Банный инцидент (и то, что произошло потом)

Прошло несколько месяцев. Произошедшее в бочке случилось и ушло, и время сгладило искрящиеся впечатления, как река сглаживает камень. Первые лучи заката застают их в ханьши. Их. Лань Сиченя, перебирающего бумаги и что-то сосредоточенно пишущего за низким и широким рабочим столом. Цзян Чена, с особенно недовольным лицом вышагивающего вокруг, простоволосого и босого, одетого в одну лишь нижнюю рубаху. Глава ордена Цзян приехал в Гусу по чрезвычайно важному делу, не терпящему отлагательств, и вот уже несколько часов весьма и весьма раздражен тем, что главе ордена Лань «нужно еще кое-что закончить». Раздражение выливается в то, что Ваньин не может оставаться на месте, и потому он ходит. Ходит и ходит и ходит, заложив руки за спину, как тигр по клетке. Лань Сичень думает, что если бы у Цзян Чена был хвост, он мотал бы им из стороны в сторону, постукивая себя по бедрам. Лань Сичень думает, что если бы у Цзян Чена были тигриные уши, он дергал бы ими. Лань Сичень спохватывается на середине рисунка Ваньина с ушами и хвостом на полях важного документа. Лань Сичень вздыхает. — А-Чен, — говорит старший, откладывая испорченный свиток в сторону. Рисунок он закончит позже, но письмо теперь придется начисто переписывать целиком. — Хватит мельтешить. Сядь. Ваньин щелкает языком. Падает на подушки напротив Лань Сиченя в манере, гораздо более подошедшей бы адепту-подростку, а не уважаемому главе ордена. Цзян Чен садится, но раздражение от этого не унимается, становится как будто еще более едким и вкрадчивым, от него словно чешутся кости, и это бесит еще сильнее. Цзян Чен опускается на локоть. Вытягивает одну ногу под стол. Голос Лань Сиченя звучит у Ваньина в сознании так отчетливо, что он вскидывает голову, чтобы проверить, но старший все так же молчалив и сосредоточен и прям. Ты когда-нибудь замечал, какие у тебя красивые ступни, Цзян Чен? Хм. Ваньину все еще кажется, что, на все лады рассказывая, как он красив, Лань Сичень безбожно преувеличивает. Не может быть, чтобы старшему действительно так уж сильно нравились его спина и грудь, его уши и губы, его пальцы и бедра. Его волосы. Его плечи. Его ноги. Чертовски соблазнительная шальная мыслишка возникает у младшего в голове, словно Вэй Усянь нашептывает ему ее прямо на ухо. Мыслишка проверить, так ли это на самом деле. Настолько ли Лань Сичень восхищен им, как говорит. «Что ж, — думает Ваньин, придвигаясь на подушке ближе к столу, протягивая ногу чуть дальше, упирая ее прямо старшему в пах, — не попробуешь — не узнаешь». К чести прославленного Цзэу-цзюня, он не вздрагивает. Не ахает. Собственно, вообще не выказывает никакой реакции, только медленно опускает взгляд вниз, туда, где ваньинова изящная ножка сминает его безупречные белые одежды, только так же медленно поднимает его вверх. — Цзян Чен? — Цзян Чен — это я. — Я же сказал, мне нужно закончить. Потерпи еще немного. — Заканчивай, я тебя не останавливаю. Ваньин поджимает пальцы, надавливает чуть сильнее, и старший хмурится, выдыхает слегка громче, чем обычно. — Прекрати это сейчас же. Но Цзян Чен не верит ему. Ни слову, ни жесту его не верит, потому как прямо под его стопой Лань Сичень начинает твердеть. Цзян Чен слегка сгибает лодыжку, прижимаясь плотнее. Мягкие одежды не скрывают очертаний сиченева наливающегося естества, оно проступает так отчетливо под ваньиновой ногой, даже через множество слоев ткани, крепнущее под пальцами, твердеющее под всей длиной стопы — разительный контраст с мягкостью мошонки под пяткой. Он видел член Лань Сиченя столько раз, бессчетное количество раз. Он ощущал его в себе, между своих ягодиц, между своих губ, на своем языке, у своего бедра, в своих руках. Но ощущать его так кажется чем-то совершенно иным, каким-то новым, не познанным ранее уровнем близости. И это опьяняет чертовски. Лань Сичень все еще пытается делать вид, что занят делами. Очевидно запрещает себе поддаваться на провокацию, ерзать и толкаться и стонать. Цзян Чену интересно, на сколько его хватит. Легчайший румянец растекается по нефритово-бледной коже главы ордена Лань. По пятнышку под каждой из скул, по вишневому лепестку на мочках ушей. Цзян Чен любуется им, его Лань Хуанем, скользя ногой вдоль члена, вниз и снова вверх, пробегается пальцами, играясь, с каждым движением приближая возбуждение старшего к желанной полноте. Лань Сичень пытается. Пытается изо всех сил сохранить невозмутимость, не обращать внимание, хватается за свой самоконтроль с той же яростью, с какой Цзян Чен обычно хватается за репутацию и гордость. Но мельчайшие признаки выдают его с головой, и Ваньину приятно, что он может выцепить их. Пресловутый румянец. Мелкая дрожь руки, сжимающей писчую кисть. Кончик языка, мелькнувший между внезапно пересохшими губами. Цзян Чен поднимает ступню, и Лань Сичень не удерживает вздох облегчения. Прикрывает глаза на секунду, вдыхает и выдыхает медленно, возвращая себе контроль, полный намерения держаться до конца. Но ловкая ножка скользит меж слоев одеяний, пробирается, пока только тонкая ткань штанов не разделяют ее и горячий, напряженный член. Цзян Чен подает ступню ниже, безошибочно находя пальцами головку по мокрому пятнышку, расплывающемуся по ткани, массирует там, и Лань Сичень сдается. Толстая кисть ломается с громким треском, падает, заливая чернилами еще один несомненно важный документ. Пальцы одной руки вцепляются в стол, пальцы другой хватают Цзян Чена за лодыжку, давят на косточки, оставляют синяки. Старший вжимает ваньинову ступню в себя, трется и толкается бедрами, закрывает глаза и приоткрывает губы, выдыхая — протяжный и низкий и немного охрипший — великолепный стон. «О, — ухмыляется про себя Цзян Чен. — Это было быстро». Он позволяет Лань Сиченю направлять себя, но не прекращает движений, не ослабляет давление. Прижимает ладонью свое собственное неожиданно ноющее возбуждение. Цзян Чен слегка поворачивает ножку и поджимает пальцы, давит пяткой на яйца чуть сильнее. Упивается видом старшего, распахнувшего глаза, — невероятно, но факт — задыхающегося. Лань Сичень выглядит таким красивым сейчас, красивым совершенно иначе. Полная противоположность его обычной недоступно-божественной красоте, и Ваньин чувствует себя… всемогущим. Чувствует то, что, видимо, глава ордена Лань ощущает каждый раз, когда Цзян Чен в его руках. И в какое-то мгновение младший понимает, почему Лань Сичень никогда особенно не жаловался на то, что обычно Ваньин просто позволяет ему делать с собой все, что заблагорассудится. Потому что это чувство, от которого сложно отказаться. На которое подсаживаешься, как на опиум или вино, эта всепоглощающая, будоражащая власть над другим человеком… И теперь, когда Цзян Чен почувствовал ее вкус, он не уступит ее так уж просто. Старший кончает смущающе быстро. Даже по меркам Цзян Чена, и уж точно ни в какое сравнение с ланьской обычной нечеловеческой выносливостью. Кончает, содрогнувшись всем телом, и крошечный, сдавленный «ах», который Лань Сичень издает, посылает искры гордости по всему телу Ваньина. И в следующее мгновение Цзян Чен оказывается прижатым к полу тяжелой и широкой фигурой старшего, безуспешно пытаясь изгнать из головы образ благородного Цзэу-цзюня, перемахивающего через стол, чтобы сделать это. Пальцы, назад оттягивающие его голову за волосы — чувство знакомое и сладостное. Зубы, смыкающиеся на его горле, жаркое дыхание, голос, вышептывающий обещания, словно проникающий под кожу раскаленными иглами. — Сколько же еще прорех в вашем воспитании, глава ордена Цзян, мне нужно заштопать. Придется поучить тебя терпению, когда приедешь ко мне в следующий раз. --- Солнце давно уже скрылось за горизонтом, и даже сумерки уступили место ночи. Они лежат на кровати, обнявшись, обнаженные и липкие и утомленные. — А-Чен очень смелый сегодня, — мурлычет Лань Сичень, почесывая Ваньину голову, лениво, медленно. — Понравилось? — Мгммм, — тянет младший, подставляясь под ласку, — было на удивление приятно. Наблюдать, как трескается твоя извечная маска радостного спокойствия и сдержанности. Видеть тебя шокированным и раскрасневшимся. Слышать, как ты стонешь. Стоило каждого мгновения. Лань Сичень выпускает смешок. — Слава богам за талисманы, заглушающие звуки. — Не очень-то честно, знаешь ли, что ты из раза в раз приказываешь мне не сдерживаться, тогда как сам едва ли пыхтишь громче обычного. Но теперь я знаю, чем раскрывается ланьский рот, — Ваньин ухмыляется довольно, целует старшему плечо. — Надо отдать тебе должное, я не ожидал. Но мне понравилось тоже. А еще я заметил, что в последнее время ты возбуждаешься даже без моего прямого вмешательства. Интересно. Цзян Чен вспыхивает. Прячет лицо. Бубнит еле слышно, но Лань Сичень понимает. — Это… потому что я... чувствую к тебе... что-то... понял? Старший смеется. — Я тоже чувствую к тебе «что-то», Цзян Чен.