More Than Words (Breaking the Curse that Brought Us Here)

— Чан! Хёнджин вздрагивает, когда слышит, как Джисон зовет Чана по имени вот так. Он звучит расстроенным и полным отчаяния. Больше — расстроенным, и когда Хёнджин видит, как Чан выходит из гостевой спальни, внутри него все проваливается. Глаза Чана полны слез, а губы поджаты в тонкую линию. Когда Минхо с обеспокоенным видом выходит следом за ним, Чан оглядывается через плечо, печально нахмурив брови, но не возвращается в комнату. Чанбин тут же поднимается на ноги и подходит к нему. — Что случилось? — спрашивает он. Чан качает головой, но Чанбин не принимает это за ответ. — Чан, что случилось? Я думал, Джисон собирался поговорить с тобой. “Я не хочу сейчас говорить об этом,” — отвечает Чан, прикрывая глаза и не встречаясь взглядом с Чанбином. — “Просто спроси Джисона или типа того.” — он отмахивается от друга и уходит на кухню. Чанбин выругивается и исчезает в гостевой спальне, пока Минхо присоединяется к Феликсу и Чану на кухне. Сынмин все еще в кабинете, так что Хёнджин остается в гостиной с Чонином. Тот выглядит взволнованным — Хёнджин знает, что он ненавидит, когда люди ругаются, но его удивляет, когда он поднимается на ноги и подходит к двери в спальню, чтобы проверить Чанбина и Джисона, и стучит в дверь. Хёнджину тоже становится любопытно, и он немного беспокоится, так что он следует за ним в спальню. Ему почти не видно Джисона — тот на корточках сидит на полу, и Чанбин обнимает его. Хёнджин боится, что он плачет, но ничего не слышит. — Э-эм, у вас с Чаном все хорошо? — шепотом спрашивает Чонин. Чанбин раскрывает руки, открывая сидящего рядом с ним Джисона. Тот поднимает на взгляд на Чонина, и хёнджиново сердце раскалывается надвое при виде его разбитого выражения лица. Он был уверен, что Чан, Чанбин и Джисон никогда не ругаются, потому что, даже уставшие и ворчливые, они всегда были добры и учтивы друг к другу, так что теперь он не знает из-за чего они могли поссориться. — Нет. Ничего не хорошо, — бормочет Джисон, упираясь взглядом в свои колени. — Я даже не знаю, почему — но Чан не хочет, чтобы я даже касался его. То есть- я- я не- он был не в самом лучшем настроении, но он никогда не вел себя так. Я хотел обнять его, но он отказался, и потом он дернулся, когда я прикоснулся к его ноге, и сказал оставить его одного, и- — Джисон замолкает и делает несколько глубоких вдохов. — Он отмахнулся от тебя? — спрашивает Чанбин натянутым голосом, и Джисон кивает. Хёнджин не хочет говорить, что знает Чана или Джисона или их дружбу, но за весь месяц, что он с ними знаком, он видел, что они много обнимались и касались друг друга. Куда больше, чем он и Чонин, так что он понимает, что это для них нехарактерно. Чанбин снова выругивается и качает головой. — Я тоже не знаю, что с ним случилось- черт возьми, это так меня злит, — он встает на ноги и сжимает руки в кулаки. Чонин присаживается рядом с Джисоном и, как настоящий заботливый мальчик, кладет руку на его плечо. Джисон бормочет ему благодарность, и Чонин поглаживает его по плечу. Чанбин безмолвно злится, ходя кругами по комнате и наверняка думая о том, как помочь друзьям помириться. Джисон тоже встает и быстро обнимает Чонина. — Спасибо, что пришли проверить, в порядке ли я. Но как бы я это ни ценил — мне кажется, что Чану поддержка сейчас нужнее, — слегка морщится он. — Или ему нужно отвлечься, и поэтому он ушел готовить с Феликсом и Минхо? — добавляет Хёнджин, неуверенно приподняв брови. — Мы не можем сделать ничего, пока он на кухне, так что… — Точно… Может, это поможет ему, но я не знаю, — говорит Джисон, поглаживая Чанбина по спине, чтобы вытянуть его из мыслей и заставить перестать ходить из стороны в сторону. Чанбин останавливается и вздыхает, и челка падает ему на глаза. — Не знаю, Джисон-и, думаю, я снова постараюсь уговорить его открыться о том, что его беспокоит, — говорит он, качая головой. Джисон робко кивает. — Если хочешь, потому что я… ну, если он не хочет, чтобы я трогал его или был рядом, то сомневаюсь, что он позволит это тебе, да? — Джисон горько смеется, и Чанбин морщится. Хёнджин тоже неосознанно делает кислое лицо, глядя на этих двоих; он надеется, что они смогут со всем разобраться. Когда ужин почти готов, Хёнджин замечает, как Минхо и Феликс разговаривают с Чаном — Феликс даже обнимает его, и это странно, потому что Джисон сказал им, что Чан не хотел, чтобы он обнимал его, но Хёнджин решает, что отказать очаровательному лесному духу в объятиях невозможно. Когда к ним присоединяется Сынмин, он не сразу даже замечает потяжелевшую атмосферу. Хёнджину кажется, что это мило, но он не уверен, что все думают так же. Может, это дает им повод отвлечься. — Так, Сынмин, Минхо, как вы продвигаетесь? — неуверенно спрашивает он, проверяя по выражениям лиц всех остальных, можно ли говорить об этом, или нужно сначала обсудить настроение. — Медленно, но, думаю, мы начинаем понимать, как работает это проклятие, — улыбается Сынмин, все еще не чувствуя перемены в настроении. — Как прошел ваш день? Я что-то упустил? Повисает пугающая тишина, и Сынмин, кажется, осознает, что что-то не так, потому что выражение его лица меняется. — О… Что-то… что-то случилось? — он оглядывает всех за столом, взволнованно нахмурив брови. Чан и Джисон опускают взгляды в тарелки и крепко поджимают губы. Хёнджин не уверен, может ли он говорить о том, что произошло, так что он молчит. — Чан и Джисон поссорились, — сообщает Чанбин, откладывая приборы, чтобы жестикулировать. Джисон и Чан, сидящие по обе стороны от него тут же поднимают на него недоуменные взгляды, но спустя мгновение снова опускают глаза. Чанбин продолжает, — Я еще не узнал ситуацию со стороны Чана, но я уже понимаю, что злюсь на обоих из вас. Чан кладет свои приборы и ударяет ладонями по столу. Хёнджин пугается, но действие достигает нужного результата, и все, даже Джисон, поворачиваются к нему. Хёнджин видит, как Чан разочарованно смотрит на Чанбина. “Ты злишься на нас? Из-за ссоры? Из всех людей ты должен понимать, что никто из нас этого не хотел,” — Чан жестикулирует медленно, так что Хёнджин понимает, что он говорит, но движения его пальцев скованные и неаккуратные. — Поэтому я злюсь! Вы этого не хотели, так почему позволили этому случиться? — спрашивает Чанбин до того, как Чан успевает продолжить. Чан фыркает. “Ты должен понимать, Чанбин,” — с отчаянием в глазах говорит он. Чанбин не реагирует, и Хёнджин принимает это за то, что он и правда понимает. Сам Хёнджин точно не знает, почему они поссорились, но, кажется, этого не понимает и Джисон. Он вскидывает голову и склоняется вперед, глядя на Чана со взглядом, который Хёнджин может описать как полный разочарования от предательства. — О, значит Чанбин должен понимать, но мне нужно перестать лезть в твои дела? — шипит он. Лицо Чана морщится в виноватой гримасе, и Хёнджин чувствует, как в нем все скручивается от волнения. Он очень надеется, что они не поругаются еще раз. “Джисон, все не так,” — настаивает Чан с усталым взглядом, но Джисон, кажется, ему не верит. — А как тогда? — спрашивает он дрожащим голосом. — Почему он может помочь тебе справиться с твоими волнениями, когда я должен оставить тебя в покое? “Давай не будем говорить об этом сейчас,” — говорит Чан. — “Я не хочу, чтобы ты думал, что я… Я не хочу, чтобы ты начал что-то предполагать.” — Ну, может быть, тогда тебе стоит рассказать мне, что происходит, — Хёнджин видит, что Джисон пытается сдерживать свои эмоции — по тому, как срывается его голос и как он говорит то громче, то тише. Ему удается не кричать, но Чан встает из-за стола, и руки его дрожат, когда он начинает жестикулировать. — Эй, парни, не ругайтесь… — молит Чонин; он хмурится, когда его мольба остается без внимания. “Ты серьезно продолжаешь?” — начинает Чан, хмурясь сильнее. Щеки Джисона алеют, и он сердито смотрит на друга. — “Ты меня не слушаешь!” — Ты меня не слушаешь! — отвечает Джисон. Чонин испуганно пищит, и Минхо просит их прекратить, но Чан их игнорирует. Хёнджин не понимает, что именно он говорит во всем этом хаосе, но Чанбин поднимается на ноги, заставляет Чана сесть, давя ему на плечо, и говорит им обоим успокоиться. — Давайте сделаем гребаный перерыв! Вы оба! Пока не сможете разговаривать нормально. Боже, — фыркает Чанбин, и за руку заставляет Чана сесть обратно за стол, поглаживая Джисона по спине другой рукой. Джисон складывает руки на груди и смотрит прямо вперед, бросая косые взгляды на Чанбина и Чана. Чанбин приобнимает Чана, и они садятся, и Джисон тихо всхлипывает. Он склоняет голову и прячет глаза за челкой, жуя нижнюю губу. Кажется, эта ссора окончательно разбила Джисона. Хёнджин не знает, что делать, так что он продолжает молча есть свой ужин. Феликс тянется к Джисону и кладет ладошку на его макушку. — Хей, Джисон? Не, э-эм… не плачь, пожалуйста, — шепчет он, нежно перебирая его волосы. Джисон не поднимает головы и вытирает глаза. — Я… я просто не знаю, что сделал не так… — бормочет Джисон. — Чан-и- Чан, он… он такой добрый, и- если всем- если Чанбину можно обнимать его, касаться его, если Феликсу и Минхо можно- Что я сделал? — его голос дрожит, и его едва слышно, и, кажется, он сдерживает еще больше слез. Чан поднимает руки, чтобы что-то сказать, но Джисон качает головой. — Не нужно отвечать. Я и так слишком тебя достаю, — говорит он, и Чан опускает руки, сжимая губы. Они заканчивают ужинать в тишине, и атмосфера за столом напряженная и угнетающая. Чан даже не доедает, и Феликс предлагает ему прогуляться вместе. “Я не очень-то веселая компания,” — говорит Чан, но Феликс лишь отмахивается. — Все в порядке, тебе не нужно говорить, мы просто пройдемся, — уверяет его лесной дух. — Кто-нибудь еще хочет присоединиться? Чонин вызывается пойти с ними, но Хёнджин отказывается. Однако он думает, что рад, что Чонин пошел гулять — это поможет ему перестать думать обо всем случившемся. Хёнджин и Чанбин вместе моют посуду, а Сынмин возвращается в кабинет, так что Минхо и Джисон остаются наедине. Может, Минхо немного поговорит с ним или поможет ему отвлечься. Помыв посуду, Хёнджин присоединяется к Сынмину в кабинете — просто чтобы понаблюдать за ним. Он выяснил, что смотреть на то, как Сынмин занимается своими делами, успокаивает его. Это должно быть скучно — смотреть на то, как кто-то просто читает и пишет, но ему нравится выражение лица полного концентрации Сынмина. Он заходит в кабинет, и видит, как Сынмин сидит за столом, задумавшись и держа ручку в руке; его расфокусированный взгляд направлен куда-то в сторону двери. Хёнджин стучится, чтобы привлечь его внимание, несмотря на то, что уже открыл дверь. Сынмин моргает и поворачивается к нему. — Привет, — машет он ведьме и хихикает. Он оглядывает стол: на нем разложены несколько книг и лежит приоткрытый блокнот Сынмина. — Занят? Сынмин смеется и качает головой. — Не так сильно, как мне бы хотелось, — говорит он. — Я все еще немного отвлекаюсь. Никогда не ожидал, что Чан и Джисон могут так поругаться. — Да, я тоже, — Хёнджин берет стул и садится за стол напротив Сынмина, ставя локти на свободные места на столе и упираясь головой в руки. — Надеюсь, они скоро помирятся. Я хотел бы, чтобы все ладили. — И я, — Сынмин кивает и прокручивает ручку между пальцев. Хёнджину немного хочется взять его за руку. Он думает, что сейчас бы очень, очень этого хотел. Левая рука Сынмина просто лежит на столе, но Хёнджину думается, что сейчас ему стоит быть чуть менее очевидным. Он склоняется вперед и заглядывает в блокнот Сынмина. Тот наклоняет голову набок. — Хочешь почитать мои записи? — Конечно. Можешь рассказать мне про них, — говорит Хёнджин, глядя на него. На его губах расцветает улыбка, когда он видит, как близко они оказались — их носы разделены всего парой сантиметров. — Я прочитал много о проклятиях за последние недели, так что, думаю, смогу понять. — Хорошо! — Сынмин загорается и жестом подзывает Хёнджина сесть рядом. Тот двигает свой стул на другую сторону стола и ставит его рядом Сынмином, и Сынмин начинает рассказывать ему о проклятии Чана. Хёнджин слушает со всей внимательностью и медленно двигает свою руку к руке Сынмина, пока их пальцы не касаются друг друга. Сынмин бросает взгляд на их руки, но не отодвигает ладони и продолжает говорить. Даже наоборот — он придвигает руку ближе, и их пальцы едва переплетаются. Сердце Хёнджина начинает биться быстрее, но он пытается не обращать на это внимания — ему нужно слушать, что говорит Сынмин, а не теряться в его глазах и теплых касаниях. — …И со всем, что мы с Минхо узнали сегодня, думаю, завтра мы уже сможем кое-что попробовать, — говорит он. — Мне так не терпится увидеть, смогу ли я придумать, как использовать все это, чтобы создать обратное заклинание. — Ты много работаешь. Вы уже столько сделали, это проклятие кажется довольно сложным, — Хёнджину кажется, что Сынмин правда достоин восхищения, и он понимает его. Когда он загорается чем-то, то и сам работает усерднее, чтобы стать лучше, вкладывает все свои силы в то, что делает, и Сынмин, кажется, точно такой же. — Что ж, ну, записи Пака довольно понятные, — Сынмин пожимает плечами, но на его лице появляется улыбка. Хёнджин чувствует бабочек в животе при этом очаровательном зрелище и не может отвести глаз. Он берет Сынмина за руку по-настоящему, и тот не поднимает взгляда от блокнота, но Хёнджин замечает, как розовеют кончики его ушей. — Я, э-э, я позанимаюсь еще немного, если ты не против, — спустя пару минут говорит Сынмин. Хёнджин кивает и начинает двигаться, чтобы отпустить его руку, но Сынмин держит его крепко. — Можешь остаться, если хочешь. Я… я не против. Хёнджин улыбается. — Конечно. Так они и проводят время: Хёнджин наблюдает, как Сынмин пишет что-то и листает книги, пока они держатся за руки. Он едва замечает, как Чонин и Минхо заглядывают в дверь и проверяют, как они, с улыбкой оставляя их наедине мгновение спустя. Феликс приходит, чтобы позвать их, когда все собираются спать и когда Минхо, судя по всему, решает, что они провели достаточно времени за занятиями. Они отпускают руки друг друга, чтобы убраться, возвращаются к остальным в гостевую спальню и начинают готовиться ко сну. Чонин бросает на Хёнджина взгляды, ухмыляется и двигает бровями, но Хёнджин пытается беззвучно заставить его прекратить, потому что большую часть времени Сынмин находится рядом с ним. Тот, слава богам, кажется, ничего не замечает. Хёнджину грустно видеть, как Чан и Джисон ложатся по разные стороны кровати, разделенные Чанбином, словно стеной. Может быть, хороший сон пойдет им на пользу. Хёнджину не терпится уже уснуть, потому что может хотя бы тогда у него найдется смелость лечь к Сынмину немного ближе. Все получается само по себе: оба они придвигаются немного ближе к середине кровати. Хёнджину приятно и тепло, и ему кажется, что он не один чувствует это. Он не уверен, и пока не собирается говорить Сынмину о своих чувствах, потому что не хочет отвлекать его от работы над проклятием, но он не против подождать немножко дольше, чтобы увидеть, взаимны ли его чувства. — Чан, не поможешь мне кое с чем ненадолго? — голос Минхо вырывает его из мыслей. Он кивает, не особо задумываясь об этом, но, что ж, он и так был не занят. Он пытался постоянно занимать себя чем-то, чтобы не думать об определенных вещах (определенных людях), но он по природе склонен волноваться. Может, Минхо займет его чем-то. Он следует за ведьмой в кабинет. Сынмин уже там, и Чан удивлен видеть, что Хёнджина нет. Вчера и сегодня утром он не очень-то обращал внимание, но ему казалось, что он видел, как Хёнджин много раз проскальзывал в кабинет. Он решает, что Минхо позвал его сюда, чтобы попросить помочь с проклятием, но Сынмин лишь бросает на него короткий взгляд и возвращается к своим книгам. Минхо подставляет им обоим стулья и садится. — Поговори со мной, — требует он. Чан недоуменно моргает и склоняет голову. Минхо поднимает брови и Чан хмурится — он не понимает, о чем должен говорить. Нужно ли ему попробовать именно говорить, используя голос? Или ему просто нужно поговорить с Минхо о чем угодно? Минхо вздыхает. — Поговори со мной. Что тебя беспокоит? Расскажи. Потому что мне кажется, что Чанбин слишком глубоко в это всматривается. Не видит общей картины, понимаешь? Может, я смогу взглянуть на ситуацию по-новому и помочь вам с Джисоном помириться. Чан видит, что Минхо волнуется, хоть он и пытается вести себя естественно. Чанбин уже поговорил с ним и Джисоном пару раз, и Чану не очень нравится его подход. Потому что Чанбин говорит ему сказать Джисону правду — а Чан этого не может. Он не может сказать Джисону, что хочет с ним того, чего не может получить, что мечтает о том, чтобы быть к нему ближе, чем они должны быть, что его кожа горит всякий раз, как Джисон касается его, и что с каждым днем это становится хуже, и что ему нужно на время отстраниться от него, чтобы взять себя в руки. Во время их с Джисоном ссоры, он был раздражен, даже расстроен, потому что ему правда нужно просто побыть одному, но его чувства, кажется, не уходят. Он чувствовал себя ужасно после ссоры с другом, особенно — когда Джисон посмотрел на него с тем чертовски раненым выражением лица, и хуже всего то, что Чану так хотелось его обнять, когда он увидел это. Ему хотелось прижать Джисона к себе и поцеловать его, убедить, что он любит его больше, чем должен, но ему нельзя быть таким эгоистом. Может, Минхо все-таки заставит его дать своим чувствам выход, потому что Чанбин хочет только чтобы он сдался. — То есть, ты ведь хочешь помириться с ним, так? — спрашивает Минхо, и Чан только сейчас осознает, что потерялся в мыслях и забыл ответить. Он с энтузиазмом кивает: он не хочет ничего так сильно, как помириться с Джисоном и вернуться себе драгоценного друга, но сначала ему нужно избавиться от чувств к нему. “Просто я… Это сложно,” — говорит Чан. — “Я сейчас не могу с ним говорить,” — Да уж, ладно, я скажу тебе две вещи, — кивает Минхо. — Во-первых: я не умею утешать людей. Особенно, э-э, ну ты понимаешь, не словами. Прости заранее. Во вторых: я буду честен. Для меня все выглядит так, будто ты вдруг его возненавидел, или будто ты влюблен в него и хочешь от этого избавиться. Чан поджимает губы. Явно дело не в первом, и он знает, что Минхо это понимает. Он довольно очевиден в своих чувствах, и он это знает и волнуется, что Джисон может заметить это, если они продолжат расти и избегать их станет сложнее. — Эй, ты не обязан говорить мне, в чем дело, но так мне будет проще, — успокаивает его Минхо. — В любом случае — я поговорил и с Джисоном- и я говорил, что не очень умею успокаивать- но я уверен, что поговорить с ним — это лучшее решение. Чан морщится. Он немного завидует, что у Минхо есть смелость поговорить с Джисоном, и ему не помогает то, что иногда Чану кажется, что Минхо подойдет Джисону куда лучше, чем он. Он вздыхает и отмахивается от мыслей. Он должен быть счастлив, что Чанбин и Минхо пытаются утешить Джисона, когда сам он не может этого сделать. “Но я не могу сказать ему правду. Я… я не могу.” — Хорошо, все в порядке, но ты и не обязан говорить ему правду. Я правда думаю, что если ты будешь его избегать, то ничего не станет лучше, — говорит Минхо. — Я попросил его позволить тебе прийти к нему самому, но если ты этого не сделаешь — ему будет больно. Думаю, ты это знаешь, но не видишь другого способа, э-эм — как бы сказать? — решить твою проблему с Джисоном? Чан знает, что причиняет Джисону боль не объясняя причин своих поступков, знает, что заставляет Джисона считать себя плохим другом, потому что Чан не доверяет ему своих волнений. Не то чтобы Чан хочет его избегать — на самом деле, все наоборот, если бы у него был выбор, он не отходил бы от Джисона целыми днями — ему просто нужно избавиться от своих чувств, ради их обоих, и он не знает, как сделать это иначе, кроме как отстраниться от него. “Я не знаю, как избавиться от моих чувств,” — признается Чан. Чанбин говорил ему, что он не должен пытаться это сделать, и что Джисон их примет, но дело в том, что Чан сам не принимает их. Он не может жить с той виной, что приносят ему эти чувства, особенно, если Джисон о них узнает. Он уже обуза для него, и станет ею еще больше, если поддастся своей тоске. — “Я не могу рассказать Джисону, но и не хочу, чтобы он думал, что я его ненавижу или что хочу причинить ему боль. Я чувствую себя ужасно из-за того, что поссорился с ним и оттолкнул его, но я не знаю, что делать.” — Ладно, признаю, что ты в тяжелом положении. Может, э-эм… — Минхо обрывается, задумчиво поджимая губы, и вдруг осознает что-то и поворачивается к Чану. — Подожди, не мог бы ты рассказать мне, почему ты не можешь рассказать Джисону? “О, ну…” — Чан на мгновение задумывается. Есть примерно тысяча причин тому, почему он не может раскрыть Джисону свои чувства, и ему трудно подобрать ту, с которой он начнет. — “Думаю, главное для меня — это то, что я его не заслуживаю.” — Почему? — спрашивает Минхо с искренним любопытством во взгляде. Чан думал, что это очевидно, потому что всем приходится терпеть его, так что все должны понимать, как неудобно это будет, но, видимо, это не так очевидно. “Ну, со мной трудно. Я неуверенный, и я не могу делать ничего руками, пока говорю. Мне нужно привлекать к себе внимание, прежде чем начать говорить… В дружбе это не так плохо, но я уже сильно усложняю ему жизнь. Мое проклятие…” — начинает объяснять Чан, но Минхо перебивает его, не успевает он продолжить. — Твое проклятие — не что-то, что ты можешь изменить. — И кроме того, не думаю, что Джисон привык к чему-то другому. Он не думает, что ты обуза. И… если это поможет тебе, я тоже не считаю тебя обузой. “Да, я знаю,” — говорит Чан, снова поджимая губы. — “Логически я понимаю это, но все равно чувствую себя так, будто не заслуживаю его. Он любит объятия и поцелуи, но иногда ему нравятся и слова. Он любит держаться за руки, но я не смогу сказать ему важных слов, делая это. Он заслуживает кого-то, кто сможет дать ему все.” Минхо кивает и на время замолкает. Чан благодарен ему за честность и за резкие вопросы. Чану нужна такая пощечина, и Чанбин тоже может дать ее ему, но, кажется, Чан привык к его лекциям. Минхо, в отличие от него, поговорил еще и с Джисоном, и он может взглянуть на всю ситуацию по-новому. Чану немного кажется, что Минхо и Джисон могут чувствовать что-то друг к другу, и, в таком случае, он был бы доволен, потому что они оба чудесные люди, и Чан желает им обоим всего самого лучшего, но он не может не ревновать, хотя у него нет никакого на это права. В его животе все сжимается, и он быстро отмахивается от мыслей до того, как начнет расстраиваться из-за них. Минхо этого не заслуживает, он так добр и терпелив к Чану. Он поднимает взгляд на ведьму, и повторяет свои последние слова — потому что правда имеет это ввиду, и потому что, может быть, тогда Минхо осознает, что именно он, возможно, сможет дать Джисону то, чего он заслуживает. “Джисон заслуживает кого-то, кто сможет дать ему все.” — А что, если ты — все, что нужно Джисону? Разве не ему решать, достоин ли его его друг? — Минхо поднимает одну бровь. Такого ответа Чан не ожидал. Он качает головой; он не может этого принять, он просто недостаточно хорош. Минхо понимающе мычит, и пробует снова. — Что ж, ладно, но что, если ты — все, чего Джисон хочет? Это точно то, что сможет подтвердить только сам Джисон. Для меня все выглядит так, будто вы трое не оставите друг друга, что бы ни случилось. Я знаю, это трудно увидеть, когда вы уже так близки, но для человека, смотрящего на вас со стороны, как я, это достаточно ясный ответ на вопрос, есть ли у Джисона все, чего он хочет. Слова Минхо правдивы, по крайней мере, Чан в это верит. Он всегда держит в голове возможность того, что Чанбин и Джисон когда-нибудь захотят продолжить жить сами, но он знает, что их дружба для них всегда будет важнее, чем любые возможности, потому что иначе Чанбин уже бы учился в престижном университете, а Джисон бы последовал бы за своими братом и стал бы жить с родителями где-нибудь в месте, где есть больше возможностей. Может, в словах Минхо есть смысл, но Чан уверен, что теперь, когда Джисон познакомился с новыми людьми, он точно захочет кого-то, кто сможет дать ему больше, чем Чан. — Я не прошу тебя признаться ему, но прошу найти способ принять свои чувства, а не избавиться от них, — мягко заканчивает Минхо. Чан неуверенно кивает. Мысль о том, чтобы принять свои чувства, уже приходила к нему, но это сложно, когда он все еще чувствует себя не заслуживающим этого. Кажется, ему придется довериться тому, что Джисон примет его и будет ценить, несмотря ни на что. — Думаю, Джисон тоже это оценит. Он… он ведь хочет, чтобы тебе было комфортно и ты был уверен в себе, так? — добавляет Минхо, и Чан не может этого отрицать. Джисон невероятно добрый, он всегда поддерживает Чана и помогает ему найти покой. “Ты прав. Мне… мне стоит поработать над своей уверенностью,” — признает он. — “И… э-эм, я попрошу у него прощения.” — Ну, делай, что считаешь нужным, — смеется Минхо, похлопывая Чана по плечу. “Спасибо Минхо. Спасибо, что был так терпелив со мной и что дал мне пинок под задницу,” — с небольшой улыбкой говорит Чан, но Минхо лишь отмахивается. — Не нужно благодарности, мне нужно чем-то занять себя, чтобы не заниматься, — хихикает он. Чан смотрит на Сынмина, все еще прилежно занимающегося. — Это не совсем моя магия, но, наверное, я присоединюсь к нему, и мы посмотрим, смогу ли я что-то сделать. В любом случае — удачи с разговором с Джисоном, когда ты будешь готов. “Спасибо. И тебе удачи,” — говорит Чан, и оставляет ведьм заниматься своими делами. Он не станет говорить с Джисоном прямо сейчас — он пока не готов. Перед этим ему нужно собрать все мысли о случившемся воедино и только тогда решить, что ему делать. Это очень заманчиво — просто попросить Джисона притвориться, что ничего не случилось, пока Чан попытается принять себя и свои чувства, но он знает, что это не выход. Джисон заслуживает хотя бы объяснения. Он очень благодарен Минхо — и надеется, что ему и Чанбину удалось утешить своими словами и Джисона. Как только Чан выходит из кабинета, Хёнджин оглядывается на него с дивана, словно ждал, пока он (или, может, кто-то другой?) выйдет. Чан машет ему рукой, и Хёнджин улыбается, хотя и выглядит немного смущенным. Чану становится интересно, ждал ли он пока он выйдет для того, чтобы снова присоединиться к ведьмам в их занятиях. Но он не заходит в кабинет — может, потому что ведьмы собираются проверить что-то, связанное с заклинанием — но Чан не уверен. Весь остаток дня он не обращает на это внимания, потому что Джисон все не перестает бросать на него взгляды, а Чан всегда был плох в том, чтобы игнорировать своих друзей. Джисон, наверное, даже не знает, что Чан замечает, как он на него смотрит, потому что, честно говоря, он делает это довольно незаметно, но Чан как всегда думает о нем, так что не может не чувствовать его рядом, хотя они и не обращают внимания друг на друга. Когда наступает вечер, Минхо с трудом выходит из кабинета, и Чану хочется встать, чтобы снова пойти помочь ему с ужином, но он замечает измученное выражение лица Минхо. Может, им с Феликсом лучше самим приготовить ужин сегодня и позволить Минхо отдыхать до конца дня. Минхо стонет и обмякает на диване рядом с Феликсом. Все оборачиваются к нему, чтобы посмотреть, что происходит. — О, э-э, ты в порядке, Минхо? — с любопытством склоняясь над ведьмой, спрашивает лесной дух. — Устал, — Минхо вздыхает и накрывает глаза рукой. — Эта магия не для меня… Прости, Чан. Просто… я измотан, хотя мне удалось попробовать заклинание только пару раз. Я смогу приготовить ужин, только дайте мне немного времени, м’кей? Чан тянется через Феликса, чтобы потрогать Минхо за ногу и сказать ему, что они с Феликсом справятся с ужином сегодня, и что он достаточно поработал сегодня. Минхо кивает и бормочет слова благодарности. Сынмин не выходит из кабинета до самого ужина, после которого ведьмы делятся своими достижениями за сегодня. — В общем, сегодня мы попробовали поиграть с проклятием и придумать способ создать из него обратное заклинание, но, как я и ожидал, такая магия тяжело дается Минхо, — объясняет Сынмин. Минхо кивает и устало машет рукой. — Она правда отличается от того, к чему мы с Сынмином привыкли, но к его стилю она ближе, — добавляет он. — И у Сынмина выдержка лучше моей. Но мне нравится думать, что я сообразительней него, — он нерешительно улыбается, и Сынмин бросает на него робкий взгляд. — Так и есть. В любом случае, я пока не далеко продвинулся. Будет сложно освоить обратное заклинание, но, думаю, пока нам удалось хотя бы его создать, — с небольшой довольной улыбкой говорит Сынмин. Глаза Чана раскрываются, и он поочередно смотрит на ведьм. “Вы уже смогли создать обратное заклинание?” — спрашивает он, слегка пораженный тем, как быстро им это удалось. Его ожидания были на нуле, и он по-настоящему удивлен тому, что у него есть шанс избавиться от проклятия. Он знает, что нет никакой гарантии, что заклятие удастся, но по какой-то причине эти новости поднимают его настроение. — Да, возможно, но нам- то есть мне- нужно попробовать его, уточнить, конечно, научиться его накладывать, и это будет сложнее всего, это почти три четверти всей работы, — убеждает его Сынмин, коротко усмехаясь. — Но да, я показал свои наработки Паку, и он сказал, что у заклинания есть отличный шанс сработать. — Это все еще поразительно, — говорит Чонин, и все за столом соглашаются. Предстоит еще много работы, но они уже многого достигли. Поужинав и убрав со стола, Чан решает, что готов поговорить с Джисоном. Может быть. Его настроение скачет вниз и вверх, но ему очень хочется обнять его и наконец избавиться от этого напряжения между ними, потому что оно сильно действует на его состояние. Он волнуется, потому что не хочет ранить или ранить своего друга, так что он перешагивает через себя и подходит к Джисону со всем спокойствием и уверенностью, какие только может найти в себе. Он трогает Джисона за плечо и в тот же миг попадает под атаку джисоновых больших круглых глаз, выражение которых сменяется с удивленного на до боли полный надежды. Он открывает рот, но быстро закрывает его, проглатывая слова, которые хотел сказать, и Чан задается вопросом, что же это было, но вместо того, чтобы заговорить, Джисон смотрит на него с любопытством. “Можно с тобой поговорить?” — спрашивайте его Чан, пытаясь удержать свое безумно быстро бьющееся сердце и не дать ему выскочить из груди. — “Я… я думаю, что слишком долго избегал тебя без причины.” — Да! То есть- то есть, да, я- э-эм, я думаю, я тоже должен извиниться перед тобой, — запинается Джисон; его глаза уже заполняются слезами, и Чан видит, как он пытается их сдержать. Он не хочет, чтобы Джисон плакал, потому что тогда он заплачет тоже, но ему кажется, что это случится и так. Единственное, что он может сделать — это мысленно подготовиться. “Хорошо. Давай где-нибудь сядем и поговорим.” Конец двадцатой главы.