Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

Ты ожил, снилось мне, и уехал в Австралию. Старая потрепанная книга с заломом на переплете на всё той же пятьсот четвёртой странице уже даже закрывается с трудом. Шестнадцать строчек уже будто отпечатались на внутренней стороне век, читать их с бумаги абсолютно бессмысленно — это скорее старая привычка, вернуться к которой после сегодняшнего казалось единственным правильным решением. Последние три по-прежнему выжигали грудную клетку, но она уже не отзывалась ничем, кроме тупой монотонной боли — воспламеняться там уже давно нечему. Голос с трехкратным эхом окликал и жаловался на климат и насчет квартиры, никак не снимут, жаль не в центре, но около океана, третий этаж без лифта, зато есть ванна, пухнут ноги, а тапочки я оставил, прозвучавшее внятно и деловито; Смутные воспоминания из детства всколыхнулись и медленно, но упрямо принялись стучать изнутри по черепной коробке: маленькая, но уютная квартирка в Мельбурне неподалеку от порта и городского пляжа. Мама заботливо собирает посылку для отца: его любимый чай, рисунки маленького Антона и любимые тапочки, которые он оставил, в спешке собираясь в командировку в Аделаиду (город на южном берегу Австралии, недалеко от Мельбурна). Коробку из плотного серого картона мама умелыми руками обвязывает зеленой лентой и, пока колдует над бантом, бормочет с улыбкой: «Тош, ну совсем как твои глаза, только чуть темнее». Маленький Антон улыбается, осматривая коробку и отставляя кружку любимого чая. Эрл грей со сливками — семейная традиция. Родители любили радовать друг друга подарками и просто заботливыми мелочами без повода, и никогда не пренебрегают упаковкой. Жили они в то время ещё очень скромно: папина фирма стремительно развивалась, но почти всю прибыль он вкладывал в новые филиалы на южном и восточном побережьях. и внезапно в трубке завыло «Аделаида, Аделаида», загремело, захлопало, точно ставень бился о стенку, готовый сорваться с петель. Отец часто пропадал в командировках, но всегда оставался на связи: звонил по пять раз в день, был в курсе всех успехов сына в австралийской школе, знал обо всех его друзьях, подсказывал образы для новых рисунков Антону из того, что видел вокруг. Папа отличался плавной, живой речью, и даже самым обычным вещам легко придавал очарование и даже какое-то волшебство, поэтому переносить его впечатления в блокнот или на холст было даже интереснее, чем собственные наблюдения. Мама была молчалива и задумчива, всю свою любовь вкладывала в активную заботу о любимых мужчинах. Понимала их без слов, а пока они пропадали в школе и на работе, удалялась в мастерскую. Она была художницей: в России довольно известной, хотя старательно избегала светских мероприятий, интервью, съёмок и вообще всякой публичности. Её работы раскрывают её личность сильно красноречивее любых слов и улыбок. Все-таки это лучше, чем мягкий пепел крематория в банке, ее залога, – эти обрывки голоса, монолога и попытки прикинуться нелюдимом в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.* Антон тяжело вздохнул и захлопнул тяжелый том, зажмурился и опустил голову. Его родители были светлыми, прекрасными, любящими людьми. Они не заслужили ничего из того, что с ними произошло. Мама не заслужила лейкемию, трясущихся от химиотерапии рук, мешающих рисовать, потухших глаз и постоянной адской боли. Отец не заслужил отчаяния, беспомощности, глухого бессилия. После её смерти они вернулись в Россию: фирма отца на тот момент уже успешно функционировала без его активного участия, а из Австралии, где всё напоминало о ней, хотелось сбежать. Он успел купить дом в хорошем районе Подмосковья, сделать ремонт и устроить сына в хорошую школу. Он успел купить цветы для новых учителей сына, когда спешил на линейку в честь первого сентября. Антон поехал с няней, потому что перед линейкой первоклассникам должны были выдать учебники и провести экскурсию по школе. Он не успел на первое сентября к сыну, потому что в него на полной скорости врезался красный спорткар, вылетевший на встречку из-за угла. Пьяный водитель получил несколько тяжелых переломов и сотрясение. Отец Антона погиб в реанимации. Антон был поздним ребёнком, бабушек и дедушек у него на тот момент уже не было. Единственным близким родственником был младший брат отца. После пары месяцев в детском доме, пока Алексей — дядя Антона — оформлял документы, Антон отправился в новый дом. Точнее, дом старый. Все имущество отца полагалось Антону, конечно, но до его совершеннолетия оставалось ещё восемь лет, поэтому и дом, и квартира в центре, и несколько машин, и недвижимость в Австралии, и доход от фирмы — всё временно перешло к Алексею и его жене Анне, как к законным опекунам мальчика. Антон не задавал вопросов, их и не было. Первые два месяца он почти не выходил из комнаты и совсем не разговаривал. Няню оставили с ним первое время, потому что с новыми для себя людьми он совсем не шёл на контакт. Она буквально кормила его с ложки и помогала с домашними заданиями. Через два месяца он впервые спросил об отце. Оказалось, что он не знал, что уже наступил ноябрь. Он не помнил новостей об аварии. Он не понимал, почему по их с папой дому ходят чужие люди. Это был первый тревожный звонок. После обследования психиатр диагностировал у него диссоциативное расстройство идентичности. Неожиданный хлопок двери и загоревшаяся лампа под потолком выдернули Антона из воспоминаний и заставил вздрогнуть. – О, Тоха, привет! Ты чего так рано? – Дима удивился, но сразу счастливо заулыбался. В будни ему сильно не хватало друга, который после пар пропадал или на работе, или в библиотеке. – Дим, выключи свет, пожалуйста, голова болит, – друг послушно щёлкнул выключателем. – Плохо стало, Оксана отпустила, – выдавить улыбку не получилось. Антон медленно встал и, пошатываясь, двинулся к другу, сразу роняя голову ему на плечо. Дима крепко обнял друга и погладил по спине. – Л… Лёша звонил, – ненавистное имя с трудом и не с первого раза сорвалось с губ. Дима замер, попытался отстраниться, всё ещё шокировано молча. Антон его остановил, упрямо утыкаясь лбом в плечо. – Ничего нового. Зовёт снова какие-то бумажки подписать. Я сказал, что не поеду. Он взорвался. Я запаниковал и бросил трубку. Позвонил Славе, у него записи не было, я сразу приехал. Мы поговорили и он меня до общаги довёз. Выдал новые рецепты, те на год были, скоро закончатся. — Дима всё-таки отстранился, медленно усадил друга обратно на кровать и присел перед ним на корточки, заглядывая в усталые зелёные глаза. – Таблетки выпил? – кивок, – Слава помог? – кивок, – В полицию звонил? – напряжённое молчание. Дима тяжело вздохнул: к упрямству друга он привык, но уже устал молчать, это же просто опасно. – Тох, так нельзя больше. Мало того, что он тебя всего лишить хочет — и уже почти лишил, ещё и угрожает. И даже не пытайся отрицать, я видел его сообщения. – Дим, я… Я просто устал. Я знаю, что будет, если он до меня доберется. Я ничего не смогу с ним сделать, только пизды получу опять. Мне два года осталось доучиться, я как игнорил его, так и буду дальше. В универе по спискам я с другой фамилией, ты же знаешь. Общагу он не найдёт, как? Не знает даже, что я учусь, не знает, что искать и где. Не достанет он меня. А я накоплю денег и уеду в Австралию. И всё. Дима начал закипать. Он понимал, что повышать голос нельзя — но от переизбытка эмоций весь покраснел и, кажется, чересчур сильно сжал плечи друга. – Антон, он тебе рёбра переломал после выпускного, а ты даже побои не снял! Ну да, подумаешь, месяц в больнице, что такого! И вообще похер, что ты тут с тараканами воюешь и в очередь в душ стоишь каждый вечер — главное ведь сбежать потом, да? А этот ублюдок со своей подстилкой пусть кайфуют на Барвихе, так ты считаешь? Это твой дом, Антон! Тираду Димы прервал настойчивый стук в дверь. Антон недоуменно уставился на дверь, напрягшись ещё сильнее. – Это Катя твоя, что ли? – Не думаю, я её к репетитору вот только провожал, она ещё на занятии… Сиди тут, я посмотрю. И потише, вдруг Лёха отыскал? – Дима ответил сиплым шёпотом, взял себя в руки и двинулся к двери. – Кто? Отозвался низкий весёлый голос. Дима его не узнал, а Антон совсем растерялся. – Сергей Борисович Матвиенко, старый друг Андрея Шастуна. Ищу его сына, Антона. Он тут? Дима уставился на Антона, тот медленно кивнул всё с тем же сложным лицом. Дима приоткрыл дверь и подозрительно оглядел незванного гостя. Смуглый мужчина примерно с Димку ростом и смешной причёской, не переставая улыбаться, смело шагнул внутрь и протянул Диме руку. Антона в темноте комнаты он пока, кажется, не заметил. – Ну, привет. Хотя, погоди… – Сергей Борисович слегка нахмурился, – уж 15 лет его не видел, конечно, но ты точно не Антон. У него батя шпала и мама высокая, да и глаза совсем не те. – Дима медленно пожал протянутую руку и решил воспользоваться замешательством гостя, чтобы не привлекать внимания к притаившемуся Антону. – А вы зачем его ищите? – Позов растягивал каждое слово, всё ещё подозрительно осматривая собеседника. Сергей Борисович снова развеселился. – Друг семьи, говорю же. Я его тогда ещё забрать хотел, ну, десять лет назад, но он как сквозь землю провалился. А тут к товарищу в универ заходил и увидел знакомую фамилию в списках. Подергал связи… И не смотри на меня так! – хохотнул Матвиенко, – ничего противозаконного, я адвокат, раньше в вашем же ВУЗе и преподавал даже. Короче, он тут или я пошёл? – Я помню вас, кажется… Вы после Мельбурна нас встречали в Москве, да? Как вы меня нашли? – Антон говорил тихо, но уверенно. Заломал руки, чтобы не дрожали — от взгляда Димки это не укрылось, а Сергей Борисович сразу же кинулся обнимать только поднявшегося с кровати юношу. Дима включил свет и с удивлением разглядывал представшую картину. Выглядело, конечно, комично, учитывая их разницу в росте: Антон даже не согнулся, так и стоял с ошалевшими глазами, неуверенно отвечая на объятия новоявленного знакомого. Тот, кажется, совсем растворился в эмоциях, перестал контролировать громкость и темп речи. – Господи, Тошка, ты ли это! Ну прям такая же шпала, как и Андрюха! А кудряшки мамины! Дай я на тебя посмотрю! – Борисович отстранился, всё ещё похлопывая оторопелого паренька по плечам. – А глаза-то, глаза, зелень Шастуновская! Ты где был-то? Питер, блин! Я уж и не надеялся, но судьба к тебе привела! А какого чёрта ты в общаге, ещё и в ебенях таких? Я час ехал и кружил тут половину времени, ну и район! – Так, Антон, – подал голос Дима, понимая, что надо спасать друга, который от возгласов и потока информации совсем зажался, – иди чай сделай. Антон перевёл взгляд на друга и медленно кивнул, двигаясь к двери. – Эй, да погоди ты! Ты чего его выпроваживаешь? Ну пошли на кухню, ладно… – Сергей Борисович явно не был готов прерывать оживлённый монолог, но, заметив заторможенность Антона, чуть нахмурился и заговорил тише, в тон Диме. Антон, тем не менее, уже взялся за ручку двери, пока Дима поторопился его окликнуть. – Тох, я могу ему рассказать? Ты ему доверяешь? – взволнованно уточнил Позов, заглядывая в глаза друга. Тот еле заметно, но уверенно кивнул, и вышел за дверь. А Дима жестом пригласил потерянного Матвиенко присесть на стул у письменного стола, а сам устроился на своей кровати напротив него. – Сергей Борисович, у нас с вами есть минут десять. Меня зовут Дима, мы с Антоном дружим со школы. Ну, с пятого класса, когда Антон в Москву приехал. Лучшие друзья, братья практически. Он у меня жил часто, в старших классах почти всё время, – Дима заговорил громче, держался спокойно и уверенно, пока Сергей недоуменно переводил взгляд от Димы к двери и обратно. – Вы, кажется, ему только добра желаете, и он даже вас помнит. Вы не расстраивайтесь, я точно знаю, что он вам рад. Раз помнит и доверяет, значит, рад. С Тохой не надо так громко разговаривать, его пугают громкие звуки, – Матвиенко даже рот приоткрыл от шока и уже собрался заговорить, когда Дима его опередил, – я понимаю, вы его совсем другим помните, наверное. Но давайте я лучше вам всё расскажу. Он сам вряд ли сможет, ему тяжело это всё говорить вслух. Ему тяжело пришлось после смерти отца. В общем… Раз он дал добро, слушайте.