Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

– Когда отец Антона погиб, его почти сразу забрали в детский дом. Близких родственников, к кому его сразу можно было бы отправить, не было. А потом объявился этот… Алексей, его дядя, брат Андрея, – Дима сжал руки в кулаки и нервно сглотнул, подавляя эмоции, они сейчас лишние, – Они не виделись даже никогда, но наследство, сами понимаете… Уж не знаю, что он сделал, но подсуетился славно — переехал в дом ещё до того, как Антона забрал. Вы его знаете вообще? – Слышал только, что он, цитирую: «дерьмо, а не человек». Думаю, что всё на деле ещё хуже, потому что Андрюха в жизни так ни о ком не отзывался, а тут семья, вроде как. Тянул деньги из него, подставлял как-то, с родителями рассорил. Не знаю подробностей, но они и правда не общались, я думаю, он и про Антона толком не слышал. И как узнал только?... – Ну, показания сходятся, – Дима сдавленно хохотнул от нервов, прокашлялся и насупился, отгоняя неуместное веселее, – В общем, Антона там сразу на домашнее обучение перевели. Он не говорил совсем, слышал, писать что-то мог, но как будто не осознавал себя даже. Не знаю, как объяснить. Мы с ним ещё до начала учебы познакомились, жили на одной лестничной площадке, он летом ходил на какие-то занятия в Москве перед школой — пытался наверстать различия в школьной программе, наверное… Много рисовал прямо во дворе. Я думал, деревья там, пейзажи какие-то. А потом увидел, что только портреты. Даже мой был, – Позов отвел глаза в сторону, слегка улыбаясь теплым воспоминаниям, – Так и заобщались. Он так людей любит, я офигел. Никогда столько доброты не видел в одном человеке, он как солнце. – Да, они все такие были. Его родители, имею в виду. Как с другой планеты. Господи, и зачем я уехал тогда… Я в августе, как у Андрея всё утряслось с делами и домом, уехал в Мельбурн ненадолго, чтобы дела проконтролировать. И застрял до конца октября, переоформляли бумаги, местный директор тогда сменился… И всё пропустил, ёб твою мать. – Сергей спрятал лицо в ладонях, тяжело дыша. – В общем… Мы переписывались, я понял, что что-то не так. В смысле, понятно, что он фактически сиротой стал… Но он прям тенью самого себя стал. Отвечал односложно и только про меня спрашивал. Не то, что не доверял даже, а знаете… Даже не то, что слова не мог найти, нет — у него не было их, не было чувств, он застрял где-то на пороге реальности. Аня, жена этого Лёши, поначалу испугалась даже за него, повела по врачам. Там и ПТСР поставили, и депрессию, и… расстройство нашли. Диссоциативное расстройство, как его… Идентичности, вот. Положили в больницу, пичкали таблетками, лежал под какими-то датчиками и капельницами. Там я уже мог его навещать, в дом Лёша никого не хотел пускать. В итоге врач, который его вёл, оказался реально крутым дядькой, вытащил, подобрал лекарства. Антон к нему ходит до сих пор, только ему в итоге и смог рассказать то, что пережил тогда. Я скорее старался как-то радовать, смешить его, приносил блокноты с карандашами. Потом Антон вернулся в школу. Сначала всё нормально было, он же умный пиздец. Четыре языка знал уже тогда, сейчас вот пятый учит, корейский, и зачем оно ему… Да и по всем предметам был впереди планеты всей, постоянно выигрывал олимпиады. Я тоже отличник, но скорее просто зубрила. Он мне постоянно по учебе помогал, иногда казалось, что в нём информации больше, чем во всех учебниках сразу. Короче, и класс дружный был, и учителя его обожали, было классно. Снова начал рисовать всегда и везде. А потом я на физкультуре заметил, что он как-то… Не хромает, но как будто ему нехорошо. Отнекивался. А потом я его за руку отвёл в туалет и задрал футболку. Сергей… Борисович, – Дима уставился в глаза напротив, проглатывая ужас, – На нём живого места не было. Лёша, оказалось. Специально бил так, чтобы следов не было видно в одежде. Да какой там бил… Мне кажется, что не ногами даже. А Антон же гордый, всё молчал, отказывался говорить кому-то. А про то, что вы найти его не могли — они же ему фамилию поменяли. На девичью этой Ани — Андреев. Антон Андреевич Андреев… Знали, видимо, падлы. Что кто-то всё-таки искать его будет. Он поменял на свою только перед поступлением, от них всё скрыл, конечно. Но это ненадолго. Короче, им всё покоя не давало наследство Антона, и чем ближе было его совершеннолетие, тем больше Лёша зверел. У них же дочка — его ровесница практически, тупейшая девица… Пустая, как кукла. Он сначала решил Антона на ней женить. – Но она же его сестра двоюродная? – сипло прошелестел Сергей, не веря. – Практически да, но она не родная дочь Лёши… Тем страннее его садизм, ладно бы чужих детей не жалел, но у этой Ирки всё в шоколаде. Да что там, блять… Антон — гей! Я даже рассказывать не буду, что они там предпринимали, и залёт устроить пытались, и… Короче, когда поняли, что дохлый номер, а Антон, конечно же, от всего отказался, он не отступился. Денег же жопой жуй, вот и устроил так, что почти всё на себя и жену переписал. Я думаю, что Антон что-то подписывал. Недееспособным они не смогли его сделать, упечь в психушку тоже — тут уже Слава контролировал. Но как-то по документам так вышло, что всё при Лёше. Я не знал, что делать, и не знаю до сих пор. Он практически жил у меня постоянно, родители мои любят, как родного. Но приходилось уговаривать каждый раз, он же гордый до идиотизма. Ото всех Лёшиных «сделок», – Дима сложил пальцы в кавычки в воздухе, – Отказывался принципиально, не хотел подачек, да и даже своё отвоёвывать отказался. Сказал, что просто хочет покоя и своей жизни, отдельной. Да и по психике это сильно било, конечно, и бьёт до сих пор. У него приступы бывают. Иногда паника, так, что он ничего не слышит и отключается ненадолго. Иногда пропадает куда-то, а потом оказывается, что не помнит, где был и что делал. Я проследил за ним как-то, он просто сидел на каком-то кладбище и пялил в одну точку — жуть. Не слышал меня вообще, даже когда я тряс и звал его. А потом вдруг сам очнулся. Таблетки помогают, но не всегда и не полностью. А иногда он забывает их пить. К Славе раз в неделю ходит и звонит, если что. В универе всё ещё звезда, конечно, но очень тихий. К нему все тянутся, а он будто не замечает, боится людей. В общем, вот… Вы говорили, что адвокат, может, сможете сделать что-то? Голову бедовую ему уже не заменить, но наказать бы как-то этого выродка. Не должен он горбатиться так, понимаете? Не должен в общаге жить, не должен разрываться между учёбой и работой. Он и не рисует почти, некогда. Я бы всё отдал, чтобы ему помочь, но не знаю, что сделать, – в конце Дима совсем сбился и затараторил, повышая голос, будто боясь не успеть. – Дима, господи… Да, конечно. Дай только переварить. Я сейчас пытаюсь заставить себя не сорваться на последнем Сапсане, когда он там? В девять? В Москву и не набить морду этому… Ёб твою мать. Так, ладно, это делу не поможет. Но я же приезжал, понимаешь? Он меня убедил, что дом Андрей ему оставил, что никакого Антона не знает и знать не хочет. Короче, я займусь этим первым делом, обещаю тебе. Сделаю запросы, проверю всё. Думаю, там всё нечисто и можно будет за мошенничество загрести. Но не обещаю. Буду держать в курсе… Подожди, а где Антон? Они вскочили, как по команде, и отправились на кухню. Старая, но тесная кухня отдавала балабановщиной в тусклом свете старой советской лампы. Маша, соседка ребят, что-то готовила у плиты, полушепотом болтая с каким-то парнем. Чтобы не разбудить Антона, видимо: тот прям на кухне и уснул, растянув длинные ноги под столом, и упёрся головой в сложенные на столе руки. Волосы растрёпанны, дыхание ровное, посапывает — и правда спит. Без кошмаров даже. Дима усмехнулся. – Ребят, он давно так? – Маша обернулась, приветливо помахала Диме и перевела умилённый взгляд на Антона. – Минут двадцать, наверное, может, чуть больше. Сделал чай, пришёл обратно с кружками — сказал, что у тебя гость и он не хочет мешать. Помыл кружки и уселся, залип в телефон. И вот, уснул, оказывается. Странно, мы шумели тут, как он не проснулся? – Этот если уснёт, то его даже война не разбудит. – Совсем как батя… – Сергей всё ещё не отошёл от эмоций и, казалось, вот-вот заплачет. – Тох, эй, Тоха, вставай… – забормотал Дима, тормоша друга за плечо. Маша засмеялась. – Эх, и правда, ну что за кот… – она положила голову на антонову кудрявую макушку и запела, похлопывая его по плечам, – ты похож на кота, хочу забрать тебя домой. В моих глазах темнота, а в твоих глазах покой. Антон недовольно забурчал, причмокивая губами, приоткрыл глаза и попытался подняться, пока Маша подлетела к плите, чтобы выключить газ. – Это чего вы тут это! – парень медленно моргал, пытаясь сфокусировать сонные глаза, – Ой, Сергей… Дим, вы всё? Я спать хочу. – Блин, Тоша, прости, чего же ты не зашёл! – Сергей засуетился вокруг парня, придерживая его за плечи и двинулся в сторону комнаты ребят. – Да чего я мешать буду. Понял же, чего вы там. – смущённо забурчал всё ещё сонный Антон. – Ты как всегда! – Дима не отставал, – И чего это… Тоша? Никогда не слышал, чтобы тебя так называли. – Так родители называли. По коридору прошли быстро и молча, Антона сразу уложили, Сергей задержался только, чтобы попрощаться с парнем. – Тоша, отдыхай, малой. Я теперь с тобой, слышишь? Мы с Димкой всё обсудили, он тебе утром расскажет. Я помогу. Тут номер мой, – он похлопал себя по карманам, достал две визитки и протянул их парням, – Пишите, звоните, я всегда на связи. Завтра напиши, слышишь? Надо будет перетереть. На выходных приезжайте ко мне, я тут недалеко живу. Ну, спишемся, бывайте. Антон только кивнул и натянул одеяло до ушей, а Дима пожал руку новому знакомому, отложил визитки на стол, чтобы не потерять, и отправился на кухню. И как тут спать после такого? Пока делал кофе, написал Кате — без подробностей, конечно, она почти не знала о прошлом Антона, они познакомились только в университете. Но так, отвести душу. Катя всегда умела поддержать, даже если стикером ответит — как сейчас — Диме сразу делалось спокойно и хорошо. Проснулся Антон рано. Тёплые лучи уходящего лета пробивались сквозь тонкие занавески и щекотали ресницы, щекотали щёки. Учёба начинается через неделю — третий курс, половина пути. Через два года он получит заветный диплом и улетит, убежит, сбежит в любом направлении. Пока, конечно, грезил об Австралии, о Мельбурне — даже не место силы, а единственное место, где он был по-настоящему счастлив. Город он уже почти не помнил, остались только эмоции, и к этому эпицентру любви и света тянуло невероятно. Реальность совсем неплоха, даже хороша — ему нравится учёба, он нашёл, наконец, хорошую работу, нашёл друзей, и одиночество душит уже с меньшей силой, потому что есть, с кем поговорить. Есть Дима, есть Оксана — управляющая в кофейне, в которой он трудится с начала лета, есть Слава — уже больше друг, чем врач, хоть и общаются они только на приёмах и Антон о нём совсем ничего не знает, но всё равно уже совсем родной. Есть Катя, которая, кажется, совсем скоро станет девушкой Димы, если не женой сразу — очень уж они сблизились, Антон невольно улыбался каждый раз, когда вспоминал, как трепетно они держатся за руки, надеясь, что никто не видит. Конечно, Антон видел. В людях он замечает гораздо больше, чем ему бы хотелось, и остановиться уже не может. Это его топливо — ловить эмоции, жесты, движения, фотографировать памятью, и при первой возможности переносить на бумагу. Есть одногруппники, среди которых полно хороших ребят — Макар, Журавль, Денис. Сергей Борисович появился вот… Только человек из светлого прошлого принёс не только тепло, но и давно подавленную тревогу и боль. С тяжестью оторвав голову от подушки, Антон отправился в ванную, прихватив складной нож и маленькую аптечку из рюкзака. Дима спит, вся общага спит, ещё слишком рано даже для сборов на пары, которые ещё и не начались даже, поэтому спокойный сон оставшихся на лето студентов будильники сегодня не потревожат. В душевой ожидаемо пусто. Антон залез в кабинку, включил тёплую воду и медленно сполз по стене. Свитшот остался на полке у входа в стопке с остальными вещами и аптечкой, и он остался наедине с левой кистью, всё ещё немного саднящей. Металл маленького прямоугольника, зажатого в ладони, своим холодком возвращал в реальность — сейчас не время теряться в мыслях. Блокнот в комнате, он успеет всё обмозговать и разложить по полкам. Сейчас нужно успокоиться, иначе тьма собственного сознания захлестнёт так, что он и пошевелиться не сможет. Щелчок металла, рукоять ножа в крепкой руке держится ровно, несмотря на поток воды сверху. Небольшой отступ от старых шрамов, уже заживающих, и от сгиба локтя — первая полоска. Лезвие входит неглубоко. Ведёт медленно, смакует момент, закрывает глаза. Демоны отступают. Чувствует приятный холод в голове, мысли отступают, их звон утихает. Хорошо. На втором надрезе открывает глаза, кровь завораживает, гипнотизирует. Стекает по острым коленкам неровным ручейком и теряется в водостоке. Споласкивает нож в струях воды, берёт шампунь, промывает волосы и несколько мгновений просто стоит под потоком воды, зажмурившись — если кровь успела попасть на волосы с руки, то уже смылась. Предплечья, корпус, ноги, ступни. Быстро проходится мочалкой по всему телу, выключает воду, быстро проходит к раковине. Чистит зубы, смывает остатки крови, обрабатывает порезы, накладывает бинт. Вытирает тело, одевается, возвращается в комнату. Орудия «преступления» предусмотрительно прячет обратно в рюкзак. Дима, конечно, ещё спит. Встряхнув ещё мокрыми волосами, накидывает ветровку, запрыгивает в кроссовки, выходит на крыльцо. Курит, переключая музыку в наушниках. Утро прекрасно, солнце танцует в ещё зелёной тополиной листве, пуха уже почти не осталось. Дорога почти пустая, во дворе тоже пусто, только редкие собачники бредут вдоль газонов. Узнаёт чёрного терьера, который всегда гуляет без поводка с пожилым хозяином. Выбрасывает окурок в урну, смотрит на Плутона — ждёт, пока заметит. Чёрная морда со смешным розовым хвостиком между ушей — чтобы чёрные кудряшки не закрывали глаза — отрывается от кустов и поворачивается в сторону Антона. Узнал. Бегут на встречу друг другу, непонятно, кто больше рад. Кажется, всё-таки Антон. Чешет линию ошейника, за ушами, чмокает в нос. Плутон молчит, только радостно лижет руки и лицо. Добродушный старичок, хозяин Плутона, звонко смеётся, наблюдая за тёплой встречей. – Сынок, ну ты всех собак тут приворожил! Плутон тебя на всех прогулках ищет, вон, как обрадовался. Антон только улыбается в ответ, не отлипая от собаки. Собака Сталина, говорят? Опасная порода, и что там ещё? Милейший пирожочек же, ласковый, пусть и огромный. Всё равно совсем не страшный. Он прощается с Плутоном и заходит в общагу. Есть время вытащить накопившееся напряжение на бумагу, а потом нужно идти на смену. Учитывая ранний подъём, можно даже пешком дойти до кофейни — погода прекрасная, время есть, а на автобусе ещё успеет покататься.