День до смерти мира

Длинные волосы, распущенные и едва способные быть аккуратными без чужой помощи, простое льняное платье, веснушки и медовые глаза — вот как Цинь мог описать девушку, в которую был влюблен. Он смотрел на нее и чувствовал, как дышит полной грудью, даже когда та недовольно косилась на него, даже когда она молчала. Он чувствовал, что теряет голову, но в хорошем смысле. Далет уже привык к этому глупому выражению лица друга и поэтому не обращал внимания. Хэй задорно смеялся вместе с Альфой над его влюбленным видом. И только Гимель, с какой-то странной, пророческой грустью, просила его не привязываться. — Ты — герой, — шептала она, — а герои… герои не могут принадлежать себе. Но Цинь не слушал. Серенити была их оракулом, их путеводной звездой. Как мог он не быть близок к ней? Их долг — обеспечивать ее защиту. И он защищал ее не только из долга, а потому что ее улыбка заставляла солнце светить ярче. Они были в старой, продуваемой всеми ветрами деревне, где тень болезни накрыла почти каждый дом. Гимель, с лицом, осунувшимся от усталости, раздавала благословения и целительные молитвы с утра до вечера, пока остальные искали в окрестных лесах редкие коренья и травы для снадобий. И все было бы терпимо, наполнено тяжелым, но праведным трудом, пока они не нашли его. Среди жителей нашелся тот, кто был поражен не просто болезнью, а той самой скверной, что исходила от их врагов. Проклятая энергия не просто ослабляла тело — она искривляла разум, наполняя его яростью и силой, обращенной против всего живого. Храмовые предписания в таких случаях были железными: уничтожение. Никакой пощады. Никаких исключений. Бет закрыл глаза, сжимая древко копья так, что пальцы побелели. Он пытался унять предательскую дрожь в руках и гнать прочь сомнения — острые, как иголки. Этот зараженный все ещё больше был человеком. Может, даже фермером. Но его глаза уже пылали странным фиолетовым огнем, а тело было искажено и покрыто твердой, как камень, кожей. Он сделал глубокий вдох, готовясь к рывку, к смертоносному уколу. Но едва его мышцы напряглись для броска, мир вокруг взревал пламенем. Стена огня, раскаленная и алая, взметнулась от земли до неба, отсекая его от товарищей. Воздух заколебался от жара, заставляя его отшатнуться. — Серенити?! — закричал он, сердце уходя в пятки. Она должна была быть рядом! Она всегда была рядом! И тогда он услышал ее крик. Не крик ужаса, а короткий, обрывающийся, полный невыразимой боли вопль. Что-то в нем заставило кровь застыть в жилах. Страх, яростный и всепоглощающий, сдавил горло, но он, собрав всю свою волю, ринулся сквозь стену огня. Пламя опалило края его плаща, жар опалил кожу, но он вывалился по ту сторону. И замер. Его мир остановился, съежился до размеров этой жуткой картинки. Серенити, его Серенити с медовыми глазами, стояла, неестественно выгнувшись. Алая рука женщины в плаще, похожем на крылья, с жестокой, хирургической точностью пронзила ее грудь. Пальцы, обагренные кровью, сжались, и с тихим, влажным звуком женщина вырвала ее сердце. Оно еще пульсировало в ее руке, маленькое и беззащитное. Это было жестоко. Это было ужасно. Это… было нереально. Копье с глухим стуком упало на землю. Звон в ушах заглушил все остальные звуки. Он не слышал больше криков друзей, не видел ничего, кроме этого акта немыслимой жестокости. Женщина в красном медленно повернула к нему голову. Ее глаза были темными, бездонными, как сама ночь. Длинные, как саван, волосы были заплетены в толстую косу и обвиты вокруг шеи, словно живое, бледное украшение. Он слышал, что колдуны отращивают волосы для силы, но не видел никогда таких — длинных, как сама смерть. Она, не спеша, спустилась на землю. Ее движения были полны неестественной, хищной грации. Она прошла мимо него, словно он был частью пейзажа, и подошла к тому, с кого все началось — к зараженному ребенку с крошечными, уже прорезавшимися рогами быка. Малыш едва дышал, его тело содрогалось от конвульсий. Женщина бережно, почти по-матерински, подняла его на руки. Атаковать. Ему нужно было атаковать. Подняться с колен, вонзить клинок в ее горло, отомстить за Серенити. Но его тело стало чужим, тяжелым, как камень. Грудь сдавила такая боль, что не было возможности вдохнуть. Он был парализован — не магией, а шоком, горем и ужасом, которые сковали его волю прочнее любого стали. И тогда женщина снова подошла к нему. Она опустилась перед ним на одно колено, ее темные глаза впились в его затуманенный взгляд. Холодные пальцы подняли его за подбородок. И она поцеловала его. Это не был поцелуй страсти или нежности. Это был поцелуй ужаса, пустоты и забвения. Холодный, как лед, и пронизывающий до самых костей. В нем была вся горечь потери, весь страх смерти, вся безысходность. На мгновение ему показалось, что она просто вдохнет в себя его жизнь, и это будет конец. Но тут же раздался оглушительный выстрел. Пуля, прошила плечо женщины. Та не вскрикнула, лишь отшатнулась, и ее темные глаза за маской на миг встретились с взглядом Циня. В них не было ни боли, ни злобы — лишь бездонная, вселенская печаль. И затем она исчезла, растворившись во вспышке магии перемещения, унося с собой и ребенка, и окровавленное сердце его любви. Оставшись один в кольце угасающего огня, Цинь смотрел в пустоту, а по его щекам текли слезы, смешиваясь с пеплом и запахом гари. Он был героем. Но в тот миг он был просто сломленным мальчиком, который понял, что мир, который он поклялся защищать, куда страшнее и безжалостнее, чем он мог себе представить.