46. Время собирать камни. Часть 1
21 января 2026 г., 23:23
Примечания:
ПБ работает, спасибо за участие!
***
— Ты меня вообще не слушаешь! — возмутился Гарри, чувствительно пихнув Питера локтем под ребро. Они сидели на лавочке недалеко от Черепашьего пруда. Здоровенный чёрный мешок, который Гарри выдали для сбора мусора, был полон едва ли на треть, но отнюдь не потому, что посетители Центрального парка проявляли сознательность и не разбрасывали разный хлам. Скорее, юный любитель помахать кулаками откровенно сачковал, тыча заострённой пикой мимо бумажек и окурков. — Чего ты красный стал? — спросил Гарри, с подозрением посмотрев на Питера. — Грязные мыслишки? Гарри был стопроцентно прав, вслепую попав в самый центр мишени, и Паркеру сделалось не по себе. Он шёл сюда, надеясь поговорить, а сам только и делал, что думал о прошлой ночи и об утре, и обо всех вещах, которыми они с Норманом занимались, забыв про всё на свете. Глупо, наверное, идти мириться с лучшим другом, вдоволь накувыркавшись с его отцом, даже как-то непорядочно. И, понимая всю абсурдность ситуации, Питер то и дело мучительно краснел, злясь на себя самого. Дурацкая ситуация. Дурацкая ложь, дурацкие тайны, идиотские, придурочные мысли, глупейшие чувства, распирающие его, как летучий гелий воздушный шарик. Если от счастья тупеют, то Питер буквально обнулил свой интеллект, раз ему настолько свербело поделиться радостью. Слова признания вертелись на самом кончике языка, и Питеру начинало казаться, что он вывалит всё Гарри здесь и сейчас, как на духу, стоит только перестать сжимать губы. От безрассудного шага его удерживала, пожалуй, острая пика в руках друга. Гарри избил журналиста на пороге департамента полиции, чего бы ему стоило воткнуть орудие труда в предателя-Паркера, вздумавшего завести интрижку с его обожаемым отцом? — Ты слышал хоть слово из того, что я тебе говорил? — холодно спросил юный Озборн. — Д… да. Про судью и ещё про… ну, как его? — Говорящую обезьяну. — Да, говорящую… Что?! — машинально повторил было Питер, но осёкся, сообразив, что болтает чепуху. Гарри трагически закатил глаза, шумно вздохнул и взял хот-дог, который принёс для него друг. — Я б не стал есть эту гадость, если б не вкалывал на благо общества всё грёбаное утро, — поделился он, едва прожевав. — Господи, как же вкусно! Никогда больше не носи мне такое. — Боишься растолстеть? — улыбнулся Питер. — Вот ещё! — фыркнул Гарри. — Я молод и полон сил, это тело готово сжечь тысячи калорий, не отложив ни грамма жира. Твой приятель — грёбаное совершенство, Пит, спроси кого хочешь. Но, видишь ли, я намерен встать на путь исправления. Никакой алкашки, дури и фастфуда, никаких случайных связей или безответственных поступков, только сдержанность и трезвость. — Он вздохнул, отложив надкушенный хот-дог обратно на картонную тарелку. — Самому от себя противно… Мэдисон уезжает, представляешь? У неё образовался дурацкий контракт в Китае, а я опять останусь совсем один… — Ты разве не собираешься снова встречаться с Эм Джей? — ляпнул Питер, не подумав, и тут же осекся, напоровшись на колючий взгляд Гарри. Может, он был не прав, предполагая такое, но, как бы его мысли не были заняты поисками похищенного Нормана, он прекрасно помнил, чем именно закончился вечер в квартире Мэри Джейн. — Для нормальных отношений нужно желание обеих сторон, так? — Резковато сказал Гарри, пытаясь скрыть неловкость. — И если я горю желанием, то она — нет. Даже если я стану жрать землю, она не снизойдёт до меня. Старый добрый Гарри годится лишь для вечеринок, а ещё он, то есть я, неплохо заполняет пустоту, пока Эм Джей ждёт принца, Человека-Паука, ещё какого-нибудь героического героя, готового спасти рушащийся мир и бросить всё к её ногам. Я, вообще-то, тоже кое на что способен, но ей плевать. Подозреваю, она сама не очень понимает, чего хочет на самом деле. А у меня… У меня достаточно собственных проблем, не могу я бесконечно ждать, терпеть, надеяться и раз за разом довольствоваться жалкими крохами её внимания. Лучше быть просто друзьями, чем непонятно кем. Так что прости меня за тот вечер, Пит, я нарушил наш уговор и вёл себя как распоследняя свинья. Он виновато покосился на Паркера, рассеянно ковыряя пикой утоптанную землю возле лавки. Наверное, на всём белом свете один единственный Гарри Озборн ухитрялся выглядеть настолько очаровательным, извиняясь, что Питер в очередной раз растаял, не имея ни малейшей возможности противостоять хитрецу. — Ты тоже меня прости, что не рассказал о своих делах в «Озкорпе», — повинился он в свою очередь, радуясь, что кризис преодолён. — Знал, как тебя это заденет, потому и молчал. — Проехали, — отмахнулся Гарри и внимательно посмотрел Питеру в глаза. — Больше ничего не хочешь мне сказать? — Нет, ничего, — заверил его Паркер. — Совсем-совсем ничего? — елейный тон в голосе Озборна мог обмануть кого угодно, но только не обладателя паучьего чутья. — Совсем, — осторожно кивнул Питер, внутренне собираясь. Гарри выдержал короткую паузу, словно предоставляя ему последний шанс признаться, но так и не дождавшись, вспылил и завопил на всю аллею, вскакивая на ноги: — Опять?! Ты вероломная скотина, Паркер! Хватит врать!!! Пробегавшая мимо них девушка максимально ускорилась, не желая становится невольной свидетельницей ссоры и срывать утреннюю пробежку. — Ты чего разорался? — Питер воровато оглянулся по сторонам, но, кроме удаляющейся бегуньи, поблизости не было ни души. — Эм Джей мне всё рассказала! Про дружка-Паука и про то, как отец прятался у тебя в Бруклине! — Тихо! — Питер резко встал со скамьи и шагнул к Гарри. — Вообще-то это тайна! — То, что знают двое, известно всем, — резонно возразил Озборн, сердясь. — Спелся с ползучим линчевателем? Фотографируешь его для «Бьюгл», Пит? Что ещё?! — Он схватил Питера за воротник куртки, притягивая вплотную, но замолчал, заметив красные пятна на шее друга, те самые, которые ни с чем нельзя было перепутать. — Ого… — ошеломлённо сказал Гарри, мгновенно растеряв воинственный настрой. — Ты встречаешься с кем-то очень темпераментным, а местами даже жестоким. Боже, да на тебе живого места нет! Кто она, дружище? Вампирелла? Или эта… как её… минога? Пиявка-переросток? Осьминожиха? — Это аллергия, — неловко соврал Питер, отстраняясь и поднимая повыше воротник, чтобы скрыть следы. Не мог же он признаться, что на рассвете они с Норманом набросились друг на друга, больше борясь, чем целуясь, что обоюдно понаставили засосов, а после Питер расцарапал любимому спину и укусил за плечо так, что остался кровоподтёк. Регенерация потихоньку справлялась, к вечеру от их несдержанной страсти остались бы лишь воспоминания, но зоркий Гарри заметил то, чего ему видеть совсем не следовало. — Аллергия, угу, — скептически хмыкнул Гарри. — Какое необычное имя! Мне помнилось, ту глазастую девчонку из квартиры напротив твоей звали по-другому. Я всё же подозреваю, что ты путаешься именно с ней, хоть и талдычишь упорно, что это не так. Завязывай, Пит! Она чокнутая, раз едва не сожрала тебя! А ещё вам ни в коем случае нельзя жениться и заводить детишек. — Это ещё почему? — буркнул Питер. — Ваше потомство будет похоже на оживших мультяшек, с такими-то огромными голубыми глазками! — хохотнул Гарри, очевидно переставая злиться. — Только представь! — Вот ты балбес. — Он несильно оттолкнул друга и сел на лавку. — Пусть так, но я, в отличие от некоторых, не вру. — предъявил ему злопамятный Гарри, устраиваясь рядом. — Не врал я! — Питер устал оправдываться, ему физически становилось дурно от устрашающего количества лжи, вырастающей вокруг с каждым его новым словом. — Когда бы я успел тебе всё рассказать? Человек-Паук буквально поставил меня перед фактом, попросив спрятать мистера Озборна! Что я должен был сделать? Попросить подождать минуточку, пока разыщу тебя и всё расскажу? — Ты мог мне просто позвонить! — раздражённо сказал Гарри. — Набрать дурацкий номер и предупредить, что отец в безопасности. Технический прогресс, Пит, слышал о таком?! Мобильные телефоны придумали как раз для таких вот случаев, и позвони ты мне сразу, я не стал бы бросаться на людей и не оказался ранним утром в тупом парке с вонючим мусорным мешком и дебильной палкой! — То есть я виноват?! — рассердился Питер. Гарри хотел что-то добавить, но не стал, обиженно замолчав. Некоторое время они сидели в полной тишине, уставившись на мутные после зимы воды пруда и кипя невысказанными претензиями. Питер не выдержал первым: — Хорошо, пусть так. Если тебе проще обвинять меня во всех неприятностях — валяй, от меня не убудет. Я просто рад, что твой отец жив и относительно цел, что он в безопасности, а похититель неизбежно окажется в суде. Что кошмар закончился, и никто не пытается прикончить мистера Озборна, предварительно изгадив его бизнес или репутацию. Я не могу залезть тебе в голову, Гарри, и убедить, что у меня действительно не было ни малейшего шанса поступить иначе, но очень надеюсь, что ты немного остынешь и сможешь посмотреть на ситуацию со всех сторон! — Я уже посмотрел. — Гарри трагически поднял глаза к небу и произнёс с театральным надломом в голосе: — А ты теперь дружишь с Пауком? — Спятил? — искренне возмутился Питер. — Как я могу дружить с ним? — Слишком крутой для тебя, да? — Гарри покосился на него, сохраняя мученический вид. — Типа того, — подтвердил Паркер, незаметно усмехаясь. — Это сугубо деловые отношения, я лишь фотографирую. Я не его навигатор и не личный помощник, и уж точно не друг! У меня только один настоящий друг, ты, Гарри! — Точно? — ревниво уточнил Озборн. — Точнее не бывает. — Ладно. Поверю тебе, лживый ты змеёныш. — Милостиво согласился невыносимый засранец, снова принимаясь за недоеденный хот-дог. Питер мысленно перевёл дух. У него взмокла спина, пока он лез вон из кожи, пытаясь убедить недоверчивого приятеля в искренности своих помыслов и бескорыстии поступков. Счастье, что занудный Гарри не стал ревновать к нему Нормана и выпытывать подробности пребывания отца в гостях у лживого Паркера, а то примирительная встреча гарантированно превратилась бы в небольшую войну. Теперь нужно было технично свалить под благовидным предлогом, пока приятель не нашел новый повод докопаться. Жизнь часто бывала строга к Питеру, но сегодня внезапно расщедрилась, послав начальника бригады уборщиков, решившего проконтролировать, что поделывает нарушитель общественного порядка, приговорённый судом к исправительным работам и переданный под его ответственность. Гарри заметил начальство первым, мгновенно соскочил с лавки, всучил Питеру остатки сосиски и стал увлечённо тыкать пикой в микроскопическую бумажку, застрявшую в жухлой травяной кочке. — Всё, Пит, тебе пора! — Прошипел он, изображая бурную деятельность. — Очень прошу — свали, дай мне сохранить остатки гордости! Питера не нужно было уговаривать, попрощавшись, он поспешил к выходу из парка. У него было время, паучий костюм и свербящее чувство вины за ночь, проведённую не на улицах, и он отлично знал, как именно избавиться от неприятного ощущения — перестать, наконец, отлынивать от паучьих обязанностей!***
Дни совершенно новой жизни несмело сменяли друг друга. Обретя хрупкое равновесие, новый мир, едва не расколовшийся на части, разворачивал ткань крепнущей реальности, впуская, наконец, весну в озябший город. Горький миндаль в Центральном парке наливался розовыми бутонами, зеленела трава на газонах, птичьи голоса звучали увереннее, вплетаясь в пронзительную синеву высокого чистого неба, больше не изуродованного потусторонним светом разлома. Будоражащие перемены чувствовали абсолютно все. Было досадно прозябать в школьном классе или на работе, с завистью глядя на золотые солнечные лучи, ломящиеся сквозь стёкла. Хотелось бросить всё и выбраться наружу: ловить первое настоящее тепло и дыхание лёгкого ветра, и запахи пробудившейся весны… Вот почему в офисе «Озкорп Индастриз», особенно в зале для совещаний, исправно работали кондиционеры, нагоняя прохладу, близкую к некомфортной настолько, что ни у кого не возникало даже мысли, чтобы расслабиться или снять пиджак. Атмосфера собрания была диаметрально противоположной цветущей весне, бушующей за окнами небоскрёба, общее внимание было приковано к экрану огромного телевизора. Видео, снятое на плохую камеру, рябило. Картинка то и дело подёргивалась белёсыми чёрточками, иногда прыгала, порой снизу вверх проплывала тёмная полоса. Несмотря на помехи, звук был великолепным, и каждое слово, сказанное респектабельным мужчиной, с комфортом устроившимся в глубоком кожаном кресле, был отчётливо слышен. — Избиратель подобен барану, Дон. Он близорук, глуп, даже беспомощен, а наша с тобой задача, как добрых пастырей неразумного стада, направить всех голосующих идиотов именно в те ворота, которые нужны нам. Да, вполне вероятно, за воротами окажутся не тучные пашни, как надеялись наши дорогие барашки, а банальная скотобойня, но стаду это знать не обязательно. Они должны дружно и молча следовать туда, куда решим мы с тобой. Делать то, что им предписано, получая взамен иллюзию свободы и права выбора. Ведь пока барашки заняты спорами о цвете своей шерсти, идентификации, всяких разных предпочтениях и прочих очевидных вещах, выясняя, кто же самый лучший и самый уникальный в стаде, мы будем преумножать наши состояния, состригая с них налоги, как… как шерсть! Или продавая их шкуры, чего уж стесняться. Они все должны быть страшно заняты ерундой, Дон, дабы не иметь возможности поднять тупые головы и разглядеть истинную суть вещей. Пока наша партия сохраняет этот баланс, мы можем делать абсолютно всё что угодно. Продвигать нужные законы. Начинать войны. Сеять хаос. Свергать режимы. Уничтожать несогласных при полном одобрении послушной толпы, которой и объяснять-то ничего не нужно! У нас уже есть их поддержка и индульгенция творить любые, даже самые возмутительные дела. А приятным бонусом станут безлимитные бюджетные средства, которыми мы с тобой распорядимся самым лучшим образом, направив, в том числе, на увеличение личных активов. Я бы советовал тебе прислушаться к моим словам, если ты планируешь переизбраться на новый срок и продолжить наше общее дело. Всё же шесть лет — это преступно мало, чтобы наладить более или менее вменяемые связи. — Но всё же, сенатор Гринберг, я не уверен… — голос второго мужчины, сидевшего спиной к камере, дрогнул. — Нам было вверено право принимать важные решения, можем ли мы… — Разумеется, можем, — Натан Гринберг отмахнулся от собеседника дымящейся сигарой, — более того, мы обязаны. Понимаю твои сомнения, но я готов помочь тебе сформировать правильные взгляды на мироустройство. Эта страна неизбежно скатится в пропасть, так не лучше ли будет извлечь максимальную выгоду от её падения? Видео прервалось. Телеведущий двенадцатичасовых новостей CNN нервно сложил пальцы в замок, быстро посмотрел за кадр, словно ища поддержки, и неуверенно заговорил, снова глядя в камеру: — Запись была получена телеканалом сегодня от источника, пожелавшего остаться анонимным. Предположительно, в разговоре участвуют лица, похожие на сенатора от штата Иллинойс Натана Гринберга и сенатора Дональда Роука, представляющего штат Мэриленд. Для более точной идентификации персон, участвующих в… кхм… беседе, видеозапись будет передана представителям ФБР. Напомню, что в отношении сенатора Гринберга начато расследование, со дня на день ему предъявят обвинение в причастности к растрате бюджетных средств, превышении должностных полномочий и попытке убийства известного нью-йоркского бизнесмена Нормана Озборна. — Фрэнсис, выключите, — приказал Норман. Собрание руководства «Озкорп Индастриз» прервали из-за прямого эфира, обещавшего сенсацию. Все молчали, пытаясь осмыслить услышанное и сформировать внятное мнение на счёт новости, рванувшей медиапространство, как грязная бомба. Айзек Битон, главный бухгалтер корпорации, был единственным, кто что-то размашисто писал на листе, нарушая повисшую тишину шорохом перьевой ручки. Закончив, он сложил бумагу пополам и передал Джонсону. — Моё заявление об увольнении, сэр, — сказал он бесцветным голосом, пока референт шёл к Норману. — Я толкнул компанию к сотрудничеству с семьёй этого… этого… монстра! И готов нести ответственность. Озборн мрачно смотрел на него, плотно сжав губы. — Фрэнсис, дайте. Референт передал заявление боссу, боясь встретиться с ним взглядами. Развернув бумагу, Норман внимательно прочитал написанное и демонстративно порвал лист на четыре части. — Не принимается. Кризис всё ещё не преодолён, вы же хотите обречь компанию на поиски нового главного бухгалтера. В такое-то время? Желаете навредить, Битон, воткните в меня нож. Кое-кто всерьёз считал данный способ опрокинуть «Озкорп» весьма эффективным. И обращаясь ко всем присутствующим, — Норман обвёл притихшее собрание тяжёлым взглядом, — никаких разговоров об увольнении, отпусках, отгулах и подобной ерунде до момента стабилизации нашего положения на рынке. Пока я не увижу биржевые котировки, вернувшиеся к прежнему уровню, пока текущие обязательства по контрактам не будут выполнены в полном объёме, а производство не вернётся к нашему обычному темпу — работаем с полной отдачей, сверхурочно, если потребуется. Круглосуточно, если не справляетесь. Единственное оправдание для отсутствия на рабочем месте — смерть. Вопросы? Вопросов ни у кого не было, и все вернулись к решению действительно важных проблем, ради чего, собственно, и собрались. После полудня стало известно, что сенатору Гринбергу объявили импичмент. Норман злорадствовал, услышав новость, он ждал чего-то подобного после слива компрометирующей записи скандальных откровений, но не так скоро. Гринберг словно угодил в мощный торнадо, а ситуация вокруг него закручивалась настолько стремительно, что зловредного сенатора несло безудержным потоком, подбрасывая и переворачивая, словно щепку, такого беспомощного… такого, каким сам он хотел сделать Нормана. Что ж, поделом. Совсем недавно Гринберг с преступной уверенностью рассуждал о судьбах нации, дорвавшись до политических верхов, теперь же однопартийцы готовы были едва ли не живьём его закопать. Страсти вокруг сенсационной новости лишь разгорались, новостные каналы, растащившие видеозапись, как голодные крысы кусок потухшего мяса, лихорадило. И ещё до того, как закончился ланч, медиа подхватили новую информацию: экоактивисты встали с пикетами у принадлежащих Гринбергу предприятий в Иллинойсе, требуя от властей всесторонней проверки производственной деятельности заводов и проведения экологического аудита. Самолично пройдя этот круг ада, Норман мог бы отыскать крошечную искру сочувствия к влипшему по самые брови врагу, но нет. Сочувствия не было. Озборн внимательно посмотрел прямой репортаж с самого крупного пикета и, заметив среди беснующейся, энергично размахивающей плакатами, скандирующей на разные голоса толпы протестующих коренастый силуэт Тома Элдриджа, криво усмехнулся. На его глазах творилась история, буквально: новая политическая сила громко заявляла о себе, грозя смести годами установленный порядок и как следует встряхнуть возомнивших невесть что политиканов глубинного государства. Воистину, как же удивительна жизнь во всех её проявлениях… Помощник прокурора Дебора Милз велела ему плотно сотрудничать с правоохранителями… О, это было лишним. Норман планировал являться на каждый допрос, на любую очную ставку, особенно на очные ставки — не мог же он отказать себе в удовольствии полюбоваться на человеческие руины, в которые неизбежно превратится самоуверенный надменный ублюдок Гринберг через пару недель. Озборн не кривил душой, называя себя плохим человеком, в нём не было ни единой искры библейского всепрощения и принятия, а игрища в «подставь правую щёку, если тебя ударили по левой» вызывали глубокое отвращение. Не так давно Норман решил делегировать полномочия своей совести одному очаровательному задире в красно-синем трико, вот уж в ком в избытке было и понимания, и милосердия, и справедливости, и прочих высокоморальных качеств, отброшенных самим Озборном за ненадобностью. Да, именно так. Их с Питером союз постепенно обретал гармонию, пусть странную, возможно, даже неприемлемую, но направление было верным. И этому поганому миру придётся считаться с тем, что они вместе, раз уж упомянутый мир планирует просуществовать какой-то отрезок времени на просторах Мультивселенной. По-хозяйски любуясь через панорамное окно кабинета Манхэттеном, объятым, наконец, весной, Норман сдержанно улыбался. Подумать только, всего несколько дней назад от него не зависело вообще ничего, даже собственная жизнь, а теперь — поди ж ты. Целый мир обязан существованием ненавидимому многими Норману Озборну и даже не знает об этом. Какое досадное упущение! Возможно, стоило бы… Он вздрогнул от неожиданности, когда на внешней стороне панорамного окна материализовался Человек-Паук, прилепившийся к гладкой поверхности с гулким стуком. Толстое стекло не позволяло им отчётливо услышать друг друга, поэтому городская легенда вплотную приникла к гладкой поверхности, выдыхая через маску и пальцем рисуя на запотевшем участке кривоватое сердечко. Сердечко?! Пока Норман соображал, что у него с лицом и почему он не в состоянии контролировать свою же мимику, широко улыбаясь и чувствуя себя неприлично счастливым, Паук энергично помахал ему, жестом изобразил «позвоню тебе» и послал воздушный поцелуй. Потом оглянулся через плечо, замер на мгновение и, сильно оттолкнувшись, полетел прочь, изящно переворачиваясь в воздухе, чтобы выстрелить паутиной в соседнюю высотку и скрыться за ней. Провожая взглядом удаляющийся силуэт, Озборн вспомнил название охватившей его эмоции — умиление. Он умилялся, глядя вслед ускользающему герою, умилялся тающему на ветру сердечку и до того поддался охватившему его чувству, что обернулся на деликатный стук в дверь, так и не стерев с лица широкой улыбки. — Да. — Мистер Озборн… — Фрэнсис осёкся, напоровшись на слишком счастливого босса. Видано ли — компания едва не обанкротилась, сам чуть не погиб, а поди ж ты — щерится во все тридцать два, стоя посреди пустого кабинета, уж не тронулся ли опять умом?! — Простите, сэр, — пролепетал референт, цепляясь за приоткрытую дверь, — здесь мисс Спенсер, пригласить её войти? Улыбка сползла с лица Озборна, как размокшая афиша с забора. Лара Спенсер, ну конечно же. Второй день телеведущая обрывала телефоны приёмной и строчила электронные письма, умоляя принять её. Неудивительно — до заключительного слушания комиссии по этике оставалась неделя. Земля ощутимо тлела под ногами заносчивой теледивы, и она отчаянно искала встречи с Норманом. Тот совершенно не горел желанием общаться с неприятной особой — адвокат прекрасно справлялся с данной миссией без его непосредственного участия, и Норман уже хотел было отказать назойливой Ларе, но в последний момент передумал. Её поведение в прямом эфире было не только недопустимым, она умышленно и слишком настойчиво провоцировала его на конфликт. Озборну сделалось интересно: был ли причиной такого поведения дурной характер мисс Спенсер или же её кое-кто подучил? — Пригласите, — скупо велел он. Референт посторонился, пропуская гордо проплывшую мимо него Лару. Сухо кивнув вместо приветствия, Норман недружелюбно произнёс: — Чем обязан? Образ мисс Спенсер был тщательно продуман: длинный тренч песочного цвета, туго перетянутый широким поясом, подчёркивающим изящную талию, бежевые туфли на головокружительной шпильке, тщательно наложенный макияж и голливудские волны светлых волос, ложащиеся на плечи. Войдя, она безошибочно определила, куда выигрышнее всего падает свет, и без приглашения уселась в облюбованное кресло для посетителей, картинно закинув ногу на ногу. Озборн оценил стройность и длину лодыжек телеведущей, посмотреть в самом деле было на что. Кивком головы отпустил референта, не утрудив себя распорядиться насчёт воды или кофе — Лара Спенсер, без сомнения, была нежеланным гостем, а таких в «Озкорпе» угощали разве что судебными исками. После чего невозмутимо прошёл к столу и занял на своё место. — Так чем обязан? — с нескрываемой неприязнью в голосе повторил Норман. Рисуясь, Лара развязала пояс тренча, демонстрируя алое облегающее платье с продуманным декольте, открывающим не более, чем это было бы уместно днём, но дающим многообещающий намёк на таящиеся за ним прелести, и глубоко вздохнула. — Я в отчаянии, — сказала она, не тратя времени на такую ерунду, как приветствия, и прикрыла лицо рукой, едва касаясь кончиками пальцев лба, опасаясь смазать грим. — А причина этого вы, Норман. — Телезвезда выжидающе взглянула на него исподтишка, считывая реакцию, и разочарованно выпрямилась. С гримасой, намертво приклеившейся к лицу Озборна, можно было гарантированно выиграть покерный турнир. — Есть ли предел вашей мстительности?! — патетично добавила она, выкатив крупную слезу из левого глаза. Норман с брезгливым интересом наблюдал за разыгрываемой перед ним сценой. Разумеется, Лара Спенсер не стала бы рыдать по-настоящему, в отчаянии размазывая макияж, заливаясь горькими слезами и заламывая руки. Она была холодной расчётливой стервой, добившейся карьерных высот безжалостным маршем по головам менее хищных коллег, и, без сомнения, не стала бы унижаться из-за слушаний комиссии по этике, не её уровень. Здесь было нечто другое. — Салфетки рядом с вами, на столе, — безразличным тоном сообщил он. — К дьяволу игры, Лара, зачем вы здесь? Вопрос, заданный в лоб и по существу, делал бессмысленными дальнейшие потуги телезвезды изображать растоптанную невинность. Промокнув глаза салфеткой, Лара вернула своему лицу выражение плохо сдерживаемого недовольства — сейчас она не была в кадре и не испытывала потребность изображать дружелюбие. — Сэкономлю время себе и вам, — деловито заговорила она, бросив скомканную салфетку на стол. — Я выхожу замуж, Норман. — Телеведущая гордо продемонстрировала неприлично крупный бриллиант помолвочного кольца, украшающего её левую руку. — Не смею препятствовать. Мне глубоко безразлична ваша частная жизнь, но это всё ещё не объясняет причину вашего визита. Неужели хвастаетесь? — с издёвкой поинтересовался Озборн, усмехаясь. — Боже, нет! — фыркнула Лара, закатывая глаза. — Мой жених — медиамагнат Рональд Хенсон. Ага, вот и причина. Сейчас Спенсер будет кичиться могуществом будущего мужа, который владел почти всеми медиа Восточного побережья, и, возможно, грозить его полезными связями. Норман поморщился. Он ждал чего-то более масштабного и впечатляющего, но никак не заявлений в стиле «Я сейчас пожалуюсь мужу!». — Хотите сказать, ваш благоверный замнёт разбирательство? — Уточнил Норман весьма неприятным тоном. — Ожидаемо, но я не отступлю. И если потребуется, доведу дело до гражданского суда. Мне противостоит целый сенатор, дорогая, неужели вы думаете… — Дайте закончить, — Лара сморщила точёный нос, нетерпеливо прерывая тираду Озборна. — Это глупое разбирательство грозит испортить мою свадьбу. Хенсону не нужна какая-то там мисс Спенсер, он женится на звезде, телеведущей Ларе Спенсер, популярной и узнаваемой. У него есть собственные причины не препятствовать работе комиссии по этике, а значит, решать вопрос предстоит мне самой. Единственный благоприятный для меня исход — примирение с вами. И ваш добровольный отказ от претензии до окончания разбирательства. До меня дошла информация, что решение о моём отстранении от эфиров фактически принято. Норман откинулся на спинку кресла, не скрывая ухмылки. — Я не планирую мириться или отказываться от претензий, — сообщил он. — Мне глубоко плевать на вашу помолвку и амбиции, я жажду справедливости. Битых полчаса вы делали из меня идиота в прямом эфире, позоря на всю страну, такое не прощают лишь потому, что где-то собираются зазвучать свадебные колокола. Вы хотите сочувствия, Лара? Ступайте в церковь. — Как же с вами, мужчинами, сложно! — Она делано вздохнула. Любой другой мог бы принять этот вздох за проявление отчаяния, но Озборн прекрасно видел — ей ни капельки не страшно. — Я сдам людей из офиса сенатора Гринберга, которые связывались со мной перед шоу и пересылали списки неудобных вопросов. Приду в ФБР и в полицию и добровольно дам показания против Гринберга, у меня сохранена переписка, есть записи телефонных разговоров, кое-какие бумаги, полезные для расследования. В обмен на ваш отказ от жалобы, разумеется. Ещё могу предложить часовое интервью в прайм-тайм, запись или прямой эфир, формат определите сами. Не с моим участием и не на «Эй-Би-Си», сотрите презрение с лица, вас это не красит. Выберите кого-нибудь из журналистов-политологов «Фокс-Ньюз», любого, я договорюсь. Это не станет проблемой, вы на пике популярности, многие мечтают заполучить вас. Так что, Норман? Продано? Её алые губы тронула торжествующая улыбка. Норман не торопился с ответом. Угроза срыва свадьбы в его глазах всё ещё была слабенькой мотивацией, что же на самом деле двигало Ларой? — Я вам не верю, — просто сказал он. — Неубедительно. — Хорошо. — Лара прикрыла на мгновение глаза. — Ваша репутация неудобного бизнес-партнёра бежит впереди вас, и такой вариант развития событий я предполагала. Вы вынуждаете меня раскрыть все карты… Что ж. Предстоящий брак — мой старт в совершенно новую жизнь. Хенсон даст мне собственное субботнее телешоу, но лишь в том случае, если я продолжу карьеру ведущей. Успешную карьеру популярной телеведущей, понимаете? На федеральном канале, в рейтинговом шоу, в статусе звезды. — Хотите подвинуть Опру? — усмехнулся Норман без тени веселья. — Почему нет? — небрежно ответила она. — Я моложе и привлекательнее, у меня толпы поклонников, в конце концов, я тоже профессионал. Хочу быть главной теледивой страны и занимать этот трон лет пятнадцать-двадцать, такая мотивация кажется вам достаточной? — Тщеславие, — Озборн понимающе кивнул. — Не забудьте про гордыню, — ехидно напомнила Лара Спенсер, стерев с гладкого лица фальшивую улыбку и становясь очень серьёзной. — Я иду к заветной цели долгих одиннадцать лет, тщательно продумывая каждый новый шаг, а Гринберг своей мелкой местью едва не разрушил всё до основания. Норман, скажите откровенно, вы когда-нибудь желали чего-то настолько отчаянно, что были готовы абсолютно на всё? Норман немедленно вспомнил роковой день, когда зелёная отрава напалмом запылала в его венах, сжигая хрупкие барьеры разума и выпуская на волю безудержное чудовище — Зелёного Гоблина. Тогда он неистово желал удержать власть, свои рушащиеся позиции в компании, прежнюю жизнь, и, не раздумывая, совершил непоправимое. Похоже, что-то отразилось на его лице, ведь Лара торжествующе произнесла: — Именно. Даже у человека с каменным сердцем есть маленькие слабости, что уж говорить обо мне? Норман бы поспорил насчет окаменелости того или иного органа и кто из них двоих больше набит минералами, но не стал. — Мне интересно вот что, Лара, — сказал Озборн. — Вы чрезмерно трясётесь над своей репутацией и карьерой, но готовы открыто поддержать обвинение сенатора в махинациях против «Озкорп Индастриз», забывая, что даже находясь под следствием, Гринберг способен мстить. Вам не страшно? — Вовсе нет! — презрительно ответила телезвезда. — После сегодняшнего вброса в эфир от репутации Гринберга остались лишь дымящиеся головешки, и объявление импичмента — прямое тому доказательство. Однопартийцы будут всеми силами открещиваться от любых связей с ним, страшась, что ФБР придут и за ними. Так что дни сенатора сочтены. Все от него отвернулись. Не удивлюсь, если, кроме выявленных фактов растраты бюджетных денег, на него повесят вообще всё, включая убийство Кеннеди. Теперь он не просто хромая утка, он буквально утка-мертвец. Мне ничего не грозит. — Уж не намекаете ли вы, что имеете непосредственное отношение к сливу сегодняшнего видео? Она не ответила на вопрос немедленно, но тень улыбки, мелькнувшая в уголках губ, и безжалостный блеск глаз выдали тщательно сдерживаемое торжество. Она знала, как минимум знала. Очевидно, была причастна. Вероятно, действовала не собственными руками, но при поддержке Хенсона — вполне возможно. Гринберг вдруг показался Норману полнейшим болваном, решив связаться с представителями медиа. — Без комментариев, — произнесла, наконец, Спенсер с нескрываемым удовольствием. — Итак, вы готовы принять моё предложение? Норман не был бы собой, если бы согласился немедленно. Он держал мучительную паузу, не отводя от Лары тяжёлого взгляда, прекрасно зная, насколько раздражающим это могло быть. И приём сработал, как срабатывал множество раз. — Хорошо! — Воскликнула она, всплёскивая руками. — Дожали! Я принесу публичные извинения за неподобающее поведение в эфире лично вам и той Гринберг… Рейчел? — Рашель. — Холодно поправил её Озборн, с достоинством добавив: — Сегодня мой адвокат свяжется с вами, чтобы обговорить детали, а также письменно зафиксировать ваши обязательства. После — да, я распоряжусь об отзыве жалобы. Вот видите, Лара. Не так уж со мной и трудно — достаточно лишь дать то, чего я хочу. Она рассмеялась, коротко и зло, резко поднялась, чтобы уйти, но остановилась в дверях, оглянувшись через плечо. — Помнится, во время интервью вы обмолвились, что встречаетесь с кем-то… Так вот. Мне искренне жаль этого человека. Вы абсолютно, категорически невыносимы, нужно быть святым, чтобы добровольно терпеть ваше общество более получаса! За эти слова я не стану извиняться, даже не мечтайте. Хорошего дня, Норман. Визит телеведущей оставил лёгкое раздражение и принёс неожиданные плоды — яма, в которую стремительно падал некогда могущественный сенатор Гринберг, оказалась гораздо глубже, чем Норман мог себе представить. Обзавестись врагом в лице медиамагната… Сомнительное приобретение, ничего не скажешь! Для любого политика репутационная смерть гораздо страшнее уголовного преследования. Расследование можно затянуть или замять, привлекая могущественных покровителей, деньги, коррумпированных судей, но вернуть статус, попавший под безжалостный каток СМИ, невозможно. Что ж, оставалось принять это как факт и заняться, наконец, текущими делами. Под рукой оказался отчёт лаборатории — Борк просил посмотреть его ещё позавчера, и Норман честно взялся за бумаги. Солнечные лучи косо ложились на рабочий стол, на листы с мудрёными диаграммами и таблицами, превращая идеально структурированные данные в невнятную галиматью. Небо, сегодня особенно чистое и высокое, один в один повторяло оттенок глаз Питера Паркера, с которым они, какая неприятность, толком не виделись несколько дней. Нельзя же считать за свидание сумбурный налёт Паука на пентхаус, когда он поскрёбся в окно кабинета поздним вечером, а потом самозабвенно целовал Озборна, едва подняв маску до переносицы, при этом чуть не утащив в проём. Забраться внутрь, чтобы продолжить в более комфортных условиях, Питер отказался, всучил Норману мятый бумажный пакет с какими-то тряпками и сгинул в наступающей ночи. В мешке оказалось барахло невнятного происхождения — те самые спортивные штаны и безразмерное худи, которые Норман стащил во время безумного трипа по Нью-Йорку, сбежав из больницы. Он не понимал, зачем Питер приволок ему эти вещи. Чтобы он вернул их прежнему владельцу? Невыполнимо, Норман ничего не помнил с момента взрыва свето-шумовой гранаты в трущобах Рэд Хука, он понятия не имел, каким образом оказался одет в странные тряпки! Спасибо хоть чистые! Раздосадованный, он затолкал пакет на нижнюю полку книжного шкафа и постарался забыть о нём. Отчёт пришлось отложить. Невозможно проверять сложные расчёты, если мысли заняты одним единственным Пауком! Каким бы счастливым и влюблённым ни чувствовал себя Озборн, ему становилось не по себе. Гоблин больше не управлял им, но маниакальная одержимость никуда не делась. Трансформировалась, сосредоточившись вокруг юного Паркера, стала менее разрушительной, или же… Или же нет? В стопке документов, не требующих немедленного внимания, на самом верху, Норман увидел письмо из Колумбийского университета. Ежегодно в начале марта в «Озкорп Индастриз» приходили письма одинакового содержания, по сути, прошения о приёме на стажировку студентов, успешно проходящих обучение. И каждый год Норман не просто отказывал одному из лучших учебных заведений страны, он демонстративно игнорировал письма, оставляя их без ответа. У него имелись причины так поступать — научное сообщество всегда было тесным мирком, и почти все члены учёного совета университета когда-то переходили Озборну дорогу: кто едким комментарием к выстраданной статье, иные ядовитыми отзывами на инновационный способ производства, разработанный «Озкорпом», да мало ли! Норман был злопамятным, даже мстительным и после подобного отношения не видел никаких причин возиться со студентами Колумбийского в стенах компании, будь те хоть из золота. Единственным исключением стал Питер, но то Питер, ему он бы позволил вообще всё. Он перечитал текст прошения и побарабанил пальцами по крышке стола, раздумывая. Колумбийский университет. Доктор Курт Коннорс и его занимательная генная инженерия, слегка попирающая общепринятые нормы научной этики. Образцы ДНК Человека-Паука, полученные шантажом, бесчестным и подлым, какая низость! Грядущее пришествие Коннорса-Ящера, уродливого порождения воспалённого разума зацикленного на безумной мечте учёного, грозящее уничтожить призрачную перспективу спокойной совместной жизни с Паркером. Ну уж нет! Норман не допустит такого. Безжалостно раздавит в зачатке саму перспективу успешного воплощения больных фантазий профессора, и как можно скорее! Он нажал кнопку селектора и, дождавшись ответа Фрэнсиса, велел: — Договоритесь о моём визите в Колумбийский университет немедленно.***
Лично ректор Колумбийского не сделал Норману ничего плохого и, вероятно, был отличным парнем, но его мельтешение перед потенциальным спонсором раздражало. Беднягу можно было понять: Озборн свалился как снег на голову, снизойдя до внезапного ответа на никто-уже-не-помнил-какое-по-счёту-прошение, явившись ранним утром следующего дня после внезапного звонка из «Озкорп Индастриз», дабы лично удостовериться в том, что университет отправит стажироваться самых талантливых и усердных студентов. С выражением смертной скуки, едва прикрытой тонким налётом вежливости, Норман Озборн выслушал обстоятельный рассказ о перспективных направлениях обучения, о научной работе, проводимой университетом, о сложностях с финансированием и тому подобном, сдержанно покивал, изображая сочувствие, и настойчиво потребовал показать лабораторию. Его интерес был понятен — «Озкорп» считался самым технически оснащённым предприятием Восточного побережья, располагающим современным научным оборудованием, но и Колумбийскому университету было чем гордиться! К огромному удивлению ректора, Озборн не проявил большого интереса к новеньким суперкомпьютерам, остался равнодушен к главному предмету гордости лаборатории — мощному лазеру, а биореактор вообще отказался смотреть, обронив, что у «Озкорп Индастриз» таких два. — Расскажите лучше, как вы осуществляете контроль и регулируете доступ к оборудованию, — потребовал Озборн, оглядывая просторное помещение, занятое факультетом механики. Ректор замялся. Ему не хотелось признаваться, что электронная система до сих пор находилась в разработке, а все желающие воспользоваться тем или иным благом прогресса по старинке записывались в журнал. Видеонаблюдение тоже порядком устарело, камеры то и дело отказывали, сигнализация же вообще не выдерживала никакой критики, настоятельно требуя замены. — Используете материальные носители? — решил его метания Озборн, проницательно догадавшись о причине неловкого молчания и заметив толстую потрёпанную тетрадь на столе возле входа. Он невозмутимо подошёл и перелистал исписанные страницы. — Я предполагал нечто подобное. «Озкорп» разработал собственную систему допуска, основанную на биометрических данных сотрудников, очень удобно и надёжно. Вам бы следовало озаботиться чем-то подобным, гарантировав лаборатории безопасность… — Но не на сто процентов. — Возразил уязвленный ректор. — От проникновения Человека-Паука система вас не защитила! Скука в глазах Озборна сменилась злым прищуром, он криво усмехнулся, процедив: — Списки студентов. Пришлите их завтра с подробным резюме каждого претендента и его достижениями. Ещё пусть напишут мотивационное письмо на три тысячи символов, в котором аргументированно обоснуют, почему именно они должны стажироваться в «Озкорп Индастриз». На этом вынужден закончить нашу встречу, масса неотложных дел требуют моего участия. Ректор ошеломлённо выпалил: — Но… вы толком ничего не посмотрели… — О, я увидел достаточно, — уронил Норман, бросая быстрый взгляд на камеры под потолком. — Хорошего дня. Я помню, где выход, не провожайте.***
Глайдер послушно поднялся так высоко, что с земли его легко можно было принять за случайный метеозонд. Упругое сопротивление холодного воздуха, равномерное урчание двигателя, покачивание крыла при манёвре — как же Норман, оказывается, скучал! Лётная броня, при всей массивности, ощущалась логическим продолжением тела, не сковывая ни малейших движений. Единственным, что вызывало небольшой дискомфорт, был респиратор, заменивший шлем. Войдя в тайную мастерскую и наткнувшись на жутковатый оскал гоблинской маски, щерившейся из дальнего угла, Норман невольно вздрогнул. Он был готов на многое для реализации своего плана, но добровольно надеть на голову этот ужас — нет. Ни за что на свете. Разумом он понимал, что шлем лишь вещь, кусок металла, что чудовище всегда было в его сознании и никак не могло вселиться в материальный предмет, но не мог перестать испытывать иррациональный страх, глядя в повреждённые после битвы с Пауком глаза оскаленной маски. Норман провёл полное техобслуживание глайдера и привёл в порядок лётный костюм, но он так и не смог заставить себя починить шлем, малодушно запинав его ногами куда подальше. И это стало проблемой. Благодаря скандалу вокруг покушения и аресту мстительной сенатской шишки, каждая собака Нью-Йорка знала Озборна в лицо. Возле его дома и офиса толклись папарацци, журналисты обрывали телефоны приёмной, самые отчаянные пытались прорваться сквозь бдительную охрану. Он не мог реализовать то, что задумал, не сохранив тайну личности. Решение нашлось здесь же, в мастерской. Лицо надёжно спрятал респиратор химической защиты*, но без шлема, скрывающего голову целиком, Озборн чувствовал себя едва ли не голым. Тогда и пригодился бумажный пакет, принесённый Питером накануне, точнее, безразмерный балахон из пакета, который Норман безжалостно и криво разрезал клинком, избавляясь от рукавов и низа, оставляя глубокий капюшон. Он не просто так потратил утро на визит в Колумбийский университет и слушал нудную болтовню ректора. Оказавшись в лаборатории и воспользовавшись моментом, Норман увидел запись в журнале: именно сегодня доктор Курт Коннорс бронировал биохимический отдел для проведения исследований. Каких именно исследований, было несложно догадаться — этот недоящер решил-таки повозиться с паучьей ДНК, иначе зачем ему торчать в лаборатории после десяти часов вечера?! Сигнализация и система видеонаблюдения святая святых храма науки оказались устаревшими, а значит, проблем с ними не возникнуть не могло. На самом деле, было лишь одно обстоятельство, способное помешать Озборну вломиться в университет и силой отобрать у Коннорса то, что однорукий бандит заполучил хитростью. Это обстоятельство звали Питер Паркер, для непосвященных — Человек-Паук, но и его успешно удалось нейтрализовать на некоторое время, заставив сочинять мотивационное письмо для стажировки в «Озкорпе». И направляя глайдер в сторону Колумбийского университета, Норман знал, что его паучья радость сидит сейчас тихонечко в Бруклине и мучается, выдавливая нечто невразумительное, но чрезвычайно замотивированное, марая несчастную бумагу никому не нужными словами. Его уверенность подкреплялась самим Питером, который позвонил каких-то полчаса назад, сетуя на бессмысленное занятие. «Зачем мне писать это?» — недоумевал его мальчик, горько вздыхая, отчего динамик старой таксофонной трубки принимался шипеть. «Я и так, считай, на стажировке, можно не писать ничего? Могу я хоть раз воспользоваться привилегированным положением и не сочинять дурацкое письмо? Норман, я лучше пятнадцать курсовых сдам, чем выжму из себя хоть строчку про мотивацию, в самом-то деле!» «Не ной, Питер, это не мной придуманное условие», — нагло врал ему Норман, проверяя уровень масла в двигателе глайдера перед вылетом. «Ты ведь умница, вот и напиши, что только «Озкорп» раскроет твой уникальный потенциал, откроет новые горизонты развития и тому подобное. Я в тебя верю, ты сможешь!» «Это едва ли тридцать символов, то, что ты сейчас сказал, а нужно не меньше трёх тысяч! Кто вообще придумал такое бредовое условие?! Вот поймать бы умника и заставить его писать «извините» три тысячи раз, а я бы посмотрел!» — продолжал сердиться Питер, отвлекая Озборна от сборов на злодейскую вылазку. «Не будь категоричным», — улыбнулся он, прикидывая, брать ли с собой самонаводящиеся бумеранги. «Тебе легко говорить, ты не должен писать дебильные письма! Я тоже не должен, я должен быть в Гарлеме сегодня ночью и вместе с копами ловить остатки банды Пэришей, можешь представить, чего мне стоило разузнать об этой операции?! А теперь вместо того, чтобы гоняться за гангстерами, я сижу дома, как приклеенный, и битый час пялюсь на мигающий курсор!», с негодованием говорил Питер. «Может, ну её, эту стажировку?! Ты же не выпрешь меня, если я не попаду в списки «достойных»?» Такой вариант развития событий совершенно не входил в планы Нормана, поэтому он мягко, но настойчиво сказал: «Питер, мы же не хотим раньше времени привлекать к себе внимание, не так ли? Подумай: одно дело, когда ты попадаешь в компанию на общих основаниях, в группе таких же студентов-отличников, и тихо-мирно ведёшь жизнь обычного стажёра. И абсолютно другое, когда тебя, в обход остальных и минуя установленные бюрократические проволочки, зачем-то выделят из общей массы. Любой задастся вопросом — откуда столько внимания обычному студенту?» «Я дружу с сыном босса», неловко предположил Питер. «Да, и спишь с самим боссом», — торжествующе закончил мысль Норман, зная, насколько трепетно Паркер относится к конспирации. Расчет снова оказался верным, интуиция не подвела его. Посопев, Питер сказал: «Пойду писать чёртово письмо. По всему выходит, что ты прав, даже доктор Коннорс очень удивился, когда я наврал ему про мою стажировку в «Озкорпе». Ну, помнишь, когда я перепутал папки и отдал ему формулы вместо своего черновика?» «Как забыть такое…» «Вот именно. Раз такой отстранённый человек, как он, нашёл моё враньё странным, что уж тогда говорить об остальных. Эх, на что только не пойдёшь ради сохранения тайны… Ладно, попробую выдумать что-нибудь. Надеюсь, скоро увидимся, люблю тебя». «И я тебя, сладкий. Доброй ночи». Да, Норман Озборн не был хорошим человеком и признавал это. Ему случалось лгать и манипулировать, в чём он значительно преуспел, но никакие угрызения совести его не мучили, ведь цель обмана была самой что ни на есть благой. Ну, или он для себя решил, что цель благая, копаться и выяснять истинную подоплёку собственных поступков было некогда — перед ним лежал Колумбийский университет.***
— Совершенство… — ошеломлённо выдохнул Курт Коннорс, не в силах отвести глаз от виртуальной спирали ДНК, медленно вращающейся на тёмном фоне. Это было воплощённое совершенство: уникальная мутация, причудливо встроившая гены членистоногого в человеческий геном, превратив его в безупречность. Профессору только предстояло понять, какие именно участки претерпели изменения, какие новые свойства приобрёл организм, помимо очевидных вроде силы, ловкости и выделения паутины. У Коннорса перехватило дыхание. Дрожащей рукой он снял очки, неловко протёр стёкла и снова надел, не в силах перестать смотреть на явившееся чудо. — Это ведь наследуемые изменения, — бормотал профессор, хватая карандаш и делая соответствующие пометки в блокноте. — Потрясающе… Какой я идиот, что отпустил его, почти ничего не взяв, нужно было хоть костный мозг выпросить! И крови мало, каждый миллилитр бесценен, а ведь мне нужно сделать так много исследований… Понять механизм и что именно заставило паучьи гены слиться с человеческими, и тогда… тогда… — Он замолчал, всё ещё не веря в открывающиеся перспективы. — Я наконец-то смогу встроить регенерацию рептилий в свою ДНК! — Да неужели? На левое плечо тяжело опустилась чужая рука — Коннорсу показалось, что его шпалой придавило. Стальные пальцы сжались, безжалостно сминая уязвимую плоть, едва защищённую тонкой тканью рубашки и лабораторного халата, неведомая сила оторвала профессора от сидения стула, заставляя встать на ноги. Он оглянулся, дрожа, и не смог сдержать вопль ужаса, встретив злобный прищур незнакомых глаз за толстым стеклом защитной маски химического респиратора. Его схватил какой-то псих! — А вот орать не надо. — Голос, искаженный фильтрами, пробирал до костей, — а то явится кто-то не в меру любопытный и испортит всё веселье! Профессор дёрнулся, пытаясь бежать, но не преуспел. Незнакомец отпустил его плечо и вцепился в шею, толкнул вперёд и с силой припечатал к крышке стола, вдавив щёку в клавиатуру компьютера. — Маленькая птичка принесла на хвосте занятный слух: некий профессор завладел кое-чем уникальным. Кое-каким биологическим материалом, ни на что не похожим, словом, таким же редким, как рений. Не знаешь, кто бы это мог быть? — Нет! — выдавил Коннорс, обмирая. — Хм, выходит, я ошибся? — В голосе жуткого незнакомца скользнуло разочарование, скрыть или исказить которое не мог даже фильтр респиратора. — Меня ввели в заблуждение? Какая досада! Закованный в зелёную броню кулак врезался в крышку стола в каком-то дюйме от лица Коннорса, да так, что осколки пластикового покрытия разлетелись в стороны, заставив профессора в ужасе зажмуриться. Хватка на шее усилилась, мучитель склонился ниже и проговорил над самым ухом: — Если меня действительно обманули, дали неверную информацию, солгали, тогда что же это такое?! — Он грубо вцепился в волосы на затылке Коннорса и задрал его голову, заставляя посмотреть на монитор, где всё ещё вращалась трёхмерная модель паучьей ДНК. — Экс…эксперимент! — сумел выдавить Коннорс первое, что пришло в голову. — Слушай меня внимательно, экспериментатор, — глумливо сказал злодей, опять впечатывая профессора лицом в клавиатуру, — сейчас ты отдашь мне всё, что получил от Человека-Паука. Сам, добровольно и с радостью. В противном случае даже не знаю… Как тебе перспектива попрощаться с левой рукой? — Нет! Только не это! — жалобно воскликнул Коннорс, безуспешно сопротивляясь. Это длилось всего мгновение — крохотный промежуток между вдохами, а может быть, ударами сердца, но именно в тот миг, глядя на беспомощного, жалко трепыхающегося Коннорса, Норман вдруг осознал, что не чувствует абсолютно ничего. Злой азарт улетучился, как не бывало. Да что там, недавний полёт на глайдере доставил ему больше радости и адреналина, чем унижение заведомо слабого противника. Без гоблинского участия, без его звериной ярости и запредельной жестокости происходящее напомнило мелкое хулиганство в школьном коридоре, как если бы Норман пытался отобрать десятку у младшеклассника. А он никогда не был таким, не был подлым настолько, чтобы издеваться над инвалидом. Да что вообще происходит?! Что с ним творится? Проповеди преподобного Паркера о большой силе и ещё большей ответственности пустили корни в его чернющей душе, и теперь он… изменился?! Или это побочный эффект новой сыворотки, навсегда запечатавшей не только Гоблина, но и всё плохое, что росло вместе с ним долгие годы? Профессор зажмурился, от затянувшегося молчания мучителя ему стало по-настоящему жутко. В смятении Озборн оттолкнул его прочь, отступая, и Коннорс обмяк, сползая на пол. Нужно было убираться отсюда. Уничтожить паучью ДНК и проваливать, чтобы в более спокойной обстановке проанализировать случившееся. И Норман потребовал: — Пробирки. Просто отдайте их мне, и забудем, что сейчас было. — Я ведь узнал тебя, — проговорил вдруг Коннорс, заставив Нормана на мгновение напрячься. — Зеленый Гоблин, налетчик с Таймс-сквер. Тот, кто напал на Паука и едва не прикончил его у моста Куинсборо, газеты писали… Только в тот раз у тебя была жуткая маска... — Он слабо улыбнулся. Бледный, растрёпанный, перепуганный, но полный странной решимости. — Может, я всего лишь человек, к тому же калека, но не предатель. Хочешь убить меня? Помешать я не смогу, но ты не заставишь помогать тебе расправиться с Человеком-Пауком. Он доверился мне, и я не вправе… Правая рука налетчика сжалась в кулак, а из ножен, укрепленных на ней, медленно выехало широкое сверкающее лезвие клинка. — У меня есть веский аргумент, — медленно сказал он, демонстрируя оружие Коннорсу. Нервно поправив перекошенные очки, профессор упрямо повторил: — Нет! Ничего ты не получишь! Ситуация становилась абсурдной. Потенциальный Ящер не спешил расставаться с ценным генетическим материалом, оказавшись более стойким, чем рассчитывал Озборн. Удивительно, вот же он — дрожит от страха, почти забившись под стол, но продолжает защищать Человека-Паука перед лицом могущественного противника, способного уничтожить его одним ударом! Какая несусветная глупость! — Хорошо, — пожал плечами Норман, злясь. — Тогда сыграем? Я стану искать, а ты мне подскажешь, холодно или горячо. Он резко наклонился, выдернул шнур питания системного блока компьютера и в следующую секунду обрушил клинок на хрупкий корпус, разрубив его напополам. — Не слышу, доктор. Это было холодно? Коннорс издал нечленораздельный звук, полный отчаяния. Должно быть, не успел сохранить важную информацию на сервере, что ж, ему же хуже. — Возможно, что-то здесь? — Норман взял со стола толстый блокнот. Почти все страницы были густо исписаны: формулы, химические реакции, зарисовки цепочек ДНК — масса информации, тщательно подобранной и систематизированной. Труд нескольких лет, на глазах Коннорса отправившийся в печь для сжигания отходов. — Горячо или холодно? — спросил Озборн, касаясь кнопки пуска печи. — Не слышу! Профессор хранил скорбное молчание и когда Норман нажал на кнопку, и когда пламя принялось пожирать записи. — Значит, холодно. Где же ещё холоднее? Лезвие клинка, описав дугу, указало на ряд морозильных камер с пробирками. Несколько факультетов хранили здесь результаты исследований. — Как говорят? Хочешь спрятать дерево — спрячь его в лесу. Полагаю, сейчас станет немного теплее? — Озборн подошел к крайнему морозильнику, одним ударом снес кодовый замок, распахнул прозрачную дверку и выгреб всё, что было внутри, вместе с полками. Пробирки дождём посыпались на пол, превращаясь в груду осколков, перемешанных с содержимым. — Нет? Всё ещё не горячо? Он срубил замок на дверце соседней камеры и распахнул её. — Остановись! Там опасные штаммы болезней! — воскликнул Коннорс, в отчаянии вытягивая левую руку. — Ложь. Здесь нет меток биологической опасности, умник, — парировал Норман, усмехаясь. — А вот тут — есть! Его внимание привлекла узкая морозильная камера в центре ряда — с дверцей, запертой на три электронных замка, оклеенная несколькими предупреждениями об опасности, таящая внутри две заиндевевшие пробирки, заботливо убранные поближе к задней стенке. — Нет! — воскликнул Коннорс, выдавая себя с головой. — Не смей! — Ещё как посмею. — Не став утруждать себя вознёй с замками, Озборн пробил стекло кулаком и забрал содержимое камеры. Как и говорил Питер — кровь и кусочек кожи. Наклейки на пробирках были датированы тем числом, когда Норман сбежал из больницы под действием новой сыворотки, также на них значилось имя Курта Коннорса, ошибки быть не могло. — Доктор Коннорс, не стоило доводить до крайности. Всего-то и нужно было дать мне то, чего я хочу, неужели так сложно сотрудничать? Он вернулся к печи, где всё ещё ярко горел блокнот, и отправил обе пробирки в топку на глазах изумлённого профессора. Добавил мощности пламени, отрегулировав приточный клапан. На окошко печи стало больно смотреть — огонь казался практически белым. — Дело моей жизни… — пробормотал Коннорс, опуская голову, — всё погибло… Но до тех пор, пока жив я, — в отчаянии он поднял горящий взгляд на подошедшего к нему Озборна, — пока мой разум способен мыслить… — Я не стану рубить тебе голову, Ящер, даже не надейся. Пока не стану. Сворачивай свои опыты, иначе плохо кончишь. Я знаю, каким чудовищем ты станешь, если продолжишь игрища с геномом, и поверь, это билет в один конец. Вот ещё, доктор, пожалуй, я присмотрю за тобой. Просто знай: в день, когда на твоей шкуре появится первая чешуйка, ты очень близко познакомишься вот с этим, — он красноречиво качнул клинком перед лицом Коннорса. — Тогда-то мы вместе проверим, насколько быстро рептилии отращивают утраченные конечности! ________________________ *Примерно такой респиратор: https://img.joomcdn.net/a7bf92652b9dfa037e5bed77ee9faec75dd847e7_original.jpeg
Примечания:
Спасибо, что читаете!
Автор в строю, финал близко. Сердечно благодарю всех, кто ждал 13 лет в Азкабане.
