Банный инцидент (и то, что произошло потом)

Итак, банный инцидент. Почему банный? Потому что это происходит аккурат в тот самый момент, когда Цзян Чен, утомленный и основательно расслабленный их весьма трудозатратными развлечениями, сидит в бочке, наполненной горячей водой. Лань Сичень сидит там же, прямо напротив, погруженный по грудь, с волосами, спущенными через край ванны, чтобы не намокли. Такой же расслабленный, довольный и радостный, поглядывает на Ваньина из-под полуприкрытых век. Почему инцидент? Потому что случившееся оставит Цзян Чена значительно ошеломленным, хотя он был уверен, что через полтора года строжайше секретных отношений с главой ордена Лань очень мало вещей еще могут его удивить. Цзян Чен усмехается про себя при мысли о том, какой бездонный омут разнообразнейших порочных желаний скрывался все эти годы за учтивым и благообразным фасадом многоуважаемого Цзэу-цзюня. Усмехается тем паче, что в самом центре этого омута внезапно находится он сам, всю свою жизнь считавший, что, когда боги придумывали плотские развлечения, они не принимали его в расчет. Но за эти полтора года они вместе попробовали столько невообразимых в своей развратности вещей, оставлявших Цзян Чена заласканным, практически бездыханным, частенько бессознательным, и Ваньин соврал бы, если бы сказал, что не наслаждался каждой секундой. И вечер инцидента отнюдь не был исключением. Цзян Чена только что старательно и продуманно вытрахали, он кончил дважды, и воспоминания о том, что только что происходило, прокручиваются в его голове, свежие, будоражащие. Цзян Чен сидит в бочке, чувствуя, как горячая вода обволакивает натруженные мышцы бедер, как в пояснице и глубоко в животе и между ягодиц уже начинает просыпаться приятная тянущая боль. Он знает, что она останется там еще на пару дней, останется с ним, когда они с Лань Сиченем уже разбегутся по своим делам, своим орденам, останется фантомным напоминанием. Цзян Чен ерзает, сползая чуть ниже, вытягивает из воды вверх одну ногу, потягиваясь, как большой ленивый кот. В бочке не так много места, и потому ступня опускается Лань Сиченю на плечо, потом соскальзывает к груди, пальцы поджимаются, подцепляя выступающую ключицу. Лань Сичень смотрит на Ваньина внимательно, улыбка слегка приподнимает уголки его губ, когда старший поглаживает легонько ногу у себя на плече. — Ты когда-нибудь замечал, какие у тебя красивые ступни, Цзян Чен? — говорит Лань Сичень, и Ваньин только скептически поднимает бровь. — Мне кажется, ты несешь бред. — Вовсе нет, — пальцы старшего скользят по лодыжке, обводя косточки, потом ведут вверх по тыльной стороне ступни, прослеживая выступающую вену. — Просто ты никогда не осознаешь, насколько прекрасен. Хорошо, что есть я, чтобы напомнить тебе. — Это просто ноги, — фыркает Цзян Чен, даже спустя столько времени смущенный тем, как открыто и естественно и просто Лань Сичень отпускает ему комплименты. — Они не могут быть красивыми. — О, еще как могут, — старший поднимает ногу Ваньина со своего плеча, сгибает в колене, устраивая ступню на своей ладони, словно демонстрируя лучшую диковинку своей коллекции сокровищ. — Например, твои. Посмотри, какие тонкие косточки, как изящно натягивают кожу. Кажутся хрупкими, но так хорошо выполняют свою работу, позволяют тебе бежать быстро, стоять твердо. Какие узкие ступни. Какие длинные пальцы. Твои ноги — произведение искусства. Цзян Чен не знает, что сказать, и поэтому не говорит ничего. Закатывает глаза, прячет улыбку в поджатых губах. Совсем не ожидает подвоха, когда Лань Сичень перехватывает его за лодыжку, когда подносит ступню к губам, и вздрагивает, отдергивая ногу из-за щекотки, только почувствовав кончик языка, скользящий от пятки вверх к пальцам. — Я был вот на столько близок от того, чтобы пнуть тебя в лицо. Ты уверен, что твой сломанный нос того стоит? Лань Сичень выпускает смешок, смотрит так тепло: — Что угодно стоит того, чтобы я ласкал тебя всеми возможными способами. Обожал и восхвалял и воздавал по достоинству каждой части твоего великолепного тела. И хотя Цзян Чен прячет лицо в ладонях, хотя рычит недовольно, стыдливо, все равно позволяет Лань Сиченю поймать тонкую лодыжку, вернуть себе, массировать мягко. Ваньин смотрит сквозь пальцы широко распахнутыми глазами, смотрит с плохо скрываемым ужасом на лице, как Лань Сичень прижимается губами к его пятке, как повторяет мягкими поцелуями путь, обозначенный языком. Это странно. Чертовски странно, но вместе с этим поразительно близко. Словно то, что он позволяет старшему касаться его так, в местах, казалось бы, наименее предназначенных для подобных прикосновений, объединяет и сливает и соединяет их на каком-то немыслимом уровне. Открывает их друг для друга сильнее. И потому Цзян Чен позволяет. Борясь со смущением, наблюдает, как старший мягко прикусывает его мизинец, как касается подушечки каждого пальца языком. Как скользит между ними легонько, играясь, дразня. И только когда Лань Сичень втягивает его большой палец в рот, обводит языком так, как обычно делает с его членом, Ваньин стонет в ладони, протяжно и глухо. — О, — произносит старший, отрываясь, смотрит в воду, туда, где естество Цзян Чена очевидно заинтересовано происходящим. — Кажется, тебе нравится. И Ваньин вспыхивает, как хорошо промасленный фитиль. — Иногда мне кажется, что вообще неважно, как и где ты меня трогаешь. Все всегда заканчивается одинаково. Лань Сичень смеется, очевидно польщенный. — В таком случае... Сможет А-Чен сегодня кончить еще раз?