Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

Слушать Чайковского, наверное, странно, но не на одном же гангста репе аккомпанементу жизни Антона строиться? По крайней мере, так считал он сам, перезапуская закончившийся плейлист «Лебединое озеро» на «Щелкунчик». Долгие прогулки с Лаки помогали привести мысли в порядок, а торжественный оркестр в наушниках идеально отвлекал от звукового и визуального городского шума. Смотришь только на белую спину с чёрными пятнышками, которая чуть покачивается от бодрой походки хвостатого районного ревизора, и фокусируешься на ровных тактах и гармоничном сплетении причудливых инструментов, отдающих величественным историзмом. Что-то есть завораживающее в искусстве прошлых веков. Как же радикально развитие технологий изменило порядок вещей в творческой жизни людей и само восприятие искусства. Создаётся сейчас невообразимое количество творческих произведений, больше, чем когда-либо ранее, и доступ к ним практически не ограничен. Но забывается всё быстрее, чем создаётся, хотя и процесс создания сильно ускорился благодаря всё тем же современным технологиям. А то, что столетия назад десятилетиями создавали великие умы, не забывается. До нас дошла, конечно, малая часть, но что дошло — бережно хранится. Будто сама ценность предметов искусства драматически растёт с течением времени. Но ведь срок давности не может быть гарантом качества практического и художественного: следуя банальной логике, должно быть всё совсем наоборот. Но с реальностью не поспоришь. Как и с тем, что Лаки пора перестать перекусывать какашками в кустах, пока его хозяин зазевался в размышлениях о высоком. Антон чертыхнулся, подозвал гурмана и нащупал свободной рукой в кармане плаща упаковку влажных салфеток, чтобы устранить последствия импровизированного пикника. Ну вот что творит, а, паршивец? Зачем, а главное — нахуя? Ветеринар в ответ на этот вопрос только хихикнул, порекомендовал почаще угощать натуральными лакомствами и прописал витамины. Ну что ж, с этим хотя бы можно работать. Круглосуточная клиника в соседнем квартале здорово выручала: хлопот в ещё совсем недавно однообразном быте Антона теперь прибавилось, и тратить много времени на дорогу он бы просто не смог. Учебу две недели пришлось банально прогуливать. Оставлять Лаки одного пока было нельзя, малышу нужно сначала адаптироваться к новому дому и новым человекам. А спихивать эти родительские дела на Диму или Катю Антон не хотел, мягко отклоняя все их предложения помочь с прогулками или бэби-ситтерством. Шло все хорошо, вообще-то, но статьи о сепарационной собачьей тревоге здорово усилили тревогу шастуновскую, и парень решил перестраховаться настолько, насколько может. Лучше перебздеть, чем недобздеть, и нести лет двадцать крест скулящей в одиночестве собаки. Ему такого счастья не надо, так что решил своего хвостика нормально ко всему приучать. С преподавателями и однокурсниками он держал дистанцию, но отношения за годы учебы со всеми сложились тёплые, и в университете его отсутствие не вызвало лишних вопросов и проблем. Приболел и приболел: работы он сдавал дистанционно, какие мог, а с остальным ещё успеет разобраться. На работе тоже благословили его вынужденный отпуск по семейным обстоятельствам: подруга Оксаны как раз начала работать по выходным и в будни по вечерам, так что отсутствие Антона никому не доставило сильных хлопот. А Арсений по Антону успел ужасно соскучиться. Тот вечер в зоомагазине, после которого под предлогом помощи с доставкой вороха пакетов из багажника в квартиру он ещё и на чай напросился, поселил тяжёлую тоску в груди. Спокойствие и уверенность Шастуна умиротворили спящего у на его руках щенка, так они в магазин и зашли, а малыш почти не реагировал на шум и движение. Он предусмотрел, кажется, вообще всё, что можно и нельзя, и по-настоящему везучему Лаки легко можно было позавидовать: совсем небольшой список покупок, который Антон предварительно получил у ветеринара, превратился в огромную корзину с горкой из корма, лакомств, кучи разных игрушек, витаминов, лежанки, в которой разместиться мог даже человек, и всяких груминговых приблуд. Добравшись в итоге до дома, Попов чертыхнулся, драматично захлопнул дверь машины и широкими шагами направился в круглосуточный алкомаркет за углом. Стало так одиноко, тоскливо, холодно даже — на контрасте с умиротворяющей компанией парня, от которого он в итоге поспешил сбежать — что теперь хотелось только напиться. В гостях у Шастуна тем вечером он не проверял телефон, не смотрел на часы, не вспоминал о делах. Привычно внимательный взгляд зелёных глаз сиял заботой и любовью, пока парень играл с щенком и обустраивал ему уголок в спальне. Арсений пил чёрный чай со сливками, наблюдал за радостной суетой и чувствовал себя дома. А когда Антон спросил, не голоден ли он, то понял две вещи: во-первых, голоден, а во-вторых, ему домой пора. Его никто особо не приглашал, а провёл он тут, как оказалось, почти два часа. Ночь на дворе, и задерживаться дальше было бы совсем невежливо. В пустой квартире было тихо, если не считать приглушённого «Чёрного зеркала», которое он не особо-то и смотрел, потому что на две трети уже опустошённая бутылка виски привлекала больше внимания. Он смотрел на подсвеченную боковым светом янтарную жидкость и лениво чесал щёку, пытаясь понять, как же он дошёл до жизни такой, когда до него вдруг дошло, что стук в дверь раздавался не из телевизора, а от входа в его квартиру. – Бля… – только и смог выдать Арсений, распахнув входную дверь, в которую минут пять колотил, оказалось, Ваня. Они договаривались встретиться, да и не виделись давно. Но сейчас это был буквально последний человек на планете, которого хотелось бы видеть. Даже родителей он бы сейчас более охотно пригласил в захваченную рассыпанными чипсами, остывшей пиццей и алкогольным душком гостиную. Тошно. – Сень, ты чего? Что случилось? – забеспокоится гость, и без приглашения успевший уже пройти внутрь, прикрыл дверь и потянуться к слишком нетрезвому для понедельника Арсению. Тот только выставил вперёд ладони в защитном жесте, отстраняясь, и промямлил что-то нечленораздельное. Он ушёл на кухню, предусмотрительно обогнув дверь гостиной, и, плюхнувшись на стул, проверил время на телефоне, который с час назад довольно агрессивно пытался чего-то от него добиться. 2:39. Три пропущенных от Серёги. Просто заебись. – Что-то случилось? – Ваня повторил вопрос, не выражая, впрочем, особого беспокойства, и сел рядом. Арсений только головой мотнул. – Ну давай поднимать твоё настроение, – он усмехнулся и потянулся за поцелуем, перемещая руки на бёдра мужчины и подбираясь к застёжке джинс. Тот снова отвернулся и фыркнул, откинувшись на спинку стула. Когда Ваня лениво, но уверенно поглаживаниями переместился к ширинке, Арс тяжело вздохнул и нахмурился, сфокусировав наконец поплывший взгляд на человеке напротив. – Уезжай, а, – выдохнул он, сбрасывая чужие руки. – Ожидаемо… – Прям настолько? – искренне удивился Попов. – Прям настолько. Ты когда в последний раз со мной говорил? – Ваня начинал злиться. – Сегодня вечером? – ответ звучал вопросительно, потому что наезда он не ожидал. – Сень, односложные ответы – это не общение. Не знаю, что с тобой происходит, но если хочешь расстаться — так и скажи. – Так мы и не общались, – Арсений совсем растерялся, – мы трахались. Или договаривались о том, чтобы потрахаться. – Ты меня бросаешь? – раздражённо бросил парень, расправляя рукава джинсовки, и явно засобирался на выход. – Вань, как мы можем расстаться, если и отношений-то не было? – накал страстей аж отрезвлял. – Проспись, короче, завтра поговорим, – вздохнул тот прежде, чем скрыться в коридоре. Хлопок входной двери заставил мужчину вздохнуть, медленно проморгаться и покинуть кухню, чтобы вернуться обратно на диван. Ночная сцена не вызвала, на удивление, вообще никаких эмоций. За исключением, разве что, лёгкого шока. Ваня обычно сглаживал углы и не требовал много внимания, что Арсения полностью устраивало: приятные и лёгкие вечера, никаких вопросов, разговоров и выяснения отношений. Сейчас, как только от него потребовали эмоционального вовлечения, Ваня вдруг начал тяготить. И это ощущение сильно перевешивало плюсы. А разбираться с этим не хотелось ни сейчас, ни позже. Арсений скучал. По отстраненному выражению зелёных глаз, по редким слабым улыбкам, по внутреннему спокойствию, которое тёплым пледом окутывало его каждый раз, когда рядом был Антон, весь будто из другого мира. Его хотелось не в привычном низкочастотном смысле, его просто хотелось рядом. Всего. Забрать себе, прижать, перебирать волосы, целовать ладони и костяшки тонких пальцев. Сегодня по пути домой он прям почувствовал, как его переёбывает и тянет магнитом назад. И непонятно совершенно, что с этим делать: он не был никогда в таких ситуациях. Он не чувствовал туманящей сознание страсти, не просыпался с остаточным эффектом возбуждения от влажных снов, даже не фантазировал почти о парне. Всё по-другому как-то. Он раньше влюблялся, конечно, но тут влюблённость совсем ничего не объясняла. Обычно, ну: поболтали чуток, переспали, договорились о чём-то, что обоих устроит. Поначалу классно, потом надоедает — значит, пора расходиться, как в море корабли. Судно счастливой семейной жизни разбилось о скалы быта. М-да. И он каждый раз чувствовал себя таким примитивным рядом с этим невозможным кудрявым парнем. И вроде вот весь такой образованный, разносторонний, жизнь интересная: а ни сказать, ни сделать ничего не мог. Следующее утро было паршивым. А потом он вспомнил, что с Антоном накануне договорился, что тот на неделю-другую отпуск возьмёт, пока щенок к новой жизни привыкает. И как-то ещё хуже стало. И хотелось на связи быть всё это время, и видеться — но сначала он из-за похмелья не мог подобрать слов, а потом две (две!) недели не мог подобрать слов, потому что, ну — не мог. Никаких слов найти не мог, совсем. Чувствовал себя беспомощным влюблённым (влюблённым ли?) подростком и был в шаге от того, чтобы к психологу записаться, потому что к друзьям с таким идти было ну уж совсем несолидно в его-то возрасте.