Aide moi, aime moi / Помоги мне, люби меня

– Оля, спасибо за доклад, интересный взгляд на французскую революцию. Я так понимаю, вам по душе «свобода, равенство и братство»? – Да, король и королева сами спровоцировали эти события. А лидеры революции — великие люди. – Только революция сама уничтожила этих великих людей, – пробубнил Антон себе под нос. Поскольку сел он в этот раз на первый ряд — Журавль настоял, чтобы незаметно списывать у Антона (не спрашивайте) — Арсений его расслышал, сверкнул глазами в его сторону и улыбнулся одобрительно, но промолчал. – А что же жестокость? Пламя революции не пощадило никого, короля и королеву казнили, а их наследник пережил такое, что лучше бы эшафот, ей-богу. – Это они разгневали народ. Мария-Антуанетта же сама говорила, что раз у них нет хлеба, пусть едят пирожные… – запал Оли подзакончился, когда она начала сомневаться в корректности цитаты. – « S’ils n'ont pas de pain, qu'ils mangent de la brioche. » – прошептал Шастун себе под нос, фыркая в конце. – Антон? Поделитесь соображениями? – Первоисточник этого высказывания — Руссо, и даже он ей этого не приписывал. Это что-то вроде городской легенды, – начал он осторожно, – она не покупала ожерелья у Бемера и Бассанжа и не говорила этого, нет ни одного достоверного подтверждения. Оля смутилась, а Арсений Сергеевич мягко улыбался. – Спасибо, Антон. У вас, кстати, замечательное произношение. Брови парня слегка приподнялись, пока он пару секунд заторможенно хлопал глазами, прежде чем опустить глаза. – А чё он с тобой заигрывает? – шепнул Журавль Шастуну, немного склонившись в его сторону. Он подсел в этот раз к Антону, чтобы, пока оставшаяся половина группы отвечала с докладами, переписать термины по философии, которые с него обязательно стрясёт Ляйсан Альбертовна на следующей паре. – Не выдумывай, – шепнул Антон в ответ, не глядя на товарища. Тот только усмехнулся и вернул другу конспект, смиренно дожидаясь звонка. После звонкого объявления перемены все кинулись собирать вещи, пока Антон пытался унять головокружение от, вообще-то, совершенно не резкого возвращения со стула в вертикальное положение. – Эй, Тох, – забеспокоился Журавль, – ты в норме? Антон перевёл на него нахмуренный взгляд и неуверенно кивнул. Диму вдруг озарило, и он с насмешливым осуждением глядел на друга, направляя его к выходу из кабинета. – Аннушка уже разлила масло, а ты снова не выпил таблетки? Шастун нахмурился сильнее, завис на несколько секунд, а потом сдавленно простонал, протирая лицо руками. Ребята уселись на скамейку у кабинета философии, и Журавлёв метнулся за стаканом воды к кулеру неподалёку. Антон без лишних вопросов забрал стакан из протянутой руки и полез в рюкзак за таблетницей. – Дед, пей таблетки, а то получишь по жопе! Подъёбывал Журавль, конечно, по-доброму, с Антоном такое иногда случается: сам забыл, а потом понять не может, отчего его настигло внезапное поплохение. – У меня messed up утро, – виновато объяснил парень, опустошая стакан с водой. – Чего-чего? – Сначала не успел, потом забыл. Пойдём, пара через минуту. Антона Ляйсан Альбертовна спросила первым, чем порядком удивила добрую половину группы. Он был готов отвечать, но мысли путались, и он с трудом формулировал информацию, которая в голове-то была, но артикулировать в нормальном темпе не получалось. Когда до конца пары осталось от силы минут десять, Журавль облегчённо выдохнул. Но не тут-то было: его последним и вызвали. Антон напряжённо следил, как друг собирается с мыслями, и старался как-то мысленно его поддержать, но в этом не было необходимости: тот гораздо быстрее успел зарядиться энергией от Утяшевой, которая с каждой его неловкой философской аллюзией улыбалась всё ярче, а на каламбурах только тихонько посмеивалась, даже не пытаясь его прервать. – Чудесно, Дмитрий, чудесно… Такое глубокое понимание религиозной философии! – весело отозвалась Ляйсан Альбертовна, когда пылкий и не вполне разборчивый монолог Журавлёва закончился. – Про геенну огненную вы особенно увлекательно рассказали. Может, добавите что-нибудь? – Геенна — с древнегреческого «огненная»! – гордо отчеканил Журавль, радуясь, что уже практически отстрелялся. – А как вы сами это понимаете? – улыбка Утяшевой стала шире. Тут он стушевался, бегая глазами между одногруппниками и преподавательницей. – Если честно, никак, Ляйсан Альбертовна. – В самом деле? – она продолжала лукаво улыбаться, подставив руку под подбородок. – Зачем кому-то поджигать гиен? – искренне возмутился Журавлёв, снова в себя поверив, – Они мило хохочут! По аудитории раздался смех, который Утяшева охотно поддержала. – Думаю, этого будет достаточно, проходите на своё место. – Тох, я ёбу дал или она ко мне катит? – растерянно прошептал новоиспечённый философ, когда добежал до своей парты и плюхнулся рядом с Шастуном. Тот сначала нахмурился, глянул украдкой на преподавательницу, которая в своей обычной доброжелательной манере напоминала о домашнем задании и отпускала группу, а потом с сочувствием посмотрел на дурачка рядом. – С днём флирта, Журавль. – Скажи?! Внатуре же! – воодушевился он. – Скажу, что тебе внатуре сегодня флирт повсюду мерещится. Расслабься, это просто вежливость. – Да ну тебя, дед, – бросил он, закидывая рюкзак на плечо и поднимаясь из-за парты, – у тебя подкатовая слепота! – А у тебя кинк на преподавателей, – усмехнулся Антон, оставляя Диму с широкими глазами и открытым ртом позади, и поспешил к кофе-машине. Когда пары закончились, Антон засобирался, чтобы успеть забежать в аптеку перед работой, но Добровольский попросил его задержаться. Прежде, чем заговорить, он несколько секунд серьёзно вглядывался в лицо парня, словно о чём-то размышляя. – Шастун, последняя работа отличная. Вы пишете за пределами университета? – Нет, не особо, – он растягивал слова, не совсем понимая, как воспринимать внезапный интерес к своей скромной персоне. – Для себя только, но мало, – всё таки-добавил он. Добровольский хмыкнул, поджав губы. – Зря. Ты прошёл во второй тур, через три недели будь готов закрепить результат, – отчеканил Павел Алексеевич, – я перешлю детали тебе в телеграм. Он, сам того не замечая, продолжал скакать между «выканьем» и «тыканьем», особенно наедине со студентами. Обращаться на «вы» к группе — вполне логично, да и в привычном положении за кафедрой привычка усваивалась быстрее, а вот общаться так с каждым пиздюком по-отдельности было для него странновато. В конце концов, это мало кого напрягало: нет ничего невежливого в неформальных формах обращения. – Х-хорошо, спасибо, – брякнул Антон, запнувшись на полуслове от удивления. Ему всегда было сложно чувствовать грань между настоящим литературным даром и банальным знанием языка. Всё-таки владение лексикой и грамматикой совсем не гарантирует способность благозвучно и проникновенно доносить мысль. Дело в самой мысли, в глубине суждений, в обширности и яркости впечатлений, который текст может подарить читателю. Шастун был абсолютно убеждён в том, что писательство — не его поприще. Не из ханжеской скромности или внутренних сомнений, а просто оттого, что слова подбирать и складывать во вразумительную форму ему было по-настоящему тяжело. Ясности разума он совершенно не ощущал, в его голове всё было совершенно запутано, разорвано и покрыто пылью. Чувствовал он тонко и к рефлексии был давно приучен, но из своей заброшенной библиотеки — так ему видился собственный внутренний мир — переносить информацию на чистый лист в адекватном виде он просто не мог. Всегда получалось верно лишь процентов на шестьдесят, и собственная неспособность усилить собственные тексты неприятно зудела на кончиках пальцев и каждый раз щёлкала парня по носу. «Мысль изреченная есть ложь» — лучше и не скажешь. – Я могу как-то подготовиться? – раз уж влез в эту историю, надо попробовать сделать по красоте. Перспектива работать с книгами, сверкающая на горизонте, казалась слишком привлекательной. Пусть даже редактура должна быть монотонной и скучной, особенно учитывая, что новичку чего-то важного или творческого доверять точно не будут, но это и манило: усидчивости ему не занимать, а стабильные и предсказуемые занятия были для Антона самыми комфортными. – Да нет, я же рассказывал, там на месте всё. Не ссы, вряд ли кто-то может быть готов лучше, – ухмыльнулся Добровольский, легко похлопывая студента по плечу; тот немного вздрогнул от неожиданности, но отстраняться не стал. – Морально просто настройся. Меня ребята в жюри пригласили, можем вместе после пар поехать, там среда будет, – добавил он, сверяясь с календарём на ноутбуке. Антон, осознав всё только что на него обрушенное, искренне поблагодарил Павла Алексеевича и поспешил в кофейню. В аптеке за углом, к счастью, была совсем небольшая очередь, и, заранее достав рецепты из рюкзака, отвлёкся на вибрацию телефона в кармане. от: SB Matvienko Тоша, карта приехала, вечером забегу в кофейню передать и покажу как онлайн банк настроить от: SB Matvienko Ты как? Он улыбнулся, наскоро ответил и подошёл к кассе. Находу проглотив таблетки и покурив, он забежал в кофейню и натянул фартук. А Антона затянула его в короткие объятия. – Антошечка, зайчик, котик, помоги мне доделать заказ! – Чего там? – улыбнулся он, отстраняясь. – Сто миллионов капучинов с сиропами, – тяжело вздохнула девушка, – для тех вон в углу, – и указала на компанию парней за большим столом, даже не глядя в ту сторону. А вот один из них постоянно оборачивался на Оксану, тут же спрятав тоскливый взгляд, когда столкнулся с настороженным взором Антона. Тот легко усмехнулся и покачал головой. – В четыре руки быстрее управимся, – успокоил он подругу и отошёл к кофемолке. Через десять минут стаканчики с готовыми напитками выстроились в ряд, и парни подтянулись к стойке. Они сразу вышли на улицу, закуривая, и только один из них задержался. К ужасу Антона, он добавлял в кофе с двумя порциями сиропа сахар. Он недоуменно скосил глаза на Оксану, а она только хихикнула, шепнув ему, что «этот всегда так, только утром обычно». Шастун только пожал плечами, отвернувшись, чтобы промыть капучинатор. Когда шипение аппарата затихло, до него долетели обрывки разговора. – Не за что, всегда вам рады, – лица Оксаны он не видел, но раздражение распознал сразу — видимо, любитель сладкого оказался ещё и чересчур благодарным. Антон обернулся и вмиг переполнился сочувствием к раскрасневшемуся бедолаге. Оксана, очевидно, пыталась поскорее закончить неловкий разговор, а просто взять и уйти тот не мог. Как, впрочем, и выдать что-то вразумительное. – А вы всегда такой сладкий кофе пьёте? – спросил Шастун с тёплой улыбкой, всем видом пытаясь показать парню, что не осуждает его предпочтений, и надеясь, что Фролова его не проклянёт. – Да я вообще никогда кофе не пью, – выдал парень, как на духу, чуть расслабляясь и мысленно благодаря долговязого бариста за легальную возможность ещё немного задержаться. – Сладкий ещё ничего… – тихонько добавил он, осознавая вдруг свой конфуз. – А чего ж тогда каждый день-то его заказываете? – удивилась Оксана. – Да я… Ну… – он замялся, глядя в пол и переминаясь с одной ноги на другую, – Оксана, можно ваш номер телефона? – выпалил вдруг, как в армии. Антон не знал, конечно, что там в армии, но подозревал, что что-то вот такое. Только без Оксан и капучино с двойным сиропом и сахаром. Девушка пару секунд хмурилась молча, разглядывая постоянного с недавних пор посетителя, а потом рассмеялась. Тот тихонько простонал, прикрывая лицо ладонью. – У нас какао есть, чтоб ты знал, и чай тоже, – добродушно объяснила она причину своего веселья и облокотилась на стойку, наклонившись к нему поближе, – В девять вечера заходи за мной, прогуляемся до метро, а там посмотрим, – и подмигнула. Вот чертовка! Антон улыбался, наблюдая за офигевшим от своего счастья гостем, вновь выливающим на Окс какую-то вежливую чепуху, пока не был вынужден отвлечься на новую посетительницу, которая отчего-то во всё более промозглом с каждым днём Петербурге решила заказать фраппучино. С собой! К пяти часам почти все столики оказались заняты, и, когда с заказами ребята более-менее расправились, Антон уместился на излюбленной табуретке, перекладывая карандашом на бумагу въевшийся в память образ преподавателя истории, который так мягко улыбался ему утром. Странно много страниц блокнота стали заполнены монохромными набросками лица, кистей, отдалённого силуэта, предплечий под закатанной рубашкой этого голубоглазого, непонятного, тёплого какого-то, словно сияющего мужчины. Чем больше парень его рисовал, тем реже удавалось воспроизводить в голове перед сном переходящий из облаков в космос цвет глаз, и желание рассмотреть их получше, впитать в себя, утонуть — гасло. Раздражало только, что образ никак не оживал — ни на бумаге, ни на холстах. И дело как будто не в материалах, а в его неспособности всё правильно изобразить. Размышления парня и мерное шуршание карандаша над бумагой прервал тихий, тоненький, тоскливый какой-то лай у входа. Оксана только что вышла на перекур, и раздражённого мужчину, дёргающего щенка-подростка далматина за ошейник, и чуть ли не пинающего малыша ногой. Тот явно не понимал, чего от него хотят, переполненными страхом глазами исподлобья поглядывая на хозяина, и пытался скулежом как-то до него достучаться. – Здравствуйте, с собакой можно? – поинтересовался посетитель на удивление спокойным голосом. – Добрый день, без проблем, – тихо ответил Антон, настороженно оглядывая щенка. Он завилял хвостиком, принюхался осторожно, и вдруг подпрыгнул на задних лапках, передними опираясь на штанину Шастуна и потянулся носиком наверх, заглядывая парню в глаза. Прежде чем он успел, улыбаясь, дотянуться рукой до пятнистого ушка, мужчина снова резко одёрнул собаку так, что малыш боком ударился об угол стойки и пискнул, поджимая хвост и пятясь снова в сторону парня, боязливо оглядываясь на хозяина. Антон успел только ахнуть — он хотел инстинктивно перехватить щенка, но не успел. Когда малыш всё-таки приземлился на пол и начал осторожно переставлять лапки в сторону Шастуна, он протянул к нему руки и приподнял, игнорируя поводок и прижимая далматина к груди. Хозяин щенка не сразу это заметил, задумчиво изучая пирожные на полке с десертами. – А «Мильфей» свежий? – спросил он, ища глазами высокого бариста, – ой, извините пожалуйста! – Сразу воскликнул он, собираясь, очевидно, снова дёрнуть щенка, но Шастун мигом вскочил на ноги, прижимая того сильнее к себе, тем самым выдернув поводок из рук мужчины. – Вы зачем обижаете его? – спросил парень, стараясь не звучать слишком грубо или отчаянно. Мужчина растерялся и, хмурясь, перевёл взгляд с парня на притихшего щенка и обратно. И вдруг ухмыльнулся. – Забрать хотите? – «Мильфей» свежий. Я вам любые десерты заверну бесплатно, только отдайте, – проговорил Антон тихо, но с нажимом, – И никогда не заводите животных. Мужчина рассмеялся. – Да забирай, мне его бывшая оставила, ей он нафиг не нужен, а меня уже просто достал. Но на три «Мильфея» потянет, – ответил он, приподнимая брови и указывая рукой на полку, без намёка намекая. Антон тяжело вздохнул и перехватил щенка поудобнее. Тот совершенно спокойно сидел на ручках, периодически делая Антону лизь по подбородку. Подлетевшая к стойке Оксана помогла собрать десерты в коробку и, чуть ли не кинув ей в мужчину, напомнила полушёпотом, но с угрозой: – Никогда не заводи ни собак, ни кошек, ни хомяков, живодёр. – И мигом натянула профессиональную улыбку, заговорив громче, – Всегда вам рады, приходите еще. Живодёр усмехнулся, театрально поклонился и направился к выходу. А Антон только заметил Арсения, который, судя по знакомой тёплой улыбке, стал свидетелем всей сцены. А парень ведь даже не обратил внимание на звон колокольчика над дверью — совсем забыл, что вообще-то кто угодно в любой момент может сюда заходить. Общественное место, между прочим, а он тут права братьев наших меньших отстаивает. – Арсений Сергеевич, простите, пожалуйста. Я оплачу сейчас сам, – виновато пробормотал парень, понимая, что кроме разборки питерской ещё и имуществом чужим успел распорядиться. И какой, блин, день флирта? День правонарушений какой-то. С криминальным дебютом, называется. Хотя, блин. Сначала Журавль, потом Оксана… Всё-таки с днём флирта. Так рассуждал Шастун, пока владелец сего заведения не подошёл к нему, чтобы потрепать за ушком собаченьку, которая по-прежнему восседала на Шастуновских руках и с любопытством всё разглядывала и ко всему принюхивалась. – Антон, ну ты чего? Забудь вообще, – тепло отозвался Попов, возвращая внимание к застывшему бариста. – Ты бледный какой-то, пойдём присядем. Оксан, ты же справишься тут пока? Девушка уверенно кивнула, а Арсений проводил Антона за свой любимый стол. По-прежнему безымянный щенок улёгся теперь на ногах, всё ещё не выказывая никаких порывов к побегу. Он, кажется, подустал и решил вздремнуть. Парень отстранённо поглаживал того по спинке, размышляя о том, чего же тут успел наворотить за пару минут. – Оставишь его или пристроишь куда? – нарушил тишину Попов, пододвигая к Шастуну кружку с горячим шоколадом, пах который совершенно восхитительно. Ещё бы, готовили они его тут из чистого бельгийского шоколада — никаких порошков. – Ой, это откуда? – удивился парень. – Я у Оксаны попросил, она принесла только что, – Арсений Сергеевич всё ещё улыбался, что внушало уверенность в отдалении перспективы увольнения за превышение должностных полномочий. Интересно, а у бариста вообще существуют какие-то полномочия? – Да ты пей, чего завис? Антон нахмурился, сортируя в уме полномочия и обязанности, как горох с чечевицей. – Антош, ты в порядке? – спросил Арсений уже обеспокоено, чуть наклонившись, чтобы заглянуть в лицо парню. Тот, наконец, отмер. – Да, извините, задумался. – Перенервничал? – беспокойство вмиг сменилось пониманием. И откуда столько эмоций в нём? И заботы, как будто… И как прикажете это всё рисовать? Сразу ведь всё не получится. А выбирать как? – Да, наверное, – задумался Антон, – точно перенервничал, – всё-таки кивнул он, – не переношу насилие. – Ты большой молодец, что вмешался. Думаю, ты спас его. Оставишь себе? – Точно да. Только надо будет что-то придумать с прогулками, я же на учёбу ухожу рано, а работать заканчиваю поздно. – Дима, может, будет помогать? – и Антон просиял, активно кивая. – Да, точно, вы гений, Арсений Сергеевич! – Ну и славно. Ты смотри, как ему с тобой хорошо. – Надеюсь. Надо будет почитать побольше про собак, я не всё знаю, у меня никогда не было животных. – Если кто-то и справится, то только ты, – уверенно заявил Арсений. – Кстати, как тебе удаётся быть таким сдержанным? – В смысле? – Ну вот сейчас с этим мудилой, например. Да и вообще всегда, – уточнил Попов, подбивая Шастуна на искренний ответ. Антон нахмурился и отвернулся к стене, подбирая слова. – Я диссоциируюсь, – выдал он на одном дыхании, сам от себя, кажется, не ожидая. Брови Арсения взлетели в удивлении, через пару мгновений сменившись улыбкой — он понял. И взял немного времени на размышления, уставился в окно, наблюдая над вечно куда-то спешащими людьми, залитыми сейчас золотым светом закатного солнца. – Твоих эмоций как будто не хватает на жизнь, они все на картинах. А у меня наоборот — куча переживаний в жизни, но полная механичность и отрешённость в работе, – наконец произнёс он, оборачиваясь к парню, тоже смотрящим в окно. – Золотой час — лучшее время суток, – озвучил Антон свои мысли, и следом решил всё-таки ответить на пассаж Арсения, – не думаю, что это так, это место вы точно создавали с душой, – и едва заметно улыбнулся, опасаясь, что глупость сморозил. – Поверь, в бухгалтерию и закупки я ее не вкладываю, – усмехнулся Попов. Антон пил какао, поглаживал уснувшего щенка и думал, каким же тёплым делается небо в глазах напротив, когда солнце светит так ярко. Переливалось так красиво, искрило. Глядя на набережную, он думал, что обязательно напишет на этих выходных именно такой оттенок этих глаз именно с такой расслабленной полуулыбкой. С чугунным бордюром у Невы на фоне, чтобы розово-оранжевые переливы заката играли с рекой, отражаясь во взгляде этого сияющего человека. – Я на сегодня дела закончил, думаю, да и Оксана явно управится тут. Поезжай домой лучше, отдохни, – сказал Арсений после долгой созерцательной паузы, – Я тебя отвезу, и в зоомагазин заедем. – Спасибо вам большое, не стоит, мне совсем недалеко идти. – Ничего не хочу слышать, – прервал мужчина мягко, и Антон понимал, что вполне может настоять на отказе. Но отчего-то не хотелось. – Мне тут нужно с Сергеем Борисовичем сегодня встретиться, – вдруг вспомнил парень, тревожно проверяя телефон — пока ничего. – Я ему позвоню, скажу, чтоб домой к тебе сразу ехал. Шуруй на перекур, я через пять минут выйду, и поедем. Антон смутился и молча вышел на улицу. Оксана написала, что в среду пусть один работает, раз такое дело — не всегда же ей за него отдуваться, в конце концов. Он, естесственно, согласился. – А как зовут-то тебя, чудо? – обратился он к пятнистому улыбающемуся мистеру псу, который уселся рядом на скамеечке и глядел прямо на него, размахивая хвостом во все стороны сразу. Как же хорошо, что скамейку тут поставили. А у безымянного солнышка обнаружился адресник. Его придётся поменять, конечно — номер Антона выгравировать. И к ветеринару съездить на всякий случай… И столько всего купить… И парк найти для прогулок. Ну а пока Лаки кажется абсолютно довольным. Лаки — так Лаки, тем более что на имя он прекрасно отзывается. Банально, конечно, но зато как из мультика про его собратьев.