Diagnosi: Lei

Ждал её. Пальцы на руках дрожали, голова болела, а внутри горело. Я говорил, что загрызу себя, если встречусь с ней. Когда мне говорили, что болезнь нужно лечить, я думал, мама была права. Мама всегда была права, но почему-то сейчас её советы либо недействительны, либо же, что более вероятно, болезнь попросту неизлечима. Почему? Даже онкология лечится. Можно почку там пересадить... Сердце. Рука тянется к бесполезному устройству двадцать первого века и упрямо старается его разблокировать. Пальцы дрожат, словно я влил в себя всё спиртное, что имеется в этом городе. Нет. Хуже. Руки совсем не слушаются. С горем пополам набираю родной номер и жду. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. — Алло. Восемь опредённо любимое число. Нет. Восемь опредённо ненавистное клеймо. Дата моего рождения — восемь. Адская цифра. Она меня преследует. Странно. Номер мобильного телефона заканчивается на двадцать восемь, а домашнего восемьдесят восемь. Номер квартиры в Риме пятьдесят восемь, а Де Анджелис восьмая в списке контактов. Виктория — восемь букв, адская девушка. Нет. Ангельская девушка. Так кто из вас дьявол, Дамиано? — Мам, я останусь у вас, ладно? — бесчувственно произношу и замолкаю. Мама, не молчи. Я знаю, что ты умеешь читать мысли даже по телефону, но не нужно. Не время. — Ты носишь с собой ключи от квартиры? — удивлённо спрашивает мама тихим голосом, видимо я её разбудил. — Не знаю. Наверное, — бесчувственная интонация сохранилась, а мои нервы — нет. Сжимаю пластиковую бутылку, и мои уши режет неприятный звук пластика. Матерюсь в уме, продолжая ожидать от матери хоть какой-то реакции. — Дамиано, не теряй голову. Конец света предсказывают на шестьдесят шестой, а сегодня двадцать второй, ладно? — спрашивает мама, уверенная в том, что я правильно понял посыл её слов, потому что она, сумевшая понять моё состояние по телефонному разговору, не нуждается в каких либо глупых объяснениях. — Ладно, мам, — уже готовлюсь положить трубку, но решаюсь задать вопрос, — Стой. — Я слушаю, Дамиано. Что ты хочешь спросить? — снова предсказывает мои действия наперёд, и я, ухмыляясь, заваливаюсь на деревянный стул. — Она придёт? Я попросил её вернуться... Отправил адрес, мам, — безразличие сменяется обеспокоенностью, правой рукой слишком сильно сжимаю айфон, одновременно стараясь успокоить и привести в нормальное состояние лёгкие. Глаза режет, а горло першит — мать, как судья. — Она будет чувствовать, сын, — флегматично отвечает мама и выдыхает, её спокойствию можно позавидовать, как у Христа за пазухой, ей богу, — Держи себя в руках, не выплёскивай свой шторм на неё. Она слабая, Дамиано. Она — девушка. — Слышу. — Спокойно ночи, сын. Короткие гудки давно сидят у меня в печени. Ужасно надоедливые звуки. Будто бы военная тревога. Тревога. И она военная. Только с кем воюем то, Дамиано? Старая квартира родителей пахла временем Муссолини. Жить здесь было счастьем, а пить молоко с мёдом каждое утро — роскошью. Делить с братом напополам хлеб с маслом и сахаром — братская забота, а врать отцу в глаза, выгораживая этим враньём брата — благородство. Это место не продали, потому что мать до сих пор считала три комнаты семейным гнёздышком. Старые выцветшие обои геройски украшали кирпичные стены, а мольберт матери стоял в центре комнаты. Никогда не умел рисовать. Никогда не любил рисовать. В детском саду только листы портил, за что получал выговор и наказание — прибрать за всеми игрушки — от воспитательницы. В школе, на рисовании, специально ломал карандаши, чтобы не заниматься этим бесполезным делом. Кто вообще такие художники? Нарисовать закат. И зачем? «Зачем рисовать то, что видишь каждый день»? — когда-то в детстве задал отцу вопрос, на что получил лишь его негромкий, приглушённый смех. На мольберте стоял чистый, нетронутый холст, а на полу несколько тюбиков масляной краски. Мама всегда говорила, что маслом рисовать сложнее, но картина получается живой. Почему-то так захотелось нарисовать небо. Интересно, это тоже побочный эффект от Де Анджелис? Первый раз за последние десять лет беру в руки кисть. Открываю тёмно-синюю краску. Дверной звонок. Бросаю на пол кисти, тюбики с красками и медленно подхожу к входной двери. Может, это просто галлюцинации? Осталось либо опровергнуть, либо подтвердить. — Кто? — резко выпаливаю и сглатываю ком желчи, чтобы не выпустить её на окружающих. Она неприятно обжигает горло, переходя в лёгкие, но это можно терпеть. А жизнь без неё — нет. — Я... — за дверью бесконфликтно мяукнул женский голос. Пришла. Быстро провернул замок и открыл перед ней дверь. Стояла мокрая. Видимо, пока я увлечённо занимался самокопанием, на улице пошёл дождь. Толстовка промокла, джинсы прилипали к ногам, а шнурки, как и кроссовки, будто бы только что после душа. Красивая. — Проходи, — коротко бросил, жестом приглашая в нутро. Квартиры. Нет. В своё нутро, — Разувайся и иди в душ. — Нет, — хриплый голос уже не звучал бесконфликтно, а глаза прыснули на меня ядовитым взглядом, — Не нужно мной командовать. Ты просил поговорить — я пришла говорить. — Ты заболеешь, — продолжал гнуть свою линию и порезал её своими янтарными омутами, заставляя пойти мне на встречу. Но для начала хотя бы в душ, — Не время демонстрировать мне свою гордость, Вик, я знаю, что у тебя её предостаточно. Я не хочу, чтобы ты потом выперлась на сцену с температурой и подхватила пневмонию. — Ладно, — проходя мимо, она грозно задела меня плечом, всем своим видом намекая на то, что разговор будет нелёгким, — Где у тебя тут ванная? — Прямо и налево, — я тем временем начал шуршать на полках в поисках полотенца и какой-то одежды, дабы эта девочка не шаталась по квартире в мокрых вещах, которые стоило бы высушить. — Налево — это больше про тебя, Давид, — поцарапала словами, превращая царапину в рану острым взглядом. — Не цепляйся к словам, Де Анджелис, — ответил колкостью на колкость, но притормозил, вспоминая слова матери. Я то и сам осознавал, что пословица «клин клином вышибают» не для этой ситуации и не для нас с Вик в целом. Не сработает. Error, — На полотенце, сейчас принесу толстовку. — Дамиано, я согласилась сходить в душ. На этом тормози, я не буду носить твои вещи, я пришла говорить, а не терпеть твои похотливые взгляды питекантропа, — шикнула Вик, обнимая себя руками и показывая мне, что не хочет никакого телесного контакта. — Вик, я позвал тебя поговорить, а ты пришла мокрая, как котёнок. Я не хочу, чтобы ты завтра проснулась с температурой, какой смысл принимать душ, а потом наряжать себя в мокрую одежду. Её нужно высушить, неужели ты сама этого не понимаешь? — решил пропустить мимо ушей её колкости о питекантропах, так как трезвый рассудок помогал адекватно мыслить и не разжигать конфликт на ровном месте. — Ты это специально? — недоверчиво на меня посмотрела и начала медленно подходить ближе, протягивая руки. — Конечно, Вик, я специально станцевал танец дождя, чтобы ты промокла, и я уже двадцать минут заставлял тебя сходить в душ, — я начинал метать искры, ибо Де Анджелис несёт какую-то ересь, которую адекватным людям слушать невозможно. Старался тушить в себе разгорающееся пламя гнева. Пока получалось. Надолго ли? — Что с тобой? — она насупила брови, принимая из моих рук толстовку. — В смысле? — Ты не произнёс ни одного мата, не нервничаешь и не показываешь своё недовольство. Ты... — она замялась, опустив голову, но мгновенно пришла в себя, гордо расправив плечи, — Не нужно ставить представление, Дамиано. Я знаю, какой ты на самом деле. — Что ты знаешь, Вик, — прищурился я, приближаясь к девушке, одновременно потирая друг о друга ладони, — Почему ты решила, что знаешь, какой я? Может быть, ты не знаешь меня совсем. То, что мы спали и пытались дружить... — Да, да, да, Дамиано, это ничего не значит. Ты мне надоел! Хватит повторять мне одно и то же. Я поняла, что как женщина ничего для тебя не значу. Мы больше не будем спать и вряд-ли поговорим нормально. Ты заебал меня своими монологами и лабиринтами, — освирепела Вик, яростно сжимая в своих маленьких ручках мою толстовку. Красивое личико разрезало лезвие обиды и злости, голубые глаза метали молнии, а брови срослись вместе. Она была похожа на свирепую кошку. — Заебал? Тори, выбирай выражения, знаешь ли, некоторые твои высказывания звучат двусмысленно, я ведь действительно этим с тобой занимался, и ты, как я помню, стонала от удовольствия, а не от отвращения, — процедил я, мысленно давая по губам, за то, что отвечаю на её колкости. Да, мама, твои советы очень полезные, но их практически невозможно воплотить в реальность. Она сверкнула глазами, в которых собралась влага, и хлопнула дверью, закрывшись на защёлку. Сейчас совесть острым лезвием оставляла порезы на моём сердце. Делала это медленно, ухмылялась и читала морали о том, какой я бесчувственный и беспардонный урод. Исполосовала мне всё моё нутро своими лезвиями, шоковая терапия — так это называется? Что-то не помогает нихера. Злой на себя, я вернулся в комнату. На полу одиноко валялась кисть, а под мольбертом тюбик синей краски. Я поднял их и принялся воплощать в реальность свою идею. Даже минутная перепалка с Викторией не отбила у меня желания нарисовать небо. Она всё-таки пришла. В полутьме было сложно что-то разглядеть, и я уже начал сомневаться, что рисовать — это хорошая идея. Открыв тюбик с краской, я выдавил и пальцем отправил её на холст. Ничего путного из этого не вышло. Это нормально вообще? Как только в этом доме появляется Де Анджелис, мир переворачивается с ног на голову. — Мы говорить будем, нет? Или ты меня просто так позвал? — недовольно крикнула Вик, оказавшись на пороге комнаты. Её челюсть потеряла контроль, а глаза излучали чистое удивление, — Давид, ты рисуешь что-ли? — ошарашенно промямлила Виктория, нажимая тонкими пальцами на выключатель и озаряя комнату ярким светом. — Это слишком громко сказано, Вик, — обречённо выдохнул я и бросил кисть подальше от себя, на что получил осуждающий взгляд Виктории. Она медленно подошла к кисти и подняла инструмент с деревянного пола, проводя пальцами по ворсинкам, испачканным в синее масло. — Да, я смотрю художник из тебя ужасный, — заключила Вик, а уголки её губ слабо поднялись вверх, как только она заметила моё отчаянное лицо и еле заметный мазок на холсте. Лёд тронулся. Заварил кашу, теперь сам и расхлёбывай, Дамиано. — Научишь меня? — двояко протянул я, растягиваясь в улыбке чеширского кота и стреляя глазами. — Чему? — Рисованию. — Нет. — Почему? — Потому что ты грязный, — себе под нос пробубнила девушка, заламывая пальцы у себя за спиной, сопровождая наш диалог противным хрустом костяшек. Глубоко дышала, выпуская ливень на свои пересохшие губы языком, — Холст питает ненависть к бардаку. — Нужно затеять генеральную уборку? — подхожу ближе, забирая из дрожащих пальцев кисть, вытираю испачканные в синий цвет руки мокрой салфеткой. Да, глупая Тори, там, где ты советуешь затеять генеральную уборку, чёрт ногу сломит. Куда ты лезешь, девочка? — Нужно, — кивает, всеми силами стараясь сохранить безразличие, а в худшем случае остаться спокойной, ибо под эти минуты не прописана ни одна ссора. Сейчас у них только прописные буквы. Ничего сложного, нужно просто навести цветом распечатанные линии. Но это только пока. И для них это «пока» отличная возможность научиться. Потому что потом писать сочинение придётся самостоятельно, от руки. — Я не справлюсь сам, Тори, — ставлю перед фактом и стреляю навылет. Лотерея. Теперь осталось только гадать. Удача очень редко забегала ко мне на огонёк, не задерживалась дольше, чем на пару часов. Даже чаю не успевала попить. Убегала. Иногда казалось, что где-то там, наверху, попросту надо мной издеваются, может, подкалывают. Потом мама сказала, что испытывают на прочность. Блять, кажется, они там увлеклись. Или ошиблись, когда создавали мужчину. Я не из осмия, могу сломаться, а голова вышла из строя, ибо был бы нормальным, не говорил бы это, — Ты поможешь мне? — Лимит твоих просьб исчерпывается, — недоверчиво кинула, складывая руки на груди. Волосы у неё мокрые, пахнут свежестью. Ранней весной. Куда-то пропала его дерзость и грубость. Через чур резкая смена климата, есть риск получить солнечный удар. Она пугается. Не понимает как себя вести. Это что? Очередной спектакль одного актёра или раскаяние перед судом? Он её запомнит, только если не получит. Она сможет? Сможет взять себя в руки и твёрдо сказать «нет», как папа учил. Только вот отец учил пользоваться этим словом не для таких моментов. Что будет с ним, понятно, как небо перед грозой. А с ней? Всему когда-нибудь приходит конец. Тогда можно предположить, что её терпение вечно. — Сначала научить рисовать, потом помочь с генеральной уборкой. Ты уверен, что мы сможем разобрать всё в твоей коморке, — смотрит в глаза. Выдыхает. Успокаивается. Что-то почувствовала. Почувствовала его нутро. Он не играет, он живёт. Первый раз видит его настоящим и открытым, потому что в прошлые разы она спала. Это надолго? Для неё ли это — жить на пороховой бочке? Что он выкинет через пять минут или на следующее утро. — Моя коморка открыта для тебя, — садится на стул и обессиленно кладёт голову себе на колени. Однозначно осознаёт какую кашу заварил, осталось только ждать... И надеяться. Надеяться на то, что она поймёт. Почувствует. Простит. Подрывается, когда чувствует холод на шее. Она стоит рядом, запустив пальцы правой руки в густую шевелюру, а левой ухватилась за стальную шею. Уголки персиковых губ потянулись вверх, а объект от которого полностью зависит настроение Дамиано выдохнул. — Попробуем научить тебя, — приглушённо рассмеялась Виктория, продолжая вещать своим загадочным голосом, — Всему. — Всему? — наигранно поднимаю бровь, изображая удивление, на самом же деле, не понимая, о чём она. — Да. — Объясни, — требую, аккуратно пристраиваясь руками на её талии, ожидая ответа. Страшно. Страшно, что оттолкнёт. — Смотри какой, всё ему ещё объясняй, — наигранно возмущается Вик, немного напрягаясь от моих прикосновений, но спустя несколько секунд расслабляется. — Ну ты же меня учишь, — аргументирую её возмущения и демонстрирую улыбку, — Только пока я не понял чему. — Нежности, — размеренно отвечает Виктория, кидая неравнодушные взгляды на стоящий в нескольких метров мольберт. — Нежность — это «всё»? — изумлённо смотрю на стоящую фигуру с мокрыми волосами. Не хочу прерывать наш диалог, и если для этого нужно будет задавать глупые вопросы — я готов. Так легко стало. Будто бы окрылённый. Откуда она такая? Больше интересует, как я так влип. У меня не так как у всех: не могу обещать ей семью и троих детей, но и без неё тоже не могу. Возможно, я развалю весь наш карточный домик, а вместе с ним и её надежды, но я хочу быть с ней. Я — эгоист. Какой есть. — Да, — спокойно вещает она, рассматривая помещение вокруг себя, — Научишься нежности, получится и рисовать. Кисть не любит напряжения, она — женщина. Кисть любит романтику и спокойствие, иногда спонтанность, а иногда резкость. Так картина получается живой, не картонной, понимаешь меня? — Да, теорию я усвоил. Есть два вопроса, — загадочно улыбаюсь, считая родинки на шее и ключицах. — Задавай. — Первое: когда мы перейдём к практике? — наглость — второе счастье. — Смотри какой быстрый, — хмыкает Вик, выпутываясь из плена стальных рук. Подходит к холсту, попутно подбирая с пола тюбики с краской, и берёт в руки кисть, — Иди сюда, посмотрим, на что ты способен, — зовёт меня к себе и наливает в стакан воды какую-то жидкость, перемешивая всё деревянной палочкой. — И второе: я испорченный романтик, — больше похоже на констатацию, чем на вопрос, но есть как есть. — Кисть любит нестандартных, — умело опровергает мои слова и покрывает холст какой-то жидкостью. Поздравляю, Дамиано, удача забежала к тебе в нужное время. Первый раз выиграл в лотерею. На кону был слишком ценный приз.

Заражён полностью. Лечение бесполезно.