break in the clouds

      за четыре года тело в земле пройдет через скелетирование, маленький росточек сосны вырастет больше двух метров в высоту, а небольшое озеро иссохнет без доступа к другому водоему. даже спустя столько времени городок остался всё таким же, как и прежде, изменились только люди. тягучее неприятное чувство, словно он был чужим, овладело Санни с первых минут пребывания за дверью в свободном от его желаний мире. с первых встреч с прежде знакомыми детишками, теперь же ставшими совершенно неузнаваемыми. неуправляемыми. и только горячая, будто бы только что поймавшая горящую комету голыми руками, ладонь на плече странным образом отпугивала разъедающих сердце мурашек.       только один Кел, казалось, остался прежним. уже вечность освещенное улыбкой лицо, каштановые волосы, ниспадающие на плечи стремительным течением и пламенные глаза орехового оттенка. с ним Санни казалось, словно его укутали в тёплый плед, всунули в озябшие ладони чашку горячего какао и уложили около огня в камине во время самого холодного дня зимы.       два мира словно наложились друг на друга в лице одного Кела и стали единым целым. безопасным местом в одной лишь улыбке, широкой спине.       и громком голосе. том самом, что в детстве мог в крике всполошить всю округу и спугнуть восседающих на деревьях воробьев. а спустя уже мгновение напевающем незамысловатую песенку о чём-то потаённом-пламенном-личном под окном. только чтобы с восторгом приметить всколыхнувшуюся фигуру за стеклом и грохот выбегающих наружу ног. ну, и удивлённые-смущенные глаза соседей.       непрекращающееся ожидание у дверей и безоговорочное доверие к выбору казались тем самым тёплым пледом для озябшей души. обеспокоенные мазки взглядов и едва-едва ощутимые прикосновения в моменты раскола на две равные части действовали как якорь для принадлёжности к настоящему. свежесорванные полевые цветы на тумбочке с утренней росой и тёплое-тёплое дыхание у виска в третью ночёвку на неудобной больничной кровати же служили правдивым обещанием.       лучась улыбкой и позволяя сиять всему миру, Кел уверенной хваткой на запястье смог провести грань между безмолвием многих годов и нынешней искренней эмоциональностью. и стать отправной точкой с первых «дай пять» до спрятанных в темноте вечера и потухших фонарей нежностях и неловкостях объятий.       сцелованная с улыбки надежда на возрождение осела где-то на иссохшей почве души и проросла в виде нового мира воспоминаний.       на всю оставшуюся жизнь единственного.

«ты показал мне безграничную силу, способную вернуть солнце даже в самые мрачные дни».

***

      после промозглой зимы всегда расцветает всеми красками весна. солнечные лучи оглаживают стебли и лепестки замёрзших подсолнухов. спортивная площадка приобретает запах апельсина. цветы Бэйзела вдыхают свежесть земли после дождя. проснувшиеся стрекозы лёгкими движениями вводят рябь по воде на небольшом озере.

***

      Кел мало что понимал в символизме и совсем не разбирался в таких красивых вещах, как язык цветов, в отличии от того же Бэйзела, но смотря в чёрные глаза Санни сквозь чуть отросшую чёлку, разглядывая его бледное лицо и редкое проявление каких-либо эмоций, будь то любопытство или притаившаяся в уголках губ улыбка во время ещё одного выполненного поручения соседей, наблюдая за его прямой спиной и колышущимися на ветру прядями волос цвета безлунной ночи, у него в голове появлялась стойкая ассоциация с одной-единственной тёмной тучкой в окружении белоснежных пуховых фигур. она плыла себе потихоньку по всему бескрайнему небу, не стремясь прикрыть солнце, не проливая на землю ни капли из того, что обширным океаном томилось внутри.       он также походил на бродячего чёрного котёнка c гладкой шёрсткой, не издающего ни звука — ни мяуканье, ни мурчанье, — не позволяющего приближаться к себе слишком близко, но при том ходящего по пятам, трогающего лапкой и утыкающегося мокрым носиком в раскрытую ладонь спящего человека.       Кел же чувствовал себя тем самым человеком, что мог неподвижными часами наблюдать за одной единственной двигающейся тёмной тучкой и улыбаться её фигурам. или же тем самым, кто с абсолютной регулярностью подстерегал котёнка, подкармливал его, не оставляя попыток приблизиться хоть чуть ближе, а после неудачи притворялся спящим на щекочущей кожу траве. лишь бы только прикоснуться к неподвластному, но донельзя нежному существу, ощутить мягкость его шерсти и разливающиеся от точки соприкосновения до самого сердца волны некоего тёплого чувства.       в детстве Кел часто жался к молчаливому ребёнку, обнимал его вместо многочисленных мягких игрушек и неоднократно взъерошивал волосы, превращая аккуратные пряди в сущий кошмар, какой обычно творился на собственной голове Кела. спустя года, к удивлению, привычки эти никуда не делись.       волосы у Санни мягкие и более походили на каскад шёлка, что приятно прокручивался между пальцами и оставлял ощущение лёгкого покалывания на кончиках.       казалось, что-то другое, неизвестное-неизведанное-невидимое, забирало всё тепло Санни, оставляя лишь ледяные ладони, уши и спину. губы вновь складывались в вечную улыбку, только чуть с другим помыслом, и Кел отдавал весь свой внутренний огонь лишь бы отогреть зимнее солнце. накрывая того своим телом, пряча его в крепких объятиях, прижимая щёку к шёлковой макушке, сжимая маленькие руки в своих. втиснул бы ещё чуть-чуть, и точно бы сжёг их обоих во вспыхнувшем чувстве, выжегшем все заросли в глубинах души.       огня Кел никогда не боялся, а этот даже стал частью повседневных забот. при извращенном желании он мог бы даже составить чек-лист, на самом верху которого бы написал: «не дать пожару перекинуться на зимнее солнце и погасить его». и ежедневно бы помечал только этот пункт бесконечными галочками, совершенно позабыв отметить остальное, и в конечном счёте оставшись лишь со сплошными знаками на весь лист.       Кел посмеялся и почувствовал себя радостным, ощущая чуть сжавшиеся руки на своей талии. врать у него никогда не выходило, особенно себе, действия выдавали всё вместо тысяч слов.       да и пламя, кажется, наоборот разожгло что-то до этого гаснущее. только вот, что именно, Кел не хотел понимать.       ведь глаз Санни отражал всю вселенную лунными ночами, когда заглядывал в очи напротив и застывал в тёплой смешинке.       тёмная тучка нашла покой недалеко от наблюдателя. неизвестное-неизведанное-невидимое растворилось в огне уже-летнего-солнца. да и гладить чёрную шёрстку свернувшегося на коленях котёнка можно было уже не таясь.

«мы не узнаем, чем это может кончиться, пока не начнём.

мы потеряны.

мы одиноки.

мы напуганы.

но солнце всё равно будет светить, даже когда мы выйдем из тени.

я буду лучшей наихудшей ошибкой, которую ты когда-либо совершал».