драгоценным изумрудам, и сияющей белозубой улыбкой, способной сразить любого наповал. Не преувеличением будет сказать, что более половины нанятых рабочих-мужчин, изначально вступающих на службу в семью, чтобы любоваться на красавиц-служанок, волей-неволей да заглядывались на прекрасного юношу, часто гуляющего по саду в окружении цветов, уступающих ему по красоте. Однако рабочие не могли долго любоваться на молодого господина — некто пригвождал их холодным взглядом, от которого бежали мурашки ужаса по спине, да кожа покрывалась холодным потом. И этот взгляд осуждающе прожигал всех, кто смел дольше положенного смотреть на юношу. Рабочие робко прятали глаза и продолжали заниматься домашними делами, в душе утаивая горячее желание полюбоваться подольше. Но все как один знали, до добра это дело не доведёт, ведь на страже чести и незапятнанности Изуку Мидории стоял его личный телохранитель — Бакуго Катсуки. Бакуго, будучи мальчиком лет десяти, лишился родителей и оказался на улице, где зарабатывал себе на жизнь различными уличными представлениями, позже перейдя на бои, коими развлекались аристократы и дворяне. Бои те были под прикрытием стоящих выше на несколько ступеней в иерархии семей, потому никто и бровью не вёл, что рабочая сила молодых парней тратится на подобную «ерунду», а не на работу в полях или же службу в армии. И если в детстве Катсуки за уличные представления платили куском хлеба или миской риса, то на боях принимались ставки чеканными серебряными монетами, которые позже после отсеивания процентов шли в карман участникам. Процент, который забирали организаторы боёв, превышал половину, потому участники получали не так много, как казалось на первый взгляд. Однажды на один из таких боёв сбежал Изуку, услышавший от друга из соседней семьи аристократов о нашумевшем развлечении для знати. Мидорию привлекали бои, фехтование и самураи в блестящих доспехах, но то, что он увидел тогда на импровизированной сцене для представления, поразило его куда сильней. Вернувшись домой, Изуку рассказал родителям об увиденном, о том, как его поразил собой молодой боец, грязный, чумазый, но с горящей решимостью в глазах. Его выверенные движения, ловкость и гибкость тела, та отдача движений, привлекли Изуку с первого взгляда, и всё представление он не мог смотреть ни на кого другого. — Отец, матушка, — Изуку опустился на колени, склонив голову, — я хочу видеть этого человека в качестве своего стража, который будет всюду сопровождать меня. Родители Изуку, Инко и Хисаши Мидория, зачастую баловали сына, не смея ему отказать ни в чём. В то время лицо пятнадцатилетнего Изуку сияло подростковой живостью, и его глаза, лишённые взрослой серьёзности, подкупали своей чистотой и задорным блеском. Его желание было исполнено — на следующий же день отец Изуку лично посетил место проведения боёв, разыскал молодого человека и выразил желание нанять его в качестве личного стража для своего отпрыска. Аристократы платили немало, а для семнадцатилетнего Катсуки многого и не нужно было, к тому же, согласись он на поступившее неожиданное предложение, обзавёлся бы и собственным углом с крышей над головой, и бесплатным горячим питанием. Разве что Хисаши Мидория пусть и доверял словам сына, но всё же хотел самолично убедиться в надёжности молодого парня, а потому провёл для Бакуго тестовый бой с заместителем командира охраны, что служил в их усадьбе. Катсуки хорошо показал себя в этом бою, так он и стал личным стражем молодого господина семьи Мидория.

***

— Столичной сакуры Цветенья ради прилетел он, Этот юный соловей… В небольшой уютной беседке во дворе поместья Мидории разливался мягкий голос, ласкающий слух мелодичным звучанием. Молодой господин Мидория Изуку возлежал на широкой деревянной лавке, закинув одну босу ногу на другую, читал сборник стихов, оттачивая чёткое произношение. Его хакама слегка задрались, позволяя разглядывать тонкие щиколотки без единого изъяна всем, кому не лень. И Бакуго Катсуки, наблюдающий за своим господином, не знал, радоваться ему или горестно вздыхать. Безусловно, любоваться на молодого господина ему было лишь в удовольствие, но мысли о том, что его в подобном безмятежном виде может увидеть кто-либо другой, заставляли раздражаться. Мидория вдруг отстранил бумагу с написанными строчками стихов и кинул игривый взгляд на стража. — Каччан, помассируй мне ступни. Бакуго, сохраняя бесстрастное выражение лица, двинулся к лавке и присел возле неё на одно колено. Изуку сел, прислонившись к столбу беседки спиной, в его взгляде скользило нетерпение и жгучий интерес. Он слегка покачал босыми ногами в воздухе, призывая стража действовать незамедлительно. Катсуки протянул руки и с осторожностью, словно держал в руках нечто драгоценное, обхватил правую ступню господина, несильно сжимая. До ушей донёсся тихий голос, зачитывающий стихотворение: — О, как желал бы я — Бакуго надавил большими пальцами на середину стопы и принялся неспешно водить взад-вперёд от пятки до пальчиков, — Поведать о смятенном сердце, — оно, как облако, блуждает. Подняв взгляд, страж заметил, что Мидория всё это время смотрел на него, и от смущения вдруг вспыхнули кончики ушей ярко-красным. Изуку, не прерывая зрительный контакт, закончил стих: — Ах, сквозь него явился мне всего на миг, — на дне глубоких зелёных глаз заблестела некая эмоция, значение которой Катсуки не знал, — Цветущий облик твой, желанный. Полушёпот мягкого голоса завораживал, едва не запуская табун мурашек по всему телу. Бакуго почувствовал, как у него уходят силы из рук, и теперь его массаж для господина больше походил на поглаживания. Улыбка на розовых губах Мидории стала шире. Прикосновения грубых подушечек пальцев к его бархатистой коже являлись до безумия приятными, пока нажим вовсе не исчез, и не стало щекотно. — Остановись, — тихо произнёс Изуку, чувствуя, как от ласки не столько щекотно, сколько становится жарко. Грубые пальцы Катсуки творили невероятные вещи, поглаживая стопу снизу и нежную, чувствительную кожу между пальчиками. Страж, словно не слыша слов господина, продолжал мучительные поглаживания, на его суровом лице всё так же невозможно было разглядеть малейшую эмоцию, лишь уши горели ярко-красным. ...эта изумительно-мягкая кожа, гладкая, безупречная... ...выпирающие косточки щиколоток так и манят поцеловать и попробовать надкусить, чтобы оставить едва различимый след от зубов... а эти пальчики? с аккуратными короткими ногтевыми пластинами, нежно-розового цвета... аппетитные на вид. Бакуго вдруг почувствовал слабое болевое ощущение в паху и непроизвольно ахнул от ощутимого нажима, посылающего волны жара по телу. Мидория продолжал несильно давить ногой и, сдерживая тяжёлое дыхание, ухмыльнулся и задал вопрос: — Каччан, неужели у тебя встал?