Мятная зависимость

      Изуку раскрыл глаза. Пустота и дым. Холод, щекочущий щиколотки. И необъятные просторы человеческого сознания. Это место ничем не пахло, не было человеческого духа, вони. Лишь легкий ветерок обдувал тело молодое. До носа потянулся тончайший аромат парфюма тяжелого, сводящего с ума, въедавшегося в кожу и разум.       «Только бы не снова! — снова и снова взмолился он. — Только бы не попасть в эту западню!» Ему не двинуть и конечностью, не повернуть и головы, пока обволакивал дым проклятый, черный.       «Только бы удалось!» — хотелось ему кричать, дергаясь в статичном положении, что тряслись все мышцы в отчаянье. Запах резким стал, появились голоса.       Стоило раствориться дыму в бездонности небытия, как сорвался с места. Закрыл глаза, бежа на зов причуды, не прислушиваясь к голосам чужим, таким знакомым. Их там не было! Ловушка. Это он понял уже тогда. Поэтому бежал сломя голову. Один за всех его гнал на скорости, что хоть и меньше, чем в реальности, но была; он это знал, хоть и казалось, что на месте бежит из-за отсутствия пространства, теней и света. Что-то коснулось его ноги, заставив раскрыть глаза, открыв рот в крике немом. Он чуть не падает лицом в подобие мысленной земли, дороги. Руки чувствуют холод, глаза видят пятна, нос чует аромат, а уши слышат голоса, сбоку прям.       Он бежит по грани страхов и кошмаров. Одним ударом спотыкается, другим ускоряется, а следующим кричит отчаянно на грани собственного сознания, прося о помощи.       Его торс обхватывают, что едва не опрокинулся назад, но стоило ему расслабиться на секунду, зная этот трюк от Айзавы-сенсея, как мгновения ослабления невидимых цепей достаточно, чтобы спохватившись убегать, на предчувствие уклоняясь.       Голоса все громче за спиной зовут, но ему не нужны ни уши, ни глаза, чтобы стремиться вперед на ощущениях правды у причуды. Один за всех в голове создал шум, заставивший открыть глаза, понять, что спасен. Его хватает кнут, резким махом затягивая в толпу, где окружают тотчас же пользователи. Но все замирает в жилах, от потока крови до мыслительного процесса, видя, как срывается с места Йоичи. Белые искры и красные полосы ему удалось узреть, так и хотелось наконец-то закричать вслух, прося остановиться, но его слова опережает Нана-сан.       — У всех свои тараканы, у всех есть желание узнать свое…

* * *

      Он несся со злобой, всю собрав в кулак, забрав из ниш души и памяти все остатки. И ему было все равно на то, что использует это слияние причуд чуть ли не впервые, так же как все равно на лежащий под ногами камень. Мышцы горели, он действительно не для этого был создан, но горечь на языке затмевала это все. Мелкие искры впереди видны. Прогнать бы и подальше этого черта, чтобы не совался и духом сюда. Ему хватило доведения себя до белого каления, наблюдать такое происходящие за другим просто отвратительно.       Момент оцепенения на него находит, замечая, что нет ни пятен в безликом пространстве, ни искр красных. Но темп не сбавил Йоичи, что пожалел сразу он, ударяясь головой в преграду, не видимую глазу. Падая назад с размаху, вскрикивает, зажимая руками голову больную. Смотря сквозь пальцы, как и Господь на эту жизнь, босыми ступнями стучит по стеклу, казалось, но там лишь пустота. Но касания реальны. Йоичи кричит, когда ногу его хватают, таща вперед. «Этот трюк. Такой же, как в тот раз!»       Секунды не прошло, как улыбку широкую видит над собой. А руки сцеплены на лодыжке, пальцы так сливались с кожей ног, что лишь малые тени позволяли распознать силуэты рук. Пальцы расцепились, он окаменел, когда отпустили ногу, все еще лежа на земле. Хироцу присел слегка, улыбаясь мягко, здороваясь. Он не понимал, отчего замер, — от страха или отчаянья, когда Хироцу наклонился к нему, залезая сверху, нависая. Пока брат склонялся все ближе, Йоичи не мог двигаться, все застыло в жилах. Почувствовать дыхание на лице, пришел в чувства, испугавшись светлых, алых глаз. Его рука дернулась, ударяя по лицу Хироцу, а ногами отталкивая его от себя. Секунда замешательства позволила ему на ноги вскочить, но только повернулся в сторону обратную, как лбом врезался в преграду, чуть назад отшатываясь, за голову хватаясь. За спиной мычания разносятся, но обратить на это внимание — для него последнее действие. Он пытается бежать в другую сторону, вровень со стеной, но и пару шагов сделать не удалось, прижали к барьеру невидимому. Темнота вокруг, а щека, руки, торс вжимаются в пустоту. Никогда не было такого, а тут раз, и появилась ловушка проклятая, шепча через силу:       — Больной ублюдок.       Руки Хироцу спокойно проходят там, где он вжимается в пространство. Сзади к нему прижались нагло. Так нелепо.       — Ну за что ты так со мной? Бьешь да обзываешь, разве так с родными общаются? — отзывается Все за одного, носом ведя по его шее. Йоичи дергается, подбородком ударяя слегка того, но не реагирует никак.       Слова ядовито-сладки, действия медово-отвратительны. Легкий поцелуй в уголок губ, отдернуться заставил. Он упивался отвращением и ненавистью, волосы встали дыбом на затылке от поглаживания пальцев рук.       — Отстань от девятого, — скрежет зубов звучал в параллель словам.       — Какой ревнивый у нас малыш, однако, — посмеивается Все за одного. — Не бойся, я делиться с тобой умею.       — Да какая, к черту, ревность, к чему это, что ты поделишься?! — вскрикнул Йоичи со злостью явной. — Отстань от Изуку! Он еще подросток, а ты в свои похабные лапы загребаешь, мучая его. Да ты окончательно с ума сошел, ты хоть это слышишь?!       — Возраст согласия — шестнадцать лет, — высказывает Хироцу, приводя его в еще большую ярость, пока на языке и на уме вертелось, как же это мерзко все.       — Ему всего шестнадцать, а уже своей шлюхой считаешь! Да и о каком согласии мы говорим?!       Хироцу прищурился, в глаза ему смотря:       — Малыш, ты называешь маленького героя точно так же, как я тебя.       — Да к чему это?! — Йоичи действительно не понимал, приходилось глотку надрывать, но его все не слышали никак. — Ты слышишь только то, что хочешь! Но не слышишь остального. — Чуть набрав воздуха в легкие, восклицает: — Отстань от девятого. Что тебе вообще нужно от него? Да и с каких пор малолеток трахаешь?! И насколько надо быть больным, чтобы и брата хотеть. Что с тобой стало! Ты не был таким. Никогда! — продолжал мантрой кричать на брата он, повторяя: никогда.       — Думаешь, я полюбил тебя только недавно?       — Что?       — Мне было двадцать два, когда в тебя влюбился, думаешь, только ты считаешь это ненормальным?       Йоичи замолк, отвращение внутри пробирало до костей, пока холод шока утяжелял вес, заставляя ноги чуть подогнуться.       — Мне семнадцать было… — Йоичи взглянул на брата, огрызаясь: — Тебя что, все время на малолеток тянет?!       — Думаешь, я не думал так же? Ты — мой брат, моя плоть и кровь, да ещё на тот момент только семнадцать было, я подумал, что я сошёл с ума, не хотел верить и даже подумал, что мне кажется, поэтому я стал более внимателен к себе и старался не думать о тебе в таком ключе, но чем старше ты становился, тем труднее было это держать при себе, но, к сожалению, ко мне пришло ещё одно осознание, что ты совсем уже взрослый и красивый, к несчастью, это было как раз во времена того, как мы с тобой начали ругаться о власти и идеях, мало того что ты встал против меня, так и я ещё мог тебе навредить таким образом, и единственное, что оставалось, — это запереть тебя ото всех, в том числе и от меня!       Йоичи замер, отвернувшись от брата, он желал просто уши заткнуть, с каждой минутой становилось только хуже, его выворачивало изнутри, все горело в страхе и ненависти. Но скрипя зубами он выкрикивает, вспоминая девятого, то состояние, в котором тот пребывал сейчас:       — Если ты пытался защитить меня от себя, тогда почему… Почему это сделал с Изуку?! Ты представляешь хоть, какую боль ему причинил?! Не знаю, что ты себе там напридумывал, но Изуку уж точно ничего теперь в этом плане не хочет. — Казалось, этими словами он ударял лишь по себе и карал себя за это, что это его вина в том, что произошло.       «Нет! — кричал в голове себе. — Это он! Это Все за одного, Все за одного и только! Я ничего не делал».       Но он поник, молча с братом некоторое время, что уже на вечность походило. «Какая ирония, — думалось ему. — Вечность вечностью! Но все по-прежнему, ничего не меняется, ни он, ни я».       — Боль? — удивленно разносится позади.       — Да! Представляешь, но если ты не заметил, то он просил тебя прекратить — и не раз, но нет же, тебя интересовал только процесс, лишь бы трахнуть. Ах да, прости, ты же всегда таким был! Что, новый вкус появился?! Девятый — не твоя игрушка.       — Я не хотел делать ему больно. Я люблю его так же, как и тебя, как ты любишь его.       — А нужна ему эта любовь?! Нужна ли она мне? Не нужна это чертова любовь, ни мне, ни ему! Да и с чего эти твои доводы идиотские о моей любви?       — Ты уверен в этом? Почему же тогда смущался вида Изуку, если был бы не интересен, ты бы не смущался и не проводил с ним много времени после нашей ночи, именно к нему ты пошёл за утешением, и какое совпадение удивительное, что ты пришёл сразу же, как у Изуку началась паническая атака. Не хочешь рассказать, как так получилось?       «Он следил за ним, — Йоичи закусил щеку изнутри, — мерзко».       — Ему нужна помощь… Он никому не хочет рассказывать об этом, — зачем-то бормочет еле слышно он.       — И ты ещё говоришь, что я не слушаю. Да ты не хуже меня, но и не лучше, мы оба упертые бараны, я-то уж точно знаю, что такое влюблённость, ты всё звоночки показываешь Йоичи, но не хочешь признавать, что следил за Изуку до того, как у него началась паника.       — А из-за кого у него она началась?! Из-за тебя! Ты виноват. Ты, ты, ты! Из-за тебя он не спит. Из-за тебя он все время боится назад попасть в подсознанье. Из-за тебя он плачет. Из-за тебя он пьет эту дрянь, ведь не хочет засыпать и боится этого! Он даже толком не ест. Оставь его в покое! Ты уже тронул его раз, что тебя еще надо?!       — Ты не можешь это вечно отрицать. Все же объект воздыхание у тебя в пределах руки, а выдержать желание будет трудно.       Йоичи удивленно уставился на Хироцу, непонимающе смотря.       — Желание?       Хироцу покраснел, облизнувшись ближе придвинулся, говоря:       — Страсть желания угодить своей любви, сделать приятно, уделить внимание, отставить его цепляться только за тебя, чтобы к тебе шли за помощью, забрать себе все его внимание, ревниво-собственнически относиться к нему, пытаясь уберечь от других. И дикое желание быть с ним всегда рядом. Всегда. У тебя, с каждым днем. Начало невинно: поглаживания, объятия, лежать в обнимку, просто с каждым разом все ближе и ближе к лицу при разговорах, что уже переходишь на шепот, чувствуешь дыхание на своих губах, вы друг в друге заинтересованы, но в разных планах…       Йоичи чувствует, как ткань кофты мнут, между пальцев зажимая. Отвращение сильнее по горлу течет с продолжением слов:       — Но дальше ты начинаешь засматриваться на него, на его лицо, утопая в глазах его, но взгляд ниже опускается, и ты уже пытаешься представить, какие по ощущениям его губы и каким бы вышел поцелуй, ты воображаешь о поцелуе. — Все за одного к лицу наклоняется, почти касается его губ в поцелуи, но быстро отворачивается. — Но, придя в себя, отворачиваешься в смущении, и так каждый раз, спускаясь все ниже, ниже. Засматриваешься уже на участки тела, а те вылезают из-под одежды, и ты хочешь уже не просто смотреть, а притронуться. Гладить, массировать, щупать, пытаясь их запомнить. — Руки Хироцу двигались выше, на грудь заходя, а после резко ниже двигаются. — И так сверху вниз, все ниже, ниже. — Пальцы в лад уже почти до паховой зоны дошли, но остановились. — И ты так начинаешь представлять, что бы ты с ним сделал. И только от фантазий уже возбужден, оно тебя с ума сводит, тем более, если твоя любовь так близко, каждый день и без возможности прикоснуться, лишь бы не напугать. — Все за одного облизнул его шею, быстро зарывшись в его волосы до уха дошел, шепча: — Но терпение когда-нибудь иссякнет.       Йоичи дрожит, назад локтями бьет, ударяя брата, вскрикивает:       — Не трогай меня!       На глаза уже слезы наворачивались, но крик срывался из горла, когда падает вперед. Преграда пропала. Лежа на земле, оборачивается назад, там пустота и просторы необъятные. Он на своей стороне. Осознание приходит быстро, заставляя вскочить и побежать.       Этот парень ему никогда не нравился, никогда, он мог себе это признать. Он чувствовал себя человеком безупречной нравственности, который совершает нечто запретное, которого заподозрили в таком. Он ему не нравился, это он знал наверняка, никто, кроме него, не мог понять девятого, тот не расскажет другим, стыдно очень. И ему самому тоже.       Не нравится девятый в этом плане.       Не нравится и точка.       

* * *

      Стук кулака о стол раздался в напрягающей тишине.       Ему не нравился этот парень, никогда. Он убеждал себя в этом. Нет. Он это знал. Эта чертова привязанность съедает заживо. И чувства тоже, но лишь его и все. Его потрясывало в темноте. Ему не нужен свет, он не прижился — чужеродец. Но сжимая кулаки, опирается об стол, вздыхая тяжко. Утро, он еще спал, только вернувшись, уже видел его спящим мирно. «Неудивительно», — подумал он, вспоминая события недавние. В комнате загорелся свет, за спиной разнеслись шаги. Он не обернулся — знал, кто, — слушая удивленный вздох и тихий голос:       — Я думал, ты появишься позже…       Плечи напряглись, кивнув, вдыхает полной грудью воздух, легкий аромат парфюма, впитавшийся во все, от двери до стен. Легкие стонут от духоты. А ведь сначала было все нормально, а стоило кому-то встать, как кислород весь жадно съеден хищником. Этого человека стоит выгнать, а его закрыть в дурдом.       — Ты устал? — обеспокоенно спросили позади.       Помотав головой, разжимает кулаки, оборачиваясь.       — Прости, это я виноват.       Одинокая фигура стояла во свету, или же свет от нее исходит, такой нежный и туманный, что окутывал конечности. Пока он сам держался в тени истинного ангела. Он не понимал, почему его таковым считали, если вот, перед ним настоящий стоит. Ангел стоял только в верхе, какая-то кофта большая, он старался не спускаться ниже, замкнуть взгляд на самой выразительной черте у ангела — глазах. Проницательно зеленые глаза, такие яркие — казалось, есть там некая колкость, что смотрят в душу прям. Его глаза не лучше.       Наверное, поэтому было сложно друг другу врать.       Опустив взгляд в пол, видит, как пальцы ног подгибаются, а ноги скрещиваются, но не шагают ближе.       — Я тебя разбудил?       — Мне и так нужно было вставать.       Прищурившись, откинулся назад, об стол облокотившись. Парень на него смотрел так, словно и не видел его. Когда он стал призраком? — этот вопрос, это мнение так мнимо, мнение, вопросы маленьких ребят, а он уже давно не маленький. Относительно, однако.       Чуть осмотрев ангела, с места двинулся, говоря:       — Я ухожу. У тебя еще учеба.              На улице привычный смрад и серость. Пряча подбородок и щеки от ветра, приподняв ворот у пальто, с пренебрежением смотрит по сторонам. За угол поворачивая, дальше движется. Ветер дует, холодный свет могучих глаз ослепляет. Утро, люди носятся по серому асфальту под серым небом, идя куда-то. Со стороны казалось, и ему нужно было куда-то, но это обманчиво, однако, его темп намного медленней, хоть и уверенности от этого не убиралось в походке. Круги по тротуару, хороший сквозняк для мозга, и щеки, что обледенели красным инеем. Он заходит куда-то, сбегая от сквозняка мозгов, даже не посмотрев на вывеску или обозначения всякие, видит людей и столики, меню большое над стойкой и двое людей за ней.       Он сидел относительно спокойно. Не считая нервоз у пальцев, что стучали по столу солонкой. Стук как назойливый шум для ушей — мешает мыслям. Однако мысль о еде в одиночестве угнетала. Очевидно, спутник… спутницу можно найти, набрав номер. Но это казалось слишком сложным, да и к тому же кто-то до сих пор на него дуется.       Пора с ним поговорить. Он не особо понимал, что именно ее раздражало, но на всякий заготовлены обтекаемые извинения за вчерашний вечер. Не так уж часто он извиняется вообще-то, — должна понять, а дело не шуточное, и ему жаль. Если честно, это не особо беспокоило его, но приличие и хорошие отношения сохранять хочется. Хоть и не особо он помнит вчерашнее, скорее зациклен на утре.       Черт!       Он не мог понять, о ком именно думает! Не мог определиться, на ком сосредоточиться.       Стукнув солонкой об стол, откинулся назад, сцепив руки на груди. Ему надоело ждать, пока принесут его чертов заказ, он уже минут двадцать ждет, а эти бездари ничего и не подали, даже напитка. Что уж говорить о самом блюде. У них даже время завтраков закончилось, пока он ждал!       На столик поставили чайничек чая с кружкой в комплекте, за ними последовала и тарелка. Он уже готовился голос повысить, сказав нескромно насчет долгой подачи наипростейших блюд, которое, по его мнению, уже подано отвратительно и на вкус также, да и чай он просил сразу подать. Но бокал вина, что поставили перед ним, отвлек на мгновение:       — Я этого не заказывал, — сухо произнес он, указывая на лишний элемент в его испорченном завтраке.       Официантка салфетку ближе к нему подвинула, указывая головой за его спину, подмигивая:       — Комплимент от соседнего столика.       Он даже и забыл о словах о подаче, как удивленно смотрел вслед официантке, после, быстро перевернув салфетку, видит надпись: «Ты выглядишь таким уставшим». Аккуратный женский почерк, а внизу нарисован грустный смайлик. Взяв бокал, он понюхал сперва напиток, достаточно приятный нежный аромат с легкими нотками чего-то интригующего. Отпив глоток, долго на языке мозолил вкус, но все же повернулся. Взгляд заточился на хихикающей девушке с таким же бокалом вина в руках, поправив бокал, незнакомка приподняла его.       Он повторил жест.       Она явно приняла это как приглашение, подсев к нему.       Может, и компанию ему составят.              Они как-то слишком быстро добрались до скромного здания, он даже не помнил, как досюда дошел, но шел следом. В отличие от него, Э… как ее там? Элиза? Эстер? Он не помнит. Но она, в отличие от него, жила одна. Квартирка серовата, не особо цепляет.       Девушка плеснула щедро в два бокала вина, себе и ему. Ему не особо и хотелось, но из приличия отпил, да и кому-то были интересны явно не напитки. Ему как-то сказал «друг», что на свидании обязательно нужно запьянеть, так проще расслабиться. Впрочем, это не так важно, первой расслабилась она, настолько, что полезла к нему. Его это, может, в глубине души и зацепило, но не особо, она действовала грубо, даже агрессивно. Сняла с него рубашку, поцарапав плечи и грудь. Он старался активничать, вести, но только начинал, углубляли поцелуй и перемещали его руки ниже, на бедра. Задирала юбку и на мгновение буквально соскочила с коленей его, сняв нижнее белье, после вернулась из-под кофты, доставая лифчик. «Может, Эмили?» Стоило слегка поцеловать, как кусают за губу.       И хоть его и беспокоила в последнее время внезапная эрекция. Сейчас не вставало. У него был с собою презерватив, но девушка первая его достала. Теперь у них их два, и, походу, никто сегодня не получит удовольствия. Он вздохнул устало, закатив глаза на очередной поцелуй и царапанья плеч. Внутри рос гнев. Какого, она так в него вцепилась?! Не давая ему что-то делать! Он бы трахал ее остаток дня, если бы ему перестали нервы оттрахивать с мозгами в придачу! Ему не дают сосредоточиться хоть на чем-то, лезут не нужные мысли! И это еще называется отдохнуть и расслабиться?!       Только ногти по спине прошлись и вернулись на плечи, впившись, он за запястье ее схватил, сжав.       — Вообще-то больно! — вскрикнула она, дергая за руку.       Он выкрутил руку, сдавливая пальцы, отторженно на нее глядя.       — Отпусти!       Он молчал, продолжая смотреть как изгибалась девушка, следуя за запястьем. Сильнее выкрутив, наблюдал как он сползла с кровати со слезами на глазах. Он отпустил ее, та сразу ринулась от него, прикрывая грудь, говоря сквозь зубы:       — Проваливай отсюда. — И к двери побежала.       Через щель он заметил, что это была ванна. Он медленно оделся, поглядывая на дверь, в ушах звенело, а внутри все так и шептало внутрь ворваться, ударив кого-то головой о стену и прижав, показать, что с потенцией у него все в порядке. Может, хорошо ударив, даже два презерватива ему пригодятся.       Взгляд переместился на длинную тумбу, на которой стоял телевизор. Быстро поразмыслив, он поднял его слегка, стараясь как можно тише передвинуть, подперев дверь, выключает свет. Сразу голос громкий раздался из-за двери, заставивший его улыбнуться. Но опершись о стену, поглядывал на дергающуюся ручку и попытки толкнуть дверь. Телевизор трясся, но в итоге назад опрокинулся, подперев ручку, что та не двигалась.       Усмехаясь он хватает кошелек, торчащий из сумочки женской, пальцами раскрыв его под крики, пересчитывает купюры. Высунув все оттуда, в собственный бумажник засунул деньги. «Моральная компенсация за затраханные мозги и за царапанья», — думал он, выходя оттуда.              Заходя в прихожую, снимает обувь и вешает пальто. Сразу голос раздался из недр дома:       — Ты уже пришел? Работы мало?       — Да, есть что из еды?       Это блюдо и вправду было отвратительным, что он и не доел.       — Нет, я еще не ел, но сейчас что-то найду.       Он тяжело вздохнул, проворчав:       — Не нужно.       Раздевшись, подтягивается. Спина болели с плечами, горели словно. Проходя в гостиную, видит, как уже на кухне свет зажегся, и кто-то там ворошился возле холодильника, в руки набирая продукты.       — Десять-пятнадцать минут, и паста с помидорами, сыром и песто будет готова. — Ему улыбнулись, тот все еще в том же самом наряде.       Подойдя поближе, оперся о косяк, наблюдая, как ставят воду на огонь и моют овощи. Закрыв глаза, от вида избавляясь, тяжко вздыхает, об стол что-то ударилось, заставив испуганно его раскрыть глаза, но его чуть назад отшатывает от налета тела. Его обняли крепко, руки на спине за ткань вцепились, шепот раздался внизу:       — Прости, прости, прости.       — За что? — безэмоционально спрашивает он, пытаясь в чье-то лицо заглянуть.       Ему не ответили, сильнее сжали в объятиях. Его не отпускали, он слегка обнял в ответ, посматривая на воду, что всегда вскипает долго. Зеленый взгляд поднялся на него, всматриваясь в него, не видит ничего, но чуть ниже взгляд опускает и видит все ту же сероватую кофту, он знает, что снизу ничего нет.       Оттолкнув его, он, разворачиваясь, сквозь зубы говоря:       — Я устал, — сделав пару шагов, уточнил: — Я в душ.       Чуть прошел к коридору, как остановился, не оборачиваясь сказав:       — И оденься поприличней.       

* * *

      Он стоял возле кровати, вглядываясь на комок укутанный.       Зачем? — пустой вопрос.       Сердце бьется, в ушах звенит, его силуэт не проглядывается в не наступившем рассвете. Должно быть, он давно тут стоит, так как помнил, что вышел на улицу, было за три утра. Он поссорился с девушкой, чем-то разозлил ее, и пошел домой, но после входа в дверь, казалось, магически тут очутился и стоял. Вроде он и извинялся, а слова-то ни к чему. Последнее время он ловил себя на мысли, что забывался на четверть часа, может быть, на час, забыл весь мир и все свои дела. А этого не случалось с ним и во снах. Растворяясь в созерцании чьего-то лица, потом не припоминал, чем, собственно, был занят. Что-то жалко и нелепо сжималось в груди, отцепляло легкие от организма, пережимало горло, заставляло сглатывать слюну.       Наклонившись, пристальнее оглянул в оковы лица. Все ближе и внимательней. Прядки волосы между пальцев окутывались, пока он слегка гладил по голове. Под покровом одел лежало тело, очертания бедер и груди, изгибы рук, что вылезали из-под простыней, уткнулись щекой в изгиб локтя, мыча сонливо. Всё дошло до того, что он чувствовал умеренное дыхание на своих губах. Отпрянув с отвращение, отвернулся выругавшись. Проклиная всех, его в том числе, к стене отшатнулся, держась ладонями за нее, словно это помогло бы от желания назад подойти, услышав зевок сонливый, его перетрясло. Он его видел?!              * * *       «Мне стоит извиняться, а не ему», — раздумывал он, стоя под струями воды, плещущейся в лицо. В дверь раздался стук и тонкий еле слышный голосок послышался из-за нее. Пришлось отключить воду, чтобы услышать:       — Еда на столе.       — Хорошо, — отозвался он, вылезая весь сырой со стекающей водой по телу из ванны, отключая воду душа, ступил босой и нагой на кафель. Лужица сырая начала растекаться от ног его, все новые капли падали на пол с волос и тела.       Схватив полотенце, слегка обтирался от излишка влажности; после, нацепив одежду, вышел. Легкий аромат прервался холодом, что ощутило тело, его перетрясло, сосредоточив взгляд на комнате сбоку, на расправленной постели. «Нет, он спал», — успокаивал себя, на кухню ступая. Знакомая фигура и очертания, только на ногах теперь пижамные белые штаны. Ангел взглянул на него и за стол сел, он последовал за ним, чуть медленнее только. Глаза вновь заточены в оковах черт и глаз.              * * *       Ему двадцать три, он его поцеловал первый раз, пока тот спал.       Сидя на корточках, он отполз, руки тряслись, пальцы судорожно по губам водили. Мерзко, но ему чертовски понравилось, до тошноты, что уже желала подняться по горлу. Но тревога вдруг накрыла голову и без того порочную. А вдруг он почувствовал?! А если он проснется!       Он сидел сначала возле постели, сторожил и думал о своем, не мог и взгляду отвести, но старался, правда, пытался просто в стену смотреть или уходить, но совсем не спалось. Это уже было странно. Это походило со стороны, по его мнению, уже на одержимость или неправильное влечение. Но он продолжал успокаивать себя, что просто беспокоится, не более, тот как раз болел, чему не причина беспокоиться, что тому станет плохо, когда он будет спать?       Дальше стало хуже. Его пальцы чьи-то волосы накручивали на них, гладили по голове, по лицу и, наконец, по губам прошлись и едва отдернулись, к его собственным прильнули.       Думалось сейчас ему, может, он их так ощутить пытался?       Но сейчас он это сделал, поцеловал кратко в губы и отдернулся, чуть не ударив по голове спящего рукой.       Сейчас он откинулся назад, полностью ложась на пол, закрывая рот, то ли от порыва криков или тошноты, а может, вкус и запах чужих губ старался удержать, чтобы он не исчез, выветрившись.       Под пальцами появилось непривычное тепло.              Эти таблетки не помогают!       Скинув баночку с кучкой круглящей, он вскрикнул, ударяя с силой по столу. Дерево трещало, под ногами множество таблеток раскатилось по углам. Он все бил по столу, но и полминуты не прошло как откинулся от стола, отшатнувшись назад, руки все тряслись и горели; рыкнув, он, растворив дверь, грозно топая, из комнаты вышел, чуть ли не выбежал оттуда. Пальцы не могли удержать что-либо, все роняли и словно даже откидывали куда-то. «Эти успокоительные не помогают! Хреновы врачи, берут и покупают хреновы дипломы, а сами ни черта не знают!» — он хотел просто уже закричать от злости.       Обратной стороной выдержки было напряжение, растущее все время, нервотрепка и гнусная нервозность и тремор. Он чувствовал, что сейчас взорвется, изо рта вырвется крик, зарыдает, начнет на себе рвать волосы. Ему нужно это. Это не может продолжаться так, он этого хочет, а может, это просто голос из недр души кричит.       Промчавшись мимо силуэта, выглядывающего из комнаты другой, на улицу выходит. В нос запах улиц и людей попадает. Хмурясь и спрятав руки в карманы, он двинулся по дороге. Вечер, не многолюдно, может и удаться кого-то подцепить. Хочется чего-то такого… Такого, что он и сам не понимает, чего вроде и представляет, но не может додуматься, о чем душа трепещет.       Кровь стучала в висках, его охватило чувство, похожее на возбуждение, но это не то, что-то более животное, сосредоточиться не удавалось. Жар под пальцами все не унимался, только сильнее становился. Раньше такого не было, от слова совсем, ему это не нужно было, не было нужды. Но не сейчас. Сейчас он сжимал кулаки, видя силуэт в свете фонарей впереди. Жажда грызла изнутри его, затуманивала разум, перекрывала кислород, делала движения беспорядочными, отрывисто резкими.       От мужчины исходила словно аура некая, такая сладостная, что жар в руках поднимался все выше и выше, казалось, уже превысило температуру кипения давно. Все мысли улетучились разом. Ночь, ничего не помешает. Достаточно только подойти и руку протянуть… Минуты, и легче станет. Мужчина прошел рядом, на расстоянии руки, даже не взглянул на него. Он почти решился на отчаянный рывок.       Чего-то не хватило.       Мужчина может сопротивляться, и тогда будет трудно. «Но такие времена, таких не будут жалеть, наоборот захотят куда подальше выгнать».       Жар все не унимался.       Подумав, он последовал за ним следом.              Пальцы пульсировали, их тряска прекратилась, что несомненно радовало. Лежа на постели, он слегка выгнулся. Это было приятным, все внутри так и успокаивалось, это чувство походило по приятности на оргазм, но в то же время это и иное чувство насыщения, когда жажда уходит на время, но потом возвращается с большей силой. И так все больше и большего хочется, такое действует со всем и со всеми. Закрыв рукой рот, слегка закусывает губу, облизываясь.       Это даже пищевой голод утоляло.       На бледной коже режутся раны сами по себе, руки совсем другими стали, не такими, какими он их помнил, и каждая утоленная жажда это подтверждала сильнее. Словно они сливались в одно целое существо, которым от рождения он не являлся. Но хмуря брови, разделял он сладость этих чувств и влечений.       

А в глубине души совсем другой ответ.

      Ему захотелось выпить в ночи. Совсем не спится что-то.       «Может, бокал, рюмка подойдет? Бутылка?» — думал он, вставая пошатываясь с постели, казалось со стороны, что он уже пил.       «Вот зачем ему теперь оно…» — понимая, что и выпивка не нужна, меняет путь, идя по темноте и о стену опираясь, в комнату дальнюю. «Всего один, ничего же плохого?» Разговор словно вел сам с собой, пока внутри так и мурчало что-то, отвечая: «Конечно нет, просто возьми и сделай это, ты так много трудился, разве на заслуживаешь?» Нет, он заслуживал, он это знал, поэтому и приоткрыл дверь, бесшумно крадясь.       Мальчишка, что сияет как сама луна в белых одеяниях, под белым покрывалом, в белой комнате. Так и хотелось этот свет запереть в темноте и наблюдать, наблюдать, как он сияет без умолку.       Вроде говорят, любить — это искусство. Он помнил строки: Детская любовь следует принципу: «Я люблю, потому что меня любят». В основе зрелой любви лежит принцип: «Меня любят, потому что я люблю». Незрелая любовь говорит: «Я люблю тебя, потому что ты мне нужен». Зрелая любовь говорит: «Ты мне нужен, потому что я тебя люблю».       Наверное, он даже запутался, едва не скачет последние года с этих слов и этапов любви. Но наклонившись над лицом, черты так прекрасны, что, по его мнению, способны влюбить в себя как женщин, так и мужчин. Едва внутри появлялись такие мысли, как жадность съедала заживо, не хотелось такое отдавать, никому и никогда.       Он так долгое время провел. Уже отметка четверть часа, час, перешли чуть дальше, теперь он уходил в себя как минимум на две трети часа.       Ему нужно только одно, и он уснуть сможет и без выпивки. Вроде все просто, но это сложнее, чем отпить из горлышка напиток. Набраться смелости для начала, а после приблизиться и поцеловать, хотя бы в щеку, — едва выполнимая задача.       А что, если проснется?       Этот вопрос заставляется хмуриться то ли от страха, то ли от осуждения самого себя.       Почему ему нужен поцелуй? — вопрос не легче, почти уверен, что самый сложный вопрос в мире, тот, на который он ответить не сможет, просто отведет взгляд, молча, словно провинившийся ребенок, которого поймали на краже чего-то.       Закусив губу с силой, он с молниеносной скоростью наклонился, поцеловав кратко, меньше секунды губы касались друг друга. Одёрнувшись, мгновенно закрыл рот руками, закусив кожу во избежание крика.       Потому что ему это…       Нравится.              Он пришел к ней рано, работа не удавалась, да и едва ли требовалась его участие, он был не в силах, от слова совсем, носить эту маску нормальности на лице. Со всех сторон глаза так и глядели на него с утра. Его раскрыли, видели абсолютно всё, знали то, что он сделал, что совершал и совершает грех. Это пугало, настораживало душу. Его вину, его одержимость, всё видели! Это немыслимо просто!       Стоя возле зеркала в ванной, распределял пену для бритья по подбородку и щекам. Отражение в зеркале не менялось, он все тот же, проверял уже сотню раз за этот год. Ему все время казалось, что что-то не то, глаза темнее стали? Может, это просто свет преломляет так? — это все лишь попытки успокоиться и уйти от правды.       Тик-так. Тик-так.       Звукоизоляция тут отсутствовала от слова совсем. В его комнате часы были, они не работали, все три стрелки остановились на числе ноль, но иногда он представляет их. Иногда это успокаивало, но все же этот несуществующий звук вызывал неконтролируемый приступ агрессии. Так было не всегда, но теперь хотелось думать, что он всегда был таким.       Нездоровым.       В зеркале всё то же отражение. Он остался прежним, зеркало не врет. Но эта мысль была настолько неуверенной, что вызывала будущий страх. А вдруг лжет?       Думалось, что ему полегчает как всегда, но нет, он проспал как убитый до утра, а дальше все по новой началось. Закусывание губ, этот голод, что, казалось, не унимался и хотел еще чего-то, не хватило, видимо. Даже смотря на человека все еще спящего, он еще раз это сделал, но не помогло, короткий поцелуй теперь неощутим был. Ему нужно большее. Эти мысли убивали. Приходилось думать, просыпаясь от очередного горячего бреда, было ли все это реальностью или все же приходилось плодом вечно воспалённого, больного воображения. Он был полон иллюзий, чьих-то шепотов бессвязных и взглядов очарованных. В зеркале всегда, казалось, стояло двое людей, даже если он был один, это он и… Тот, кто не отпускал его, тот, у кого было свое имя, тот, что отличался от него, но все же был так похож, что хотелось выколоть глаза.       Эти «приступы» то пропадали на долгое время, «время насыщения», — он так это назвал, то появлялись с большим рвением, «жажда».       Выйдя из ванны, он молча пошагал в спальню, залезая под одеяло, почти сразу ощутил тело на себе, что легло на него, обнимая. Легкий поцелуй и пересечение взглядов в темноте. Его лицо осмотрели и улыбнулись, целуя в щеку мягко и подбородок.       — Я уж было подумала, ты там заснул.       — Прости, я там долго был?       — Около получаса, я успела с матерью поговорить.       «Действительно так долго?»       — Я задумался.       — И о чем же? — игриво спросила девушка, пальцами поднимаясь по его груди. — Надеюсь, обо мне?       Наклонившись, он поцеловал ее, шепча ей в губы:       — Конечно.       Чуть было успел руку на лицо ее положить и полностью окунуться в нежные объятия, как его прервал звонок. Едва отодвинулся, как слегка оборачивает голову на стол, на светящийся экран глядя. Его вновь завлекают в поцелуй, но он слегка отодвигает её, извиняясь, встает с кровати, телефон беря, на экране знакомый номер сиял.       — Ты чего не спишь? — сразу начал он, слегка повернувшись на девушку, губами беззвучно извиняясь.       — Ты ключи забыл, сам говорил, чтобы я тебе подождал, перед тем как идти спать.       — Ох, — протянул глухо, пытаясь вспомнить хоть что-то за целый день. — Ложись, я не приду.       — Почему?       — Не приду и все, ложись спать, завтра, — он обернулся, девушку осматривая, — к обеду заскочу. — Усмехнувшись, отметил: — Возможно.              * * *       Ему двадцать пять. Жажда началась. Его руки все тряслись, и их жар не давал покоя. Он чувствовал все то, что пытались скрыть. Но сейчас он не понимал, где и что спрятано. Его привело что-то сюда, в комнату, заставило стоять над постелью и искать. Искать то, что он не видит.       Их отношения… Оставались прежним, близость и доверие, да и то, что он тут стоит, целуя его, неизменно. Эти поцелуи быстро перешли в нечто долгое, он облизывал губы нежно, долго сминал их, на вкус пробуя. Все его действия словно из сна, местами оказывалось, что эти поцелуи ему даже снились, то, что он возле кровати и целует его. С этим даже сложнее.       Но появилась новая проблема. Ему слишком часто приходилось уходить, чтобы «душ принять». Ранее моменты, что были с ними многие года, приобрели другие краски, и назойливые мысли лезли тогда, когда это совсем не нужно было. Тогда, когда они были вместе. Тогда, когда он помогал ему в очередной раз, что местами приходилось засыпать в той же комнате, что и он, боясь, что, не будь он рядом, случится то, что не сможет уже исправить. Такие моменты давали понять всем, что они друг за друга ручаются, беспокоятся и просто любят. Но! Его любовь совсем не правильная, а что с этим делать, никто понятия не имеет. Загуглить эту проблему означало, что выйдет просто множество порно сайтов с «такой же» ситуацией, со всех ракурсов проблемы, со всеми возможными вариантами. Почему-то если поднимается эта тема, то это больше «философские» рассуждения, а решения проблемы и советов, что делать, совсем нет. Все, что удалось найти, это цитирование книги: Наиболее фундаментальный вид любви, составляющий основу всех типов любви, это *** любовь. Под ней я разумею ответственность, заботу, уважение, знание какого-либо другого человеческого существа, желание продлить его жизнь. Об этом виде любви идет речь в Библии, когда говорится: «возлюби ближнего своего, как самого себя». Он умудрился под это подходить, но перевернуть все в другую сторону, перепрыгнуть через следующую и эту главу. Перейдя к: Эротической любви.       Но даже не в этом сама проблема, приходилось эти чувства вымещать на девушке, что началось относительно недавно, месяца два назад, он впервые предложил попробовать что-то новенькое, она согласилась, это и вправду помогло даже больше, чем на месяц, но он опять тут.       Его мучает, что он ничего не может найти, поцелуи не помогают, он хочет большего. Он хочет увидеть большее.       Он слышит назойливые голоса, что так и твердили продолжать, продолжать, продолжать и продолжать, они что-то упускает, они твердили, что он идиот, не может найти это, а он уже так и сам думает, раз найти не может. Тут-то только понял, что голос принадлежал ему. Это он говорил сам с собой. Пальцы тряслись сильнее, сжимали судорожно простыни возле головы.       Черт!       Он терял контроль над собой!       Это самое ужасное из всего, что двое силуэтов вливались воедино, и он уже шел далеко не по грани, а шагал по тени. Что же он подумает, если узнает?..       Что ступил не на ту тропу?!       Такое случалось, что он терял контроль и под чувствами срывался на гнев и крики, но он не осуждал его, нет, он его понимал. Он не старался кому-то понравиться, ведь так обычно действуют психопаты? С каких пор он вообще себя к психопатам причисляет?! Нет, он не пытался кому-то понравиться, ему это не нужно было, он и так нравился людям, хотел, чтобы его уважали и ценили за то, каким он есть. Но, бывает, срывается, бывает безразличным, тем самым отталкивая людей, самых близких. Он даже не просто думал, что однажды сделает что-то не то, скажет что-то плохое, а потом еще что-нибудь, и это ему просто надоест, он его бросит, он был уверен в этом. Это все вопрос времени. Не более.              * * *       Он, тот, кто приходит каждую ночь и бродит рядом каждый день. Он больше не отклонялся от того, кто он такой. Он знал, что для него стало важным: нежность, сила, многосторонность, интеллект, необъяснимая красота. Он знал, что в его власти, кто в его руках, кто подписал договор. Ибо люди могут закрывать глаза и уши, не видеть и не слышать величия и лжи, красоты и презрения в словах. Эти люди ему безразличны, имело значение лишь тепло под пальцами и приятный вкус на языке при ощущениях чего-то стоящего. Кто-то внутри сказал ему, что хочет он этого, потому что насквозь пропитан злом. На это лишь улыбался мило.       Он выглядел невинно, как какой-нибудь человек, но он-то знал, его глаза темнее стали.       Ему двадцать семь. Его жажда все больше, она постоянна, все меньше стали времена насыщения. Он перестал бояться, что мало, что когда-нибудь не хватит. Его интерес к девушке угас, он даже не помнил, когда начались их отношения, теперь это было лишь вопросом времени, когда они расстанутся, он все время в «работе», а она его больше не возбуждает, они лишь спали по его нужде, когда эрекция совсем замучала, не давала спокойно общаться с ним. Он пытался с этим справиться, правда, но, походу, в этой битве он откровенно проиграл.       Он еще красивей стал, что теперь ему сложно было и взгляда отвести. Ему было стыдно за то, что были ночи, когда ему так нужны были поцелуи, и ему приходилось снотворное подсыпать, чтобы лучше прочувствовать его, чтобы подольше побыть там, нависая над ним. Но его сон стал неспокойней, и это беспокоило; казалось, тот что-то понимал и чувствовал, только не понимал, что именно. А ему стоит лишь улыбку на лицо пустить, как тот успокаивался, говоря, что, наверное, учебой перегрузился.       Эта их страсть общая, оба с детства погружены в изучение всего с головой, что до пятнадцати-семнадцати из дома вылезти куда-то считалось невыполнимым, ведь времени нет. Единственное, что их различало, это взгляды на политику и предрасположенность к знаниям: пока он, грубо говоря, технарь, он — гуманитарий. Философия к ним обоим относится, от родителей досталось, что всегда покупали им одни психологические книги и «философские» мысли.              На кухне размешивая ложкой воду в стакане, он покусывал свои губы. Легкий гул из недовольных мычаний разносился на самом краю его сознания, в самом дальнем углу квартиры. Он медленно разлепил глаза, позволяя им привыкнуть к темноте. Память отказывалась выдавать даже фрагменты того, что случилось несколько часов назад. Не из приятных случаев. Да и сейчас не лучше.       Пакетик бумажный в мусорку летит, погребается под шкуркой апельсина. Только бы не увидел, не нашел.       Его шаги глухи и мягки. Три шага, поворот, пять шагов, чуть влево, поворот, еще три шага и полу-боком пять шагов, поздравляю, вы прибыли на место назначения. Возле кровати стоя, под пальцами так и чувствовалось тепло, что все нарастало и нарастало. Руки тряслись, передавая стакан. Струйка полилась между губ, но чуть мимо тоже, по подбородку текла, по шее… под одежду, по груди вниз… Сглотнув, отшатнулся чуть назад, голова закружилась от криков, изнутри идущих. Пальцы так и желали прикоснуться.       «Не сейчас… Жди…»       Бессонница преследует его часто, жажда, казалось, все не унималось, она стала его лучшим другом. А вот чужая бессонница — врагом. Это значило всегда, что охота нужна, что нужно что-то стоящее. Хоть и знал всегда, что это не затмит ему нечто более сладкое, запретное.       Он все стоял возле, поглаживая по волосам, говоря, что скоро полегчает. Он был не уверен, что говорил про него, а не про себя. Немного подождать нужно. Мычаний меньше стало. Но раздался голос тихий, зовущий его:       — Не уходи, пожалуйста…       Сердце забилось медленнее, будто всасывая в себя слова. Такой знакомый голос, певучий и до боли родной.       — Я буду тут, ты же знаешь. Я никогда не уйду. Я буду с тобой.       Его пальцы по щеке проводят мягко, он не понимал, то ли у ангела жар, то ли это его собственные пальцы горят огнем. Нужно немного подождать. Да, он всегда будет с ним, он не уйдет никогда.              * * *       Ему двадцать семь, время двадцать три пятьдесят девять. Минута, и ему двадцать восемь. Погладив простыни, он сел на край кровати. Непосильное желание внутри шептало, заставив лечь рядом, на холодные простыни. В одеяле укутанный рядом лежит, сопя.       Пакетик бумажный покоится в его кармане, снотворное — его спасение и погибель. Худшее из свойств его, что теперь обычный сон страшен и невозможен, и ему приходится все больше и больше добавлять в стакан ему. Тот даже не замечал этого.       Стены серые вокруг, такими они всегда во мраке кажутся, на стене часы, что не работают давно, все не доходят руки батарейки сменить. Лежа рядом, легко представить было обнаженного его, под белым одеялом, в обнимку с ним лежит, в него вжимаясь, ища защиту и тепло. От таких мыслей под руками разгоралось пламя, чуть ли не в фигуральном плане. Закусывая губу, скрывая мычание довольное. Его руки тянутся к свертку. На колени привстав, он навис над ним. Ему нужно совсем немного… Прикоснувшись к его щеке, он еле сдерживал себя, чтобы не схватить с силой, притянув к себе. Чуть было его пальцы не ударили лицо, желая схватить, как спрыгивает с кровати.       Дыша прерывисто, он кулак сжимал, вертясь по комнате. Ему нужно совсем немного. Найти кого-то легко, да хоть пробраться в дом чужой! Ему нужно чуть-чуть. И все.       Ему не нужно много!       Он чуть ли не бежит из комнаты на улицу.       «Немного, немного, совсем чуть-чуть, мне хватит!» А внутри так и кричало все, что он идиот, упускает самое сладкое и вкусное, идет за каким-то дерьмом, что ему не понадобится никогда. Но сейчас ему абсолютно насрать, ему нужно хоть что-то. Пальцы так и гудели, как и голос в голове, так и подталкивающий его к действиям.       Вернулся он под утром, сразу же ринулся к нему в комнату. Голод так и стоял во рту. Жар унялся, но не особо, он не нашел чего-то стоящего за ночь, это не могло не злить его, но жар подсказал ему вернуться поискать, в этот раз он найдет.       Нависая над ним, он сразу к губам прикоснулся его, целуя. Переминая губы, он все больше и дольше захватывал губы в свои. Даже так, касался все головы его, ища что-то о чем так так и говорил голос. Он даже сдернул одеяло с него, ощупывая грудь, но даже так ничего не мог найти, хоть и чувствовал то, что ему нужно.       Этот поцелуй затянулся. Он перешел границу, полез углублять его, все облизывал губы и облизывал, даже закрыл нос его, чтобы тот рот открыл, чтобы вдохнуть кислорода в грудь. Это дало ему то, чего он жаждал. Голод пропал из горла, только французский поцелуй начался. Цель едва успела настигнуть, как большего желает. Еще больше! Его руки лезут вниз, по телу стройному, хоть и были едва заметные отложения жировые, на боках, животе и щеках. Наблюдая слишком долго, он все желал прикоснуться. Пять лет… Нет, уже даже шесть, огромный срок, из-за которого он терял контроль. Все время казалось, что действовал не он, а кто-то другой, говорил за него, думал за него, он лишь оболочка, тело в руках чужих.       Все сильнее и сильнее вжимаясь в него, он слышал мычания, что до безумия доводили его, что набрасывался прямо на него. «Ему нравится! Нравится!»       Кто-то подсказывает ему: Ваша мысль грязна и безнравственна и означает все ничтожество вашего развития.       А другой добавляет: Ему нравится!       Но увидев дрожание ресниц, он понял, что попал. Вскочив с постели, грубо прервав поцелуй, за собой он слышит тяжелый вздох и движения. Сухо сказав:       — Доброе утро.       Он ушел, хоть и хотел бежать. Его поймали, поймали с поличным!       Возможно, возможно.              Выхватывая сумку из рук чужих, он спрашивал, выход закрывая, не давая забрать рюкзак:       — Ты куда собрался? — Наверное, его голос звучал грознее, чем хотел.       — Погулять!       Поднимая сумку ввысь под потолок, он продолжал недоуменно смотреть на него:       — Ну так иди, зачем такую тяжелень с собою тащишь?       — Какая тебе разница вообще! Я гулять хочу! Ты и так мой круг общения продолжаешь и продолжаешь сокращать… Отдай мне сумку наконец! Бесишь уже, — кричали все на него.       — Да с такой тяжеленью далеко ты не уйдешь. Ты что, туда кирпичей наложил?       Чуть ли напрыгивают на него, пытаясь забрать ее, вдобавок от выхода оттолкнув. Все стало, вдруг, напряженным. Как день серый, несмешной. А его изнутри жжет желанием милосердным как-то скрасить серость. Еще попытка дернуть за лямки сумки, выдернуть из рук его:       — Да чего ты прикопался-то к сумке? Куда ты собрался! — уже повышает тон, в ответ на крики в сторону свою.       Легкий укол совести от тряски чьих-то рук и микроэмоциях в глазах — испуг.       — А ты чего приковал меня к себе? Дай мне уйти.       — Уйти? — искренне удивленно спрашивает, голос охрип на этих словах. Во рту застряла жажда невыносимая, или страх комом встал, путь кислороду перекрывая.       Ему нельзя уходить. Да и некуда идти.       Это злит его, пуще прежнего. Чуть ли разрывая эту молнию, он распахивает рюкзак, вываливая все на пол. Глаза бегают по вещам, то ли в удивлении, то ли в злобе застывший взгляд и молчание его, под крики, шумевшие на фоне. Откидывая подальше рюкзак, он сжимает пальцы, руки вновь тряслись:       — Ты не уйдешь.       — Да я просто съехать хочу! Прекрати это уже.       — На какие деньги съезжать?! Я и так тут почти не ночую. Что тебя не устраивает?! — Тон, все грубей, все громче, все злее.       — Меня достало, эти гребанные ограничения. Не завести друзей мне, так как ты не даешь. Я не хочу быть зависимым от тебя, ни в каком плане. Мне двадцать три, я могу и сам за себя постоять, могу сам позаботиться о себе, мне нянька не нужна.       Его глаза распахнулись, это отношение удивляло, было непривычным слышать такое в адрес свой.       — С таким здоровьем тебя на работу не возьмут нормальную. Как ты будешь жить? На что, главное? Я с семнадцати работаю, лишь бы ты жив был! Только из-за тебя! Можно хоть капельку благодарности проявить?! — Он по груди ударял рукой, указывая на себя во время напыщенной речи. Это все и шло по дорожке закланной, чуть-чуть, и до конца дойдут, где закончится все, развилка наступит, на две разные стороны — восток и запад, тень и свет.       — Благодарность?.. — уныло шепчет ангел, склоняя голову, смеется истерично, со выдохами тихими. Но вдруг как закричит, что перепонки все гудели, а виски болели так, что хотелось за голову схватиться: — Значит, я эгоистичный мальчишка, неблагодарная тварь?! А я-то думал, чего ты такой требовательный. И чем же мне тебе отплатить? Ну же, не стесняйся, у меня и гроша в кармане нет, но отплачу, не волнуйся. Я, конечно, думал любви и заботе цены нет, ну и пусть так, она тоже ни гроша не стоит! — Горькая усмешка, то ли издевался, так что больно становилось ему, то ли насмехался, что больно становилось ангелу: — Продолжу быть как балласт твой, простите же меня, грешную душонку, за то, что перед тобой, господь, на коленях не стою, благодаря тебя всевышнего, за такую услугу мне. Только жалко очень, что мое мнение тут не учитывается, хотя… Ты не можешь сделать одного. — Легкий шаг назад заставил его насторожиться. — В мою комнату зайти!       Ринулся тот с места, за пару секунд забегая в комнату. Не успел к двери он подойти, как слышатся щелчки замка.       Глаза, наверное, его еще темнее стали, но он все стучит и долбится в дверь, крича, ругаясь, что, на минуточку, вслух несущественно ему. Но все, что услышал он:       — Я этот замок сниму ко всем чертям собачьим! У тебя даже двери не будет!       Это долго было, слишком, руки превратились в месиво, такой вид из ссадин безнравственен он был. В итоге ушел к себе, по столу уже стуча, крича проклятия.              — Открой, пожалуйста, я тут обед принес, ты не ел еще… — С беспокойством проговорил он, стуча аккуратно в дверь и дергая за ручку. Его изречения душевные прерывает недовольный крик:       — Я не голоден.       Натянуто улыбнувшись, сжимал до побеления костяшек тарелку, что та тряслась вровень рукам его, выдыхая, успокаивавшись, повторяет:       — Твое любимое, я даже в магазин сходил за газировкой.       — Я не буду. — Слова приглушены толщиной двери.       Но даже так он представить мог, как тот, руки скрестив возле двери, стоит или же за столом сидит, порицая его каждую минуту. Стукнув по двери кулаков, рычит:       — Составь мне приятную компанию за обедом, пожалуйста.       — Нет. Я не хочу.       Тут-то и терпение, и спокойствие ушло куда подальше. Грозно стуча в дверь, кричал, срывая горло:       — Я сказал тебе выйти к обеду!       — Я не голоден.       — Ты останешься там навечно?!       — Да, останусь!              «Наверное, тут-то все по наклонной покатилось», — думал он спустя многие годы.              Слушая, как дергается ручка в комнате, что напротив находилась, он улыбался злорадно, выглядывая из-за косяка, все еще на постели лежа. Это все настолько надоело ему за два дня, что самолично запер того со стороны другой, сейчас он действительно считал хорошим вложением замки с двух сторон, которые открываются и закрываются только с разных сторон двери. Ругань продолжалась с бранью его личности совместно, это веселило чёрствую душонку, забавляли черта подобные грешки у ангела его.       Внезапно так ангела голос прозвучит, из мягких губ сотканы слова, но жёстче и острей наконечника меча:       — Что, бросила та девчонка, и все, не на ком себя вымещать?!       Сглотнув слюну, понимает, в горле комком встали все слова, легкая усмешка бы слетела с уст его, но и вдохнуть и капли кислорода не мог он.       — Что, недотрах мучает тебя?! Какой бедненький, может, тебя помочь еще? Выпусти меня, чертов гад. Если так замучало, что трахнуть некого, закажи шлюху себе какую-то. Да хоть на улице подбери, но выпусти меня, мерзавец!       Кричали грозно из-за двери, а внутри так и сжималось все, а глаза распахивались. К удивлению, жуткому, такое взбудоражило его, до кончиков пальцев захватило возбуждение. Он прям вскочил с постели, подбегая к двери, топая громко, ручку перестали дергать, наверное, даже отступили на шаг от двери. Набирая в грудь желанный воздух, что, казалось, пропах чем-то новым, тем, что раньше не ощущалось между ними. Он крикнул в ответ:       — Спасибо за идею! Пойду поищу бледную худую блядь с белыми волосами.       Не успел и от двери и шага сделать, как дыхание сперлось, от стуков в дверь и гневной ругани. Обернувшись, он так и чувствовал, как его щеки все горят, а глаза болят от отсутствия моргания. Закусив губу на оскорблениях, продолжает свое:       — Как думаешь, как лучше ее трахнуть?! Связать да с грубостями или понежнее быть?       А точнее было бы сказать: как желал бы ты.       — Понежнее, мудак, а иначе любой бы назвал тебя животным и садистом хреновым! Хотя, о чем я говорю. Тебе только и важен ты, и только ты себе важен! Эгоцентричный мудак. Трахнешь так, что тебе будет приятно, и наплевать, если та будет реветь, сопротивляясь.       — Спасибо за комплименты, и не думал, что на такое способен ты, интеллекта хватило два слова в предложение одно поставить?       — Пошел ты!       Он смеется, громко, грубо, связки напрягая:       — Ой, да ладно, ты мне льстишь. Нужно бы путаницу подцепить какую-то, да с зелеными глазами в придачу, как раз самое то, и стонать такие замечательно будут. Может, и тебе кого-то подцепить?! Не трахался же никогда.       — Сам себе ищи, может, кому-то твои больные фантазии понравится, уж мне, точно нет! — Все гневней, гневней голос ангела был, никто бы не подумал никогда, что ангелы способны на такое. Но он-то знал точно, что это — самое малое, на что способны такие люди.       За стеклом матовым виднелся силуэт белый, даже по очертанию видно, не было улыбки, ну и правильно, зачем? Ведь только ему самому и нужно перебираться в голове через сотню тем, через десятки тысяч предложений, через сотни миллионов слов, только бы найти то слово, что не странно прозвучит в ушах чужих, что покажутся только оскорблением, не более.       — Да ты экзотик, что ли?! Мне парня тебе подыскать? Раз от девушки отказываешься.       — Никто не нужен мне. Да и не хочу я такого же, как ты находить себе! Такого же эгоиста, собственника и импотента!       — Не бойся так за эрекцию мою, с ней нормально все.       Он все продолжал и продолжал то ли намекать, то ли выкрикивать все боли своей души:       — Хочешь, чтобы трахали тебя? — язвил все он.       — Ты псих чертов. Мне никто не нужен.       — Ой, да ладно, стонал не хуже бы одной из проституток лучших.       — Это уже слишком!       Крик приглушенней стал, исчез тот силуэт, это насторожило его, прислушавшись, слышит только непонятно шуршание и гул. Тут-то до него и дошло, что происходит. Кто-то сбежать пытался через окно, первый этаж, возможность прекрасна для побега. Переклинило в нем что-то, то. чего понять не мог никак, даже спустя многие года, выбегая на улицу, несся, невзирая ни на что, на другую сторону дома.       «Он не убежит далеко! Он не ел, он слаб, он не убежит от меня!»       Как и ожидалось, подоспел как раз тогда, как чуть не приземлился ангел на землю, совсем босой и в одежде легкой. Схватив сзади его, окончательно вытаскивает, рыча на ерзанье, удары, попытки вырваться и крики. Так снисходителен к нему этот взгляд, что душу пронзило ножиком стеклянным, словно заглотнул горстку таблеток с ядом, готовясь к смерти скорой. А ведь и вправду, затылком по челюсти ему прилетело, что оба мычали от боли резкой, но продолжали спорить, а он — тащить того назад в дом, пропитанный тоской и одиночеством.       Даже не заметив, как затащил того, как к ванне потянул, заталкивая туда его, захлопывая дверь за ним, с громким рокотом и щелчком. По двери, с другой стороны, тарабанили, бранью поругиваясь.       — Видишь, к чему приводит непослушание? — странно спокойным голосом проговорил он, как будто ругал домашнего кота за шалость малую, с которой скорее не злился, а наоборот смеялся: — Разве можно было поступать так со старшим братом? — Выключая свет, под ор уходит в комнату другую.       Пальцы все тряслись, а в штанах сжимались с болью мысли сладкие.       На самом деле, из этого понравился больше всего мальчишка в темной тесной комнате под властью его пальцев, любой его жест даст или не даст того, чего хотят. Но лучше такое никогда и вслух не проронить, даже под выпивкой, что туманит голову, не стоит, — не поймут.              — Это все для нашего блага, — повторял в который раз он, прикладывая руку к груди, а после раскидывая руки в распростертых объятиях.       — Нет, — протянул ангел, мотая головой, указывая на него пальцем: — Это все для твоего блага, твоего. Тебе не важны другие, тебе не важна эта благотворительность или помощь «божья», которую ты предоставляешь другим за плату, ты только и хочешь добить этот остаток общества! Из-за тебя на улицах не безопасно! Только из-за тебя. Ты эгоист, которому важен и будешь важен только ты, тебе нужно лишь внимание, власть и контроль полный, чтобы возвыситься за счет других. Ты хочешь подняться на пьедестал, жить в сказке с концом счастливым. Ты жалкий манипулятор, что использует всех и вся, предаешь, если так выгодно тебе будет, готов играть на чувствах, готов за нитки дергать и обрывать их, обрывать чужие жизни, компромат искать на каждого, что сыграет для тебя важную пешку в твоей партии. Я не знаю, что у тебя там за «грандиозные» планы, но они явно не стоят того. Ты просто забылся в этом всем, в этой мании величия. Не знаю, кем ты себя возомнил, но ты лишь идиот, раз считаешь, что ты главный, что ты, — Ангел окрутил все вокруг пальцем, — это все изменишь, изменишь под себя, подстроишь общество под себя. Чтобы любая твоя прихоть исполнялась, чтобы тебе руки целовали.       Их потасовка продолжалась долго — это лишь конец, завершающий ход, что заставил его сделать рокировку, закрыть за пешками двух фигур.       — Ты же знаешь, к чему непослушание приводит, в который раз сбегаешь, исход один!       — Отстань от меня, озабоченный!       — Нет! Это ты виноват в том, что я делаю и что сделаю сейчас! Меня достало это все, почему ты не можешь просто нормальным быть?!              Это все даже хуже, чем раньше. Ему все больше нужно, с двух сторон к тому же. С первой жаждой нет проблем, а вот со второй он виноват сам, все ухудшил, поставил все на доске так, что теперь он заперт сам, запер ангела от себя самого. Так, что ему даже поцелуя не получить, так как не войти туда незамеченным нельзя. От этого становилось ему не по себе, терпение все кончалось, с каждым днем все труднее сдерживать порыв, чтобы открыть эту дверь, закинув его в хранилище к ангелу белому. Им там никто не помешает! Они там одни и только.       Ангел по имени его не зовет, нет нужды пачкать чистый лист настоящим именем. По имени зовут тогда, когда говорят о теме одной, ведь и так ангел большую часть заточения молчит. Имя ненастоящее внушило людям слишком сильные эмоции, страх и ужас, может, ненависть, презрение или наоборот, преданность и вся людская ересь. Ведь ветры негодующие уже разнесли по городу, стране, это псевдо-имя, как молва по каждому языку прошлась, в черном разговоре заплетаясь.       Негодяями обычно постепенно становятся, но он — другой случай, с него добродетельность спала, как листок по ветру улетел, сорвавшись с верхушки ветви.       Открывая дверь, он сглатывал слюну, понимая где-то в глубине, что закончится это все ничем не лучше. На него даже не глянули, не ответили на его слова: привет. Он так хочет шагнуть по ближе, но боится спугнуть. Шепотом позвав по имени, напоминает о еде, что поесть нужно, но тот молчит, забившись в угол, лицом в стену уставившись.       Шаг вперёд, ангел вздрогнул, перья с крыльев посыпались кровавые, облитые кровью боли ангела самого. С головой он погрузился в грезы, с головой погрузился в ангела, что тот застрял в мыслях назойливых, таких неспокойных. Нащупывая пальцами дно, ближе идет, сумку стискивая, поздно осознал, что дно ушло из-под ног давно.       — Уйди.       Он под лед провалился, вспомнив, что плавать не умеет.       Поставив на пол сумку, шепчет:       — Ты же эти любишь, я прикупил тебе, как раз новые появились.       — Мне это не нужно. Мне ничего от тебя не нужно.       У него глаз дергался, а руки все тряслись. Терпения с каждым разом все меньше, чуть-чуть, и он сорвется с цепи.       Какие-то слова так и вертелись на языке, но он не мог сказать, какие, пока он все стоял на месте, сумка под ногами, в угол забился ангел, пытался спрятаться в тени, хоть и сиял ярко для него. В поиске эмоций и любви растратил свет, погубил его. Он ушел оттуда, сразу на время взглянув, целые полчаса он так и стоял на месте там, все ожидая чуда.       Его сон — одно лицо. Совсем немного, и дойдет до обнаженки все. Но все произошло, слишком поздно, он задержался. Его не исправить, как бы ни пытался ангел вытащить его из бездонной ямы, пачкая свои крылья, руки и лицо; поздно помогать и облагоразумивать, поздно пытаться вбить в больную голову мысли, что официально в обществе считались верными.       Его нестабильность на смерть похожа, что отсрочивается каждый раз приемом препаратов.