Не твоё имя

Ване никогда ещё не было так тяжело с собой наедине. На губах осело терпкое послевкусие поцелуя, которое никак не получается стереть пальцами; на затылке — словно выбитое татуировкой «мне тоже не всё равно». Работу он прогуливает. Сбрасывает звонки от Славы, наплевав на последствия, нарочно забыв, что где-то после полного провала, в который превратилась его жизнь, есть ещё какое-то будущее. Сейчас это всё мало интересует. Ваня неделю проводит дома, старательно кутаясь в тонкое одеяло, что никак не спасает от проблем. Разве что от холода — но это душащая мелочь. Иногда получается совсем ни о чём не думать, пусто уставившись в Лерину фотографию, висящую над кроватью, иногда — поспать пару часов, судорожно просыпаясь, приметив среди лиц очертания того самого. Он почти не трогает телефон, опасается наткнуться на Серёжины сообщения, бегло вчитаться в буквы. Последнее, чего он хочет, — узнать, что говорит Пешков. Правда, от мыслей о нём это всё же не спасает. Может, делает только хуже — тот жалеет о поцелуе? Прощения просит? Настаивает? Ваня больше не уверен, что знал хоть что-то о Серёже, а сейчас только путается в догадках и нервно вытряхивает винтики из своей головы, чтобы не помнить о нём совсем. За коконом одеяла и самокопания о себе напоминает реальность — прогулы грозят увольнением, мама пишет-пишет-пишет, пытаясь разузнать о самочувствии, продукты дома кончились. Ваня чувствует, что глуп и драматичен впустую. Уговаривает себя, что в мире ещё тысячи людей, оставшихся в одиночестве, тысячи тех, кого целовали их друзья. Только это не успокаивает. А если он разрушил что-то, что было между двумя родственными душами своими полупризнаниями? Может, это он породил поцелуй и вынудил Серёжу сказать это мерзкое «не всё равно». Может, ему действительно стоит не возвращаться в бар, чтобы не усугубить и так загубленное. Разбитое не сломать. Сломанное не склеить. Но когда живот совсем угрюмо урчит, приходится хотя бы выйти из дома. Прогуляться под тусклым серым небом, ёжась под капюшоном чёрной толстовки, и послушать, как шумит ветер, вытаскивая из головы мысли. Нужно что-то делать. Нужно вернуться в бар, если он всё ещё есть там, хотя бы в списке работников, объясниться перед Славой и… За этим «и» ничего хорошего. «И» — то самое ласковое солнце, вызывающее в груди короткие замыкания, улыбающееся широко и весело, целующее у служебного входа. Солнцем можно обжечься. Ваня ненавидит последствия. Последствия всегда его достают, как бы сильно он не пытался спрятаться от них. Он не хочет быть смелым там, где сжимает губы, только чтобы не заплакать. И он не хочет быть слабым, но по-другому не получается, пора бы это признать — он слаб, и судьба не помогает ему в обратном. Он всё же звонит матери, опуская все подробности произошедшего, не желая её расстраивать, и буднично врёт, что простудился. Мама кивает: — Да, вид у тебя болезненный, Ванюш. Перевести на лекарства? Он мотает головой. Если бы у мамы были препараты от его заболеваний, он бы давно к ней обратился. Но душу, вроде как, таблетками не лечат. А она сама, как назло, делает реалистично больно, выливаясь в головокружения и недосып. Неловко помолчав, вымученно пробурчав своё убогое «пока», Ваня сбрасывает. Легче, конечно, не становится, но то, что где-то рядом, всего в нескольких километрах есть мама, которая приготовит шарлотку и погладит по плечу, не дотягиваясь до головы, немного успокаивает. По крайней мере желание заплакать-прямо-сейчас-на людях пропадает, позволяя дойти до дома. Укладываясь спать после контрастного душа, он пытается пробудить в себе последние капли смелости, хотя бы самые никудышные её крохи, заставляя себя отправиться на работу утром. Ему нужно там быть. Это его обязанность. Отношения с коллегами на это решение влиять не должны — как бы упорно в голове не вырисовывался Серёжин образ. Ваня на грани слышимости скулит, вспоминая, как мягко по коже может стелиться случайное прикосновение Пешкова. Когда Ване всё же удаётся уснуть, проворочавшись около часа, он закутывается с головой в одеяло, разрывая и так тонкую связь с реальностью. Он чувствует, что находится дома, но у дома нет границ и нет пространства. Просто комната, в чём-то напоминающая реальную, но смазанная, как в тумане. Ваня бездумно бредёт вперёд, не управляя своим сознанием, не ощущая движения ног и твёрдости пола. Только вот на мозг давит ядовитое — что-то не так. Что-то точно не в порядке — с ним. На маленьком столике засохший букет и зажигалка. Он чувствует острую необходимость взять её в руке, чтобы ощутить приятную пластиковую поверхность, и неосознанно чиркает, наблюдая, как рождается маленький огонёк на самом конце. Пламя всегда так влекло? Ваня смотрит, понимая, что у него нет никаких сил отвести взгляда. В голове проскакивает мысль — можно что-то поджечь. Даже нужно. Будто от этого ему тут же станет легче. Он верит себе, когда воображает, что это решит его проблему. Бессмертных вздыхает, опуская взгляд вниз. На боку имя, кажущееся бесконечно ярким, неправильно выделенным на бледной коже. Больная идея появляется тут же. Он снова щёлкает зажигалкой, чудом не задевая пальцы искрой, и подносит её ближе к метке. Если человек — хрупкий, то одна искра может оставить на нём ожог. Если человек слабый — он сгорит дотла. Ваня уверен, это именно то, что ему нужно. Боли почти нет. Бок колит теплом. Если подержать чуть дольше, слова сорят. Воском стекут вниз по бедру, впитавшись в кожу. Пусть это будет уродливо, зато у Вани будет повод позволить себе чуть больше. Позволить себе жить, если получится. Имя пульсирует от жара, но всё так же остаётся — уродливое и жалкое. Ваня просыпается. Свернувшись под одеялом, он весь промок. Со лба стекает пот. Он уверен, что больше не сможет уснуть. В голове, как на заевшей кассете, скачут языки пламени, прислонённые к его коже. Его передёргивает. Он явно сходит с ума. С этим явно нужно что-то делать. До официального начала рабочего дня всего три часа — не так уж и много. Убивать время нечем, но можно убраться на кухне в тысячный раз, выкинуть вечный хлам. Это всегда хоть немного спасает от мыслей, хлоркой разъедающих мозг. В двух станциях от нужной Ваня сжимает рукой поручень посильнее, останавливая себя от позорного побега — крысой с тонущего корабля. Нельзя развернуться сейчас. Нельзя позволить себе снова спрятаться в норке, заперевшись под одеялом. Опасаясь наткнуться на Серёжу, он заходит с главного входа, сразу же направляясь в кабинет к Славе. Почему-то даже разговор с начальством не пугает так сильно, как случайная встреча с Пешковым. — О, Ванёк, я уже забыл, как ты выглядишь, — слегка язвительно здоровается Леонтьев, из-за стола протягивая руку. — Прости, я…- — Знаю я, что ты болел. Серёжа сказал. Но ты учти — должен будешь справку предоставить. Иначе, уж прости, Иван, штраф, а может и увольнение. Ваня смотрит с минуту молча Славе в глаза. Тот параллельно занят какими-то бумажками и, кажется, вообще не намерен продолжать разговор. Ваня сжимает кулаки от какой-то бессильной злости. А чего он вообще ждал? — Серёжа сказал, что я заболел? — тупо переспрашивает. Под рёбрами сердце щемит — даже после того, как он сбежал от поцелуя, Серёжа защитил его от проблем. Он не стоит таких усилий, Пешков не обязан вытаскивать его из того дерьма, куда он сам себя загнал. Но тот вытащил. В который раз. Глупый Серёжа, на него не получается даже злиться. — Я же сказал. Что-то не так? — Слава поднимает взгляд, пытливо рассматривая. Ваня машет головой. — Тогда иди работать. Пешков там уже воет от нагрузки — дай своему парню отдохнуть. Ваня спешно закрывает за собой тяжёлую дверь. «Своему парню». Нетактичный Слава понятия не имеет, насколько он далёк от правды. Ваня почему-то уверен, что тому плевать, кто там кому уготован судьбой. Хотелось бы ему, чтобы в его жизни всё было так же просто. Он тихо вздыхает, стараясь успокоиться. Просто рабочий день. Рядом с просто коллегой. Черт, это ни капли не делает лучше. Переодеваясь в прохладной подсобке, он глубже дышит, пытаясь расслабиться. Наверное, именно так — потерянно и разбито — себя чувствует загнанный в угол зверёк, с ужасом рассматривающий капающую из пасти хищника слюну. Серёжа не укусит, просто выпьет всю душу одним своим лохматым видом. Для человека достаточно и этого. Для сломанной куклы, такой, как Ваня, хватит и одного взгляда. Он выдыхает, тихо прикрывая за собой скрипящую дверцу. Сбежать уже не получится, остаётся только шагнуть вперёд. За барной стойкой широкая спина, обтянутая чёрной рубашкой. Ваня пытается умерить пыл сердцебиения, пробивающего грудную клетку насквозь, и ещё больше старается удержаться на месте, не сдавшись стыдному желанию обнять Пешкова со спины, пальцы вдавив в чужие бока. — П-привет, — тихо бубнит, не уверенный даже, что Серёжа услышал этот жалкий писк. Но тот слышит. Ваня не был готов столкнуться лицом к лицу со своей пагубной зависимостью. Тёмные карие глаза смотрят жалобно, побитым псом, и пухлые губы приоткрываются, словно в попытке что-то сказать. Ваня почти угрожающе машет головой, уверенный, что не сможет выдержать напряжения, если Пешков подойдёт ближе чем на три шага. — Ваня, я хотел, — Серёжа сглатывает опасливо, протягивая руку в каком-то отчаянно-раскаивающемся жесте, но не осмеливаясь приблизиться. — Я хотел извиниться. Ваня отворачивается к раковине, занимая трясущиеся руки грязными шейкерами, и выдыхает, пытаясь унять тревогу. Метка на боку горько ноет. Ему больно смотреть на такого потерянного Серёжу, ещё больнее — осознавать, что в этом виноват он сам. Тысячекратно хуже — делать вид, будто он может справиться со сложившейся ситуацией. — Не нужно извиняться, — просит тихо, тяжело склоняясь над столешницей. Повисшее на кончике языка «просто не трогай меня» спиртом раздирает глотку. Нужно сказать это, нужно обозначить, что после… происшествия всё не может быть как раньше. Всё тело скрипит, не давая издать ни звука. Ваня не хочет этого говорить, но чувствует, что должен. Сухие губы неприятно слипаются. Он прокашливается. — Не нужно. Не выходит, но, кажется, Серёжа и сам понимает, что ему лучше держаться подальше. Потерянно опускает руку и сжимает её в кулак, словно пытаясь справиться с порывом коснуться. — Прости, — всё же бормочет, проходя мимо, пугая Ваню до дрожи — вдруг нечаянно тронет. И Бессмертных знает, что боится не его, а себя. Это он сам может не выдержать, если соприкоснётся хотя бы частичкой кожи с чужой, а Серёжа, кажется, гораздо сильнее, раз может найти в себе силы даже извиниться. Ваня завидует его громкости. Завидует, потому что не может так же явно выразить себя. Они неловко трутся рядом несколько часов. Пешков даже не пытается скрыть свои жалобные, раскаивающиеся взгляды, заставляя чувствовать себя бутафорией, по которой топчутся грязные ботинки. Ваня обещает себе дотерпеть хотя бы до перерыва, а потом, может быть, отпроситься у Славы домой, сославшись на плохое самочувствие. Метка медленно накаливается. Воплотить план не получается — во второй половине дня наплыв клиентов становится настолько большим, что не остается времени даже для мыслей о слегка подкачанных руках Пешкова, что привычно взмахивают шейкером. Коктейли превращаются в шоты, те, в конце концов, — в безалкогольное пиво, которое уносят с собой. Ваня сбрасывает фартук, ощущая себя чуть более свободным, пусть и бесконечно выжатым. Пережидает, уже по привычке, за барной стойкой, провожая чужую спину тяжёлым взглядом. В сотый раз протирает чистые стаканы. Нужно немного времени, чтобы Серёжа ушёл. И тысячи, тысячи лет, прежде чем Ваня сможет смириться с собственными решениями. Через пятнадцать минут подсобка уже пустая. Только немного пахнет влагой и фруктовыми сигаретами Пешкова. Бессмертных спешно переодевается, надеется, что как можно скорее доедет до дома и как можно скорее укроется от всей гадости, что липнет к телу, под одеялом. Когда он сильно толкает тяжёлую железную дверь вперёд, слышит из воздуха болезненное ойканье. Чёрт, почему всегда так? Почему не получается просто тихо скрыться, притвориться невидимкой? Конечно же, Серёжа курит. И Ваня ударил его дверью. — Извини, — тихо пищит, замирая на пороге. Теперь мысль сбежать кажется смехотворной — будто он бил специально. Но Пешков выглядит даже немного счастливым, явно более радостным, чем должен быть. — Ничего, Вань. Всё в порядке, — и на недоверчивый взгляд в свою сторону мелко кивает, криво улыбаясь одним уголком губ. — Честно, всё нормально. Ване нечего сказать, но, кажется, Серёжа и не ждёт от него ответа. Только встаёт на пути, выпрямляя спину, и нервно облизывается. — Ваня, стой… — и смотрит из-под ресниц — проверяет, слушают ли его. Бессмертных слушает, конечно. Просто не может по-другому — замирает и опасливо ждёт чего-то; но ноги напряжены, готовые в любой момент бежать к метро, укрываясь от глупых чувств своего хозяина. — Я хотел извиниться. Ваня слышал это сегодня. — Ты уже извинился, — холодно отвечает. Прячет руки в карманы ветровки, чувствуя, как иголки вечернего холода входят под кожу. Имя на боку вторит тем же неприятным морозом. — Я сказал не всё, — выдыхает. Ваня прекрасно слышит, как срывается медово-пряный голос, но не может показать, что это ранит его не меньше, чем самого Серёжу. Господи, пусть это кончится. Бессмертных качает головой: — Я не хочу знать всё. Я просто хочу… просто хочу, чтобы этого всего не было. Это неправильно. — Пожалуйста-… — Нет, — получается слишком строго, но Ваня уже не обращает на это внимание. Внутри всё звенит от болезненного напряжения. Он просто устал. У него нет больше сил притворяться, что всё в порядке. И он не может продолжать этот разговор — это тупик, в который он уже заходил в своих мыслях, во снах. Теперь этот лабиринт ожидает его наяву, заканчиваясь в медных, почти чёрных в темноте глазах. — Серёжа, нет. Я может и остался один, но у тебя… есть человек, который… правильный. Ты можешь прожить с ним отличную жизнь, а я в неё не вписываюсь. Собственные слова режут горло. Он никогда не думал, что дойдёт до такого разговора. Он почему-то задыхается. — Не говори глупостей. Я… прости, я гуглил, что с твоей меткой. Мне было просто интересно, я не хотел к тебе лезть, а там…- — …Мёртвая родственная душа. Ты это хотел сказать? Ваня сам не ожидал от себя такой смелости, но он всё же констатирует, почти спокойно, почти тем тоном, каким мог бы сказать человек, принявший ситуацию. Это не так — голос по привычке врёт, оставляя запертую на замочек душу неразгаданной. Он съел ключ, он не подпускает близко, а стены, как у голого короля, — только вымышленные. Он всё просчитал. Никто не может стучать в ту дверь, которой нет. — Я понимаю, что это тяжело. Просто я подумал, что смогу… может быть, стать кем-то важным для тебя? — у Серёжи в отливающих коньяком глазах гремучая смесь надежды и бессилия. Ваня прекрасно знает этот взгляд — это то самое, что он видит почти каждый день в зеркале. — Не заменой, конечно, но… новой страничкой? Другой попыткой? Я знаю, как это больно, но жизнь не заканчивается, даже если с тобой случилось что-то плохое. Ваня чувствует, как застывший страх в груди впитывается в мышцы, отдаваясь напряжением. Это уже не отчаяние — это ярость, ни на кого и на всех сразу. Он не знает, как объяснить, но Серёжа точно не понимает. И то, что тот выглядит так, будто всё о Ване узнал, только больше заставляет дрожать. — Как у тебя всё просто, — он зло пинает ящик у самого входа, наблюдая, как деревянная пыль осыпается на кроссовки. Нет никаких сил поднять взгляд выше, посмотреть на чужое выражение лица, поэтому он смотрит куда-то вдаль, на дорогу, стараясь сдержать непрошенные слёзы. — Ты ничего не знаешь. И ты ничего не понимаешь, не говори так, блять. Казавшийся недоступной чертой Серёжа теперь отдаляется всё дальше и дальше. У Вани в голове не укладывается — как человек, что так глубоко забрался ему под кожу, может так грубо рваться обратно. У Вани паника, перерастающая в истерику; у Вани нет больше возможности вытерпеть эту пытку. — Я не хотел на тебя давить. Мне жаль, что я полез к тебе тогда с поцелуем. Я понял, что это было не вовремя, только когда ты убежал. Но это не значит, что я отказываюсь от своих слов. Я понимаю, что тебе больно, и я хочу попробовать тебе помочь. Хуже. Он делает только хуже своими словами. Почему он не осознаёт этого? Больше всего Ваня ненавидит жалость. Ему не нужно, чтобы на него смотрели этим раздражающим неловким взглядом. Ему не нужно, чтобы его спасали, — он вполне может вытащить себя сам. Он не слабак. Он не трус. Он не жертва — скорее наоборот, почти виновник. — Помоги себе. Я видел, что на тебе другое имя — ты предназначен другому человеку, — он делает небольшую передышку, тяжело сглатывая. Во рту вкус металла и горечь, — Так пойди и займись своими отношениями. Судьба не просто так раскидывает эти чёртовы имена. У тебя не «Ваня». И здесь не «Серёжа». Он быстро приподнимает кофту, зная, что Пешков тут же обратит взгляд на «сгнившую» метку. Все всегда смотрят. И пусть ему не нужно убеждаться в этом, он всё же поднимает глаза. И тут же теряется. Серёжа трёт пальцем блестящую дорожку на щеке и смотрит куда угодно, но не на рану, что Бессмертных так бестолково показывает. Он не выглядит расстроенным — скорее безвольным, бессильным. Ваня чувствует, как вся его злость ухается куда-то вниз, растекаясь лужами по асфальту. Он никогда не видел Серёжу таким. Он даже не думал, что тот может выглядеть так. Его измученный вид просто не стыкуется с тем, что Ваня видел до этого. И больше всего грызёт изнутри — это он сам облажался. В который раз. Только теперь он расстроил того человека, которого никогда не хотел обидеть. И он бы никогда не стал делать такого умышленно, если бы не вышел из себя от пары неосторожных слов. Господи, он ведь просто хотел домой. Ваня чувствует, как кровь приливает к щекам от стыда. Он рассказал то, что хранил внутри, Серёже — и вот, что получил. А ведь знал, чем это закончится. Но всё же не удержался. — Прости, — тихо пищит. Хочется усмехнуться от собственной глупости. Но он не смеётся — сделает только хуже. — Извини, я не хотел тебя расстроить. Он обессиленно присаживается на холодный ящик, закрывая лицо руками. Даже думать не хочется, как они сейчас выглядят со стороны. Думать вообще не хочется — это мысли только о том, что будет дальше. И Ваня их боится. Ему казалось, что стать более неразрешимой ситуация уже не сможет. Он ошибся. Когда Серёжа приближается, неожиданно тихо выдыхая — Ваня уже привык к его шумному дыханию, — он дёргается от неожиданности. Секундный страх, что Пешков сейчас сделает ещё что-то непоправимое, окутывает тело, но тот тянется за сумкой, оставшейся висеть на сваленных в кучу досках. На Ваню он даже не смотрит. Серёжа замирает ненадолго, не поднимая взгляд от грязного асфальта, сжимая краешек своей кофты в кулаке. — Я действительно совсем ничего не понимаю в тебе. И я не знаю, что такое терять свою любовь, это правда. Но я знаю, как вообще её не иметь. И пока Ваня не успевает даже осознать смысл Серёжиных слов, тот продолжает: — Женя — моя сестра. Наверное, более растерянным его ещё никогда не оставляли. Он пусто провожает чужую напряжённую спину взглядом. Это какая-то шутка? Даже когда начинает моросить, Ваня продолжает отсиживаться на ящике, боясь, что хоть одно лишнее движение приведёт как минимум к воспламенению. Он почти слышит, как под землёй грохочет метро, увозя всё новые вагоны, но никак не может встать. Такого не может быть. Так не бывает. Он пытается вспомнить хоть один похожий случай, но пустая, забитая ватой голова ничего не может анализировать. Только, как назло, прокручивает передо глазами все те разы, когда Ваня казался себе бесконечно далёким от Серёжи, только теперь с нового ракурса — с точки зрения человека, который осознал все собственные ошибки. Это не мешает чувствовать себя глупо. Оказывается, стоило сделать всего пару несчастных шагов. Хотя бы глянуть в ту сторону, куда шагал Серёжа. Если бы у него хватило духу признаться во всём раньше, он бы уже мог знать, что думал совсем не так, как нужно. Сама мысль о том, что можно, действительно можно подумать о Серёже как о ком-то более близком — медленно убивает, горячей ртутью разливаясь по венам. Он чертовски сильно не готов к этому. Он, испуганный и потерянный, медленно бредёт по привычному пути, не обращая внимания на прилипшие ко лбу волосы. Уже всё равно, успеет ли он хотя бы на последний поезд. Ваня слабо понимает, куда вообще хочет прийти: домой или… Он не уверен, что его ждут там, куда тянет невидимым крюком, поэтому всё же спускается в метро, растерянно замирая на эскалаторе.