страницы альбома

                            она липнет к канао, обнимая за руку, начиная душить флёром своих приторных духов и запахом моти, что лежат в сумке. она липнет к канао, канао же липнет к книжкам, ментоловому айкосу и какому-то долбоёб-скваду имени красавца-спортсмена-комсомольца всего их уника. канао, честно, от этого тошнит. и от уника, и от членов долбоёб-сквада, но виснущую на ней камадо незуко — визгливый долбоёб-номер-два исходится слюнями, слезами и завистью — это почему-то обходит стороной. канао отвечает на свой же вопрос мысленным: она молчит, вот и не бесит. и за сим совесть успокаивается, но не то чтобы, конечно, канао вообще хоть что-то в этой ситуации волновало, ну, кроме надобности готовиться к зачётам и одновременно с этим следить за сквадом, который проблемы на жопу находит быстрее и чаще, чем незуко подновляет на губах помаду в закосе на k-pop девочек.                      канао одним ухом в реальном мире, в другое ей орёт музыка, канао хочет спать, кофе, свалить отсюда и вслух проматериться, имеется примерно ничего из необходимого, и она выдыхает в воздух дым, глаза закатывая. иноске пробует стянуть айкос, он снова видел, как перваки понтовались умением делать колечки; зеницу кашляет, слёзы крокодильи утирая, и они дружно ждут сидящего на зачёте танджиро, хотя танджиро о б ъ е к т и в н о единственному из всего их сквада бояться нечего, в отличие, как раз-таки, от друзей-долбачей.               канао прикрывает глаза, думает забить на правила приличия и заткнуть второе ухо, и на её руке снова виснет незуко. от незуко пахнет какой-то приторной палью, зеницу тут же переключается с волнения за друга и выдыхает что-то тупое, типа «девочка на миллион», и канао зеркалит мысленно: но тебе и без этого тупого подката денег на неё не хватит. шутки про шлюх в этой компании с подачки иноске любят больше всего, и за них же с подачки танджиро получают, кстати о танджиро, канао краем глаза видит, как тот выходит из аудитории, у него не дрожат руки, он успокаивает зеницу и сестру, и новой затяжкой канао почти давится с привычного «не кури эту дрянь при моей сестре».                             долбоёб-сквад таскается за канао, канао этому не рада, она видит хорошую и до безумия простую закономерность, проходящую от каждого из них ниточками. ниточки вьются, как кудряшки в любимой фразе иноске, и путаются, собираясь в узлы. когда канао вновь выдыхает дым в воздух, ей кажется, что получившееся облако хорошо передаёт суть ситуации — похоже облако на тот самый комок ниток.               незуко, пока иноске с зеницу опять срутся, стаскивает из её сумки тинт. канао вспоминает, как подобной хернёй — стащить у историка гигиеническую помаду и, каждый раз ею пользуясь, представлять, что это хоть и косвенный, а, всё же, поцелуй — занимался кто-то из её лицея, пожимает плечами и одёргивает тянущуюся к айкосу руку. и — достаёт из сумки влажные салфетки, помогая незуко стереть с губ красные пятна. та вытягивает губы, как просят, и не дышит, пока канао, пачкая подушечки пальцев, поправляет неудачный недо-мейк. вокруг замирает всё, пока канао не кивает, отстраняясь. незуко тянет её на себя, доставая мобильный, и её немногочисленные фолловеры обязательно увидят на селфи уставшую, но усмехающуюся уголками канао, целующую её в щеку незуко и сквад — истерика и громкий визг — на фоне. и танджиро, чьих слов через фото не передать, но чьё выражение лица и без того красноречиво — тоже.