воспоминания

— если бы ты знал, как я иногда хочу ненавидеть тебя. вэй ин вздрагивает, но не поворачивает головы. цзян чэн не смотрит на него — он знает, — но его голос звучит так опустошённо и тускло, что сложно не догадаться, как долго он думал о том, что сейчас говорит. наверняка он повторял эти слова, когда приходил к этим мыслям — раз за разом, снова и снова. вэй ин был там. он знает, каково это. ему жаль, что цзян чэн тоже знает. — я иногда думаю, что было бы без твоего блядского, жертвенного благородства, — продолжает цзян чэн после короткого молчания, и даже грубость не звучит от него зло. от пустоты в его голосе хочется выть. — ладно, ты хотел защитить лань ванцзи тогда, это ведь мелочь, но надо же тебе было самоутвердиться при этом, поиграть на самолюбии вэнь чжао, будто других способов самоубийства не нашлось. да и ладно — даже если в том... в смерти родителей нет твоей прямой вины, ведь не факт, что вэнь жохань отправил людей по одному капризу своего сына, но цзинь цзысюань? яньли? как это всё оправдать? как ты предлагаешь мне жить дальше, зная, что в их смерти виноват я — ты ведь из-за меня ядра лишился, благородный ты мудак? как? вэй ин молчит. над тёмным пятном пристани лотоса потрясающее звёздное небо, но даже оно кажется серым и потемневшим, будто неосторожные ноги подняли со дна илистую муть. — хорошо, плевать на меня, на сестру, на цзинь лина, — впервые в голосе цзян чэна слышится бессильная злость. — твой долбанный лань ванцзи страдал по тебе столько лет — тебе и до этого дела нет? даже сейчас? ты так уходишь от ответа — ах, цзян чэн, ну дело же прошлое, давай не будем обсуждать. а давай будем? я хочу тебя ненавидеть. дай мне ненавидеть тебя, вэй усянь, потому что я не могу так. я не могу спокойно жить, зная, что где-то ты счастлив. ты — и счастлив, пока вся моя семья по твоей вине истлела до скелетов. меня тошнит от этого, веришь? тошнит от мысли, что ты путешествуешь, дышишь, смеёшься, а они — нет. это справедливо, как думаешь? объясни мне, блядь, я прошу тебя. скажи мне хоть что-нибудь, потому что меня с ума сводит желание убить сначала тебя, а потом и себя заодно — но ненавидеть тебя мне это не помогает. вэй ин не отвечает так долго, что почти слышит рвущиеся с губ цзян чэна смешок и оскорбление. удивительно, насколько брат стал другим — и остался прежним, вэй ин до секунды может предсказать его реакцию. — ты никогда не думал, что я... — вдох — словно перед погружением в ледяные воды источников гусу, — ненавижу себя за нас обоих? он никогда не думал, что скажет это вслух. но цзян чэн куда более подходящая кандидатура для такого разговора, чем обеспокоенный, мечтающий сделать его счастливым лань чжань. — смеёшься? — взгляд прожигает лицо, но вэй ин не поворачивается. не может смотреть. — нет, — прохладный от воды ветер треплет ленту в волосах, и говорить становится легче. — я ненавижу себя за каждую совершённую ошибку. за каждую разрушенную жизнь. я... никогда не жалел, что отдал тебе золотое ядро — не могу сказать, что это было легко, правда, мне было так... так до слёз обидно, ты не представляешь. сначала я воспринимал это платой, знаешь, благодарностью клану цзян за то, что воспитали меня. потом... понял, что это попытка себя утешить. я не из благодарности это делал, а потому что любил тебя и не хотел видеть тебя несчастным и разбитым. и не сказал по той же причине. был бы ты рад, узнав, что я остался калекой ради тебя? цзян чэн улыбается — краем глаза заметно, — с жалящей душу насмешкой, но в ней сквозит что-то горькое и недосказанное. — и как, ты доволен результатом? я теперь счастлив и цел? вэй ин опускает голову и смотрит на чёрные отражения деревьев в глади озера. хочется закричать — я знаю, что совершал ошибки, хватит меня ими попрекать, — только вот цзян чэну этого знания недостаточно. и ненависти вэй ина к самому себе, от которой порой хочется вывернуться наизнанку и живот себе вскрыть, мало, чтобы получить прощение. — я жалею только о том, что не удержал контроль, — всё же говорит он, будто со стороны слыша, как монотонно звучит голос. как заученная песня. — я виноват в этом, я прекрасно это понимаю. но разве я уже не умер за свои ошибки? разве это кому-то помогло? тебе стало легче от моей смерти тогда? ему не нужен ответ, чтобы знать — не стало. иначе бы они не сидели здесь, цзян чэн не искал бы его годами до этого, а давно отпустил бы всё своё горе и стал счастливее. — вот поэтому я и хочу тебя ненавидеть, — бросает цзян чэн с неприкрытой горечью, и вэй ин прикрывает глаза. — хоть ты мёртв, хоть жив, легче не становится. — прости меня. так хочется сказать: я никогда этого не хотел. я только хотел помочь, хотел защитить, хотел сделать как лучше и правильнее. мне так плохо от совершённых ошибок, подари мне успокоение и прощение, раз я сам не могу себя простить. но цзян чэн знает все эти слова. в них нет смысла, ведь они не смогут ничего изменить и вернуть к жизни семью. — ладно. вэй ин распахивает глаза. цзян чэн не смотрит на него — только в воду, едва ли не облизывающую носки его сапог. его лицо не кривится в боли или насмешке, оно разве что ужасающе взрослое и бесконечно уставшее. вэй ин никогда не думал увидеть его смирившимся. — я ничего другого не могу сделать, — чувствуя на себе его взгляд, безразлично отвечает цзян чэн. — я не могу ненавидеть и не могу отомстить. что мне остаётся? я устал считать, кто и сколько кому должен за спасения, невыполненные обещания и убийства. молчание разливается между ними, не напряжённое, спокойное, непривычно родное — раньше его почти не было, раньше они (вэй ин) могли болтать о чём угодно и сколько угодно долго. оказывается, молчать с цзян чэном тоже уютно. — могу я тебя обнять? цзян чэн застывает, почти не дыша, и вэй ин понимает, что перегнул палку. шанс, наконец, помириться висит прямо перед носом, но слишком уж он торопится вернуть всё если не на круги своя, то хотя бы к взаимному нейтралитету. он почти открывает рот, чтобы извиниться за идиотское предложение, но своими глазами видит, как цзян чэн несмело, почти незаметно кивает головой. вэй ин обнимает его, впервые за столько лет, и, наконец, чувствует себя дома.