воспоминания

цзян чэн знает, что эти воспоминания останутся с ним навсегда. объятия матери, крепкие, жаркие, почти ломающие кости, — и до боли отчаянное шипение в сторону вэй усяня: «всей душой ненавижу!» мягкий, почти нежный взгляд отца — «а-ин, а-чэн, позаботьтесь друг о друге», — и его непривычно мрачное, решительное лицо сразу после этого. тело сестры в руках — истекающая кровью, она повторяла: «а-сянь, тебе нужно остановиться», — а потом её кровь залила одежды, так ярко, так неправильно, так ослепляюще больно. чэньцин в его руках. тихая, бесполезная без своего мгновения назад убитого хозяина, безопасная и совершенно неустрашающая. «какое счастье! вэй усянь мёртв!» — как счастливо об этом говорили заклинатели, каким облегчением сияли глаза простых людей. опасение, с которым они косились на него и, не увидев злости, тянули рты в радостных, искренних улыбках. иногда — часто — цзян чэн хотел, чтобы эти воспоминания были единственными, что связывали его с вэй усянем. он так хотел, чтобы мысли о вэй усяне вызывали только гнев и неугасимое животное бешенство, чтобы ненависть к убийце всей его семьи была всепоглощающей и бесконечной, как воды озёр и рек юньмэна, чтобы флаги и компасы стали лишь полезным инструментом в руках заклинателей его клана. он приказал снести дом, где когда-то были давно покинутые комнаты вэй усяня, и не позволил себе зайти в них, и никогда об этом не жалел. только вот в юньмэне не было места, где проклятый вэй усянь не сунул бы своего любопытного носа, а цзян чэн заодно с ним, тогда и нежелательные воспоминания — изредка, конечно, после услышанных случайно знакомых криков торговцев или запаха лепёшек, — пронзали его нутро нестерпимой, острой болью. цзян чэн не скучал по вэй усяню, старейшине илин и основателю тёмного пути, но невыносимо тосковал по временам, когда всё было легко, а мир казался светлее от чужого заливистого смеха, бесконечной болтовни и вкуса супа из свиных рёбрышек и корня лотоса.