Ромашковый гербарий

             — Тут девочка догадалась, кто унёс её братца: про гусей-лебедей давно шла дурная слава — что они детей маленьких уносили…       — Ерунда какая-то, сказочница моя. С чего бы птицам детьми интересоваться? К вашему сведению, питаются лебеди водной и прибрежной растительностью, крупными насекомыми и рыбой.       — Побежала — стоит избушка на куриных ножках, стоит-поворачивается…       — А это ещё что за глупости? Никакие куриные бедра и голени не смогут выдержать вес целой избы, вы только вдумайтесь! Читайте, читайте дальше.       — Девочка поела и спасибо сказала. Река укрыла ее под кисельным бережком…       — Нет, ну это уже слишком! — Лосяш не выдерживает, поднимается на ноги, шагает по пудрово-розоватой комнате нервно, шумно, раздражённо и разбрасыватся словами увлечённо, с чувством задетого учёного: — Откуда такое количество молока в истоке этой вашей волшебной реки? А крахмал? Это ведь полимерный углевод, состоящий из многочисленных глюкозных звеньев, соединенных гликозидными связями. Его извлекают из растений путем разрушения клеток с последующей промывкой сырья, какие уж тут берега! Немыслимо!       Нюша сонно зевает прямо в страницы, закрывшись потрёпанной книгой, и пожимает плечами: Лосяш ворвался к ней посреди ночи, размахивая промокшим от мелкой мороси сборником сказок, и с требовательной настойчивостью указывал на выделенные красным строки — карандаш оставлял почти-царапины, впивался недоумевающей злостью, оставлен был рукой твёрдой и упрямой, никакой ластик уже не сможет помочь.       Пижама на ней — дымчато-лиловая, в прозрачно-солнечную ромашку, — мнется кашемировой тканью, когда Нюша тягуче-вяло поднимается на ноги, расправляет тартановую клетку покрывала и указывает ладонью куда-то вглубь кухни — Лосяш умолкает, прерывается, всматривается внимательно, наконец-то возвращаясь в настоящее, и замечает всё: чернильную глубину скорой полуночи за окном, мягко-сонную Нюшу — босую, растрёпанную, непривычно спокойную, и горячий чай — мята, лимон, ложка сахара, — который она протягивает, вновь заглядывая в отсыревшие печатные буквы.       И начинает сказку с самого начала — другую уже, кажется, а может и вовсе незнакомую, — Лосяш слушает невнимательно, пронизанный озарением насквозь, булавочно — ловит то, как Нюша вздыхает мечтательно-хрупко над страницами, верит наивно в написанные слова, читает с чувством всецелого погружения в созданный мир волшебства и проклятий — переходит с бойкого возгласа на едва различимое бормотание, — словно сама дышит свежим полевым воздухом, по колено в золоте пшеничных колосьев, цепляется за поводья огненно-буйного коня, спасает целые королевства или одну-единственную жизнь старого друга.       Лосяш не понимает — у него длинные ряды математических расчетов, язык формул и чисел, цветные пиксели перед глазами, точные данные и серьёзный процесс: раствор хлорида бериллия, бромид бора, сульфата натрия, хлоралгидрат, гипотеза Римана, парадокс Даламбера-Эйлера, уравнения Навье-Стокса, экпиротический сценарий, нуклеосинтез сверхновых, Альтаир, Плеяды, комета Хиякутаке, конвенционализм и плюрипотентность — у него не остаётся места на восприятие чужого воображения.       Нюша ныряет в слова всем естеством — мягкая, светлая, чистая, ловит пальцами мотыльков и дождевые капли, касается хрустящей временем бумаги бережно — подарок Карыча.       И зовёт за собой: с доверчивостью юности и увлечённостью твёрдого ума — Лосяш помнит, как легко она дублировала чертежи ветрогенератора — их первый общий проект, — и разворачивала рифмованную нить поэмы для Бараша.       Нюша девочка мечтательная, сказочная: принцессы, драконы, магия, очаровательное средневековье, феи.       Озорная разбойница и мудрый волшебник.       Лосяш в сказки не верит.       Но просит её продолжать.