Часть I. Двор, в котором...
11 августа 2022 г., 10:00
Шутки рождались во мне с завидной периодичностью, но не умирали, будучи показанными широкой публике, а копились во мне, ибо местная публика моих шуток не ценила, а шутки не желали умирать в безвестности и не выходили из меня до поры до времени. Марк Твен
Пятиподъездный дом раскидывается полумесяцем. Сверху он, наверное, неровный и длинный, как старая горная гряда, но благодаря этому здесь, во дворе, большую часть дня царит приятная, прохладная тень. Когда заходишь во двор, кажется, что попадаешь в южноамериканский карьер — складывается такое впечатление в основном потому, что бело-серый кирпич, из которого дом сложен, с годами выцвел и приобрёл чудаковатый сиреневый оттенок. С внешней стороны дом выглядит огромным и странным, как свернувшаяся гигантская гусеница, а внутри — не в пример маленьким и уютным. Вокруг дома почти всё время гуляет ветер, а во дворе царит штиль. Серёжа смутно представляет себе, что такое геометрия, а потому то, что через двор дом обойти гораздо быстрее, чем с внешней стороны, кажется ему фокусом. Из одного конца двора, повторяющего форму полумесяца, не получается ясно увидеть другой — лишь его кусочек. Потому территория от первого до пятого подъезда кажется разбитой на две зоны. Линия раздела — пара подрастающих деревьев и угол старого гаража, закрывающий полный обзор. Возле дороги растут высокие тополя, а на детской площадке тут и там раскиданы клёны. Серёжа честно думает, что это кусты, пока мама не объясняет, что они просто недостаточно выросли. Она рассказывает, в чём разница между канадскими и американскими клёнами, и пренебрежительно называет последние помойными деревьями. Зато из их веток получаются замечательные, ровные, гладкие палки: особенно если облупить верхний зеленовато-коричневый слой и оставить только светлое, цвета слоновой кости, дерево. Когда-то Артём сказал, что из этих палочек можно сделать циновки — такие коврики, на которых спят в Китае. И они пытались сделать циновку, облупив столько веток американского клёна, сколько могли, и рассчитывая потом перевязать их верёвкой. А потом их строго отчитала чья-то бабушка, сказав, что так от кустов совсем ничего не останется. Правда, полноценной детской площадкой территорию у дальних подъездов двора назвать сложно. Карусель с облупленной краской (зато такая быстрая, что в народе именуется тошнилкой), обшарпанная песочница, турники, качели и разбросанные лавки — вот и вся площадка. Но для детей летом двор становится целым миром, в котором проходит много времени. Они возвращаются из этого мира, только чтобы поспать или, с явной неохотой, — чтобы поесть. Напротив второго подъезда торчит странная железная штуковина, похожая на турник, но с очень длинной поперечной перекладиной — Серёжа долгое время не мог найти ей названия. Мама объяснила, что эта перекладина используется для выбивания и сушки ковров. Но Серёжа редко заставал кого-то за подобным занятием, хотя у них дома тоже был ковёр — и один раз они с мамой даже выносили его во двор, а Серёжа усердно лупил ковёр выбивалкой. Большую же часть времени, когда перекладина не использовалась по назначению, именно эта с виду совсем не привлекательная ерунда превращалась в место притяжения для детей постарше и подростков. И постепенно Серёжа, любивший играть в мяч, ясно понимает почему. Чаще всего перекладина символизирует волейбольную сетку, а вытоптанная земля возле неё превращается в небольшую волейбольную площадку. Ближе к вечеру здесь появляются Вадим и его друзья. Вадим — главный авторитет двора. Во всяком случае, так здесь считает любой мальчишка младше тринадцати. Девочки же кидают на Вадима восторженные взгляды и всегда смущаются, если он с ними случайно заговорит. Они считают его — высокого, и спортивного, с широкой ехидной улыбкой, ёршиком тёмных волос и смешливыми глазами — красивым. Вадим играл в волейбол, оглядывался по сторонам и ворчал под нос крепкие словечки, заботясь, чтоб его не слышали ни дети, ни взрослые. Резвый в компании сверстников и снисходительно-дружелюбный к мелким, Вадим был своего рода кумиром среди карапузов. Он трепал их по головам, знал по именам и иногда давал свой велосипед покататься. С девочками он всегда общался с улыбкой, отчего даже самые робкие из них обменивались с ним парой слов. Мама говорит, что Вадима очень хорошо воспитали — она и про Артёма так любит говорить. Серёжа, не разбирающийся в особенностях воспитания, просто мысленно записывает это в длинную череду вадимовых талантов. Но гораздо важнее для Серёжи другое. Всем хочется поиграть с Вадимом, и, если более достойных соперников и сокомандников не находится, он пускает в свой круг детвору. Естественно, мальчишки воспринимают это как большую честь и повод храбриться и бахвалиться. Серёжа — не исключение, пусть он никогда и не осмеливается просить Вадима прямо: понимает, что тому с ровесниками прикольнее, чем с мелкотой. Благоговейный трепет перед Вадимом давно стал частью жизни каждого здешнего дворового ребёнка младше десяти лет, потому что так, как Вадим, с детьми не умел говорить никто. Кажется, что он всегда и всё делает правильно, ничего не боится, всё умеет и всем нравится. Хотелось бы Серёже стать однажды таким же. А пока он просто смотрит на Вадима и надеется однажды вырасти, набравшись ума и разума — ему даже необязательно крутиться возле старших ребят: в конце концов, у него есть свои отличные друзья. Взять хотя бы Артёма. Артём чистый, аккуратный, у него большая голова и вдумчивые голубые глаза. Если Серёже мама редко разрешала надевать во двор новые вещи, будучи уверенной, что он испачкается, то Артёму такое позволялось гораздо чаще. Серёжа сначала ворчал, возмущался и даже завидовал, а потом как-то остыл: всё-таки мама была права — Серёжа обязательно вывозится, пока играет в мяч. Артём в мяч играть не любит — оттого он обычно яркий и нарядный. Но Серёжа убеждён: от мяча ему отказаться никак нельзя, а от новой футболки во дворе — можно. Плата вполне разумная. Серёжа, кстати, толком не помнит, как они начали дружить — это случилось настолько давно, что ему кажется, будто Артём был всегда. Он знает всё и обо всём, обожает книжки с красивыми картинками, раскраски и журналы с головоломками. Мама запрещает ему выносить наборы с дорогими фломастерами и карандашами во двор, но иногда он всё равно выносит — и они с Серёжей сидят на скамейке, что-нибудь раскрашивают и переговариваются. Рисовать при этом, правда, Артём не особенно умеет. Ну, так думает Серёжа, но вслух этого не говорит — зато раскрашивать у Артёма получается отлично. Обычно Артём вызванивает Серёжу в домофон, потому что чаще собирается и выходит на улицу раньше. Серёжа при этом чувствует себя ужасно деловым, важным и занятым — его же зовут! Маме он говорит, что идёт гулять, с довольством в голосе и на лице. Если Серёжа находит на кухне какие-то сладости, он обязательно выносит их с собой. Артём в сладостях привередливый, Серёжа — нет, но улов обоих они честно делят на двоих. Иногда — на троих, если к ним, отвалившись от компании девчонок, присоединяется Катя. Катя для Серёжи — кто-то вроде постоянного объекта для изучения. Он смотрит на неё и пробует понять, кто они вообще такие — эти девчонки. Даже если они маленькие. Серёжа насмотрелся на них в детском саду, постоянно смотрит в школе (слава богу, летом от этого можно отдохнуть), но почему-то именно Катя для него понятнее всего. В ней есть всё, что, по Серёжиному мнению, должно быть у девочки: пёстрые платья, многозначительная улыбка, мягкие длинные волосы, заплетённые в косички, нарядные бантики, куча игрушек, красивые школьные принадлежности и такое здоровое пренебрежение ко всему, что делают мальчишки. Но есть и много чего ещё — и это как раз Серёже в ней всегда было интересно. Интересно, как она громко смеётся, виснет на турнике вниз головой, как летучая мышь, если её поддерживают родители, как легко может осадить дразнилки в свою сторону и как хватает Серёжу за руку. Интересно, как она катается на самокате, рисует цветными мелками, ищет вокруг дома котят или плетёт венки. Интересно, что, единственная среди всех девчонок, она с ним легко и доверчиво разговаривает, а не натужно молчит или отводит взгляд. Катины глаза-бриллианты — так их когда-то назвал Вадим, а Катя покраснела до кончиков ушей — пронзают насквозь. Она кажется котёнком или инопланетянкой — Серёжа для себя ещё не решил. Но если и есть инопланетяне с кошачьими чертами, то Катя — точно одна из них. Она совсем мелкая и такая смешная с этими цветными заколками на русых волосах. Катя очень хорошая, хоть и младше Серёжи на целых два года (с его точки зрения — пропасть). Когда Серёжа был меньше, он даже спросил у мамы, могут ли они взять Катю к себе, чтобы она была Серёжиной сестрой. Но мама почему-то отказалась — она сказала, что у Кати уже есть мама и она Катю очень любит. Нельзя же, в самом деле, причинять Катиной маме боль, правда? Вот если бы Серёжу так забрали, он бы согласился? Серёжа задумался, посмотрел на маму, кинулся её обнимать и быстро сказал, что не согласился бы ни за что. Но негласно — только друг с другом — маленькие Серёжа и Катя всё равно продолжали вести себя, как брат и сестра. Сам Серёжа, как он считает, был самым обычным мальчиком — он всё лето зависает во дворе, любит играть в мяч и разных домашних животных, немного (или много?) стесняется, когда ему уделяется слишком пристальное внимание, хорошо учится, хоть и не любит делать уроки, а ещё обожает сладости и, вроде бы, неплохой друг. Серёжа очень любит двор и даже выбрал здесь особенное — только своё — место. Это старая скамейка рядом с подрастающим клёном, расположенная между первым и вторым подъездом. Отсюда достаточно хорошо видно, что происходит в разных концах двора (если, конечно, развернуться в одну или в другую сторону), но вместе с тем — за деревом только забор, отделяющий двор Серёжиного дома от двора строящейся девятиэтажки, а сбоку — старый гараж и ещё одно дерево, благодаря чему место получается достаточно укромным. Иногда ему кажется, что он соревнуется со своим клёном: кто быстрее вырастет? Но вырастать — это что-то, что Серёжа понимает очень абстрактно. Это, конечно, когда-нибудь обязательно случится — и Серёжа, конечно, этого ждёт — но пока что это кажется таким неважным и неизвестным, что, в то же время, не верится, что это когда-то действительно произойдёт.***
Если бы он запачкал брюки разными красками, он не стал бы лгать вам по этому поводу, но всё же создал бы впечатление, что испачкался, скатываясь с радуги. Марк Твен Макс с хищным любопытством смотрит на ветку, усыпанную спелыми сливами, и, привстав на носочки, старается перекинуть её через забор, попутно воровато озираясь по сторонам. Конечно, взять несколько соседских слив вот таким образом — не то чтобы воровство, но чувствует он себя при этом так, будто совершает ограбление, как в шпионских фильмах. Перекинув ветку и обобрав с неё все плоды, до которых Макс смог дотянуться, он наскоро отбрасывает её обратно и, закинув одну сливу прямо в рот, подрывается с места. Сладкая сливовая мякоть мешается с кислой шкуркой и соком, и Макс морщится — но морщится довольно. Отросшая сорная трава хлещет его по голым щиколоткам, и он, подскакивая, несётся к дому. Макс был Зайцем, — младшим Зайцем, потому что старшим был, конечно, папа — и Макс не знал почему, но ему очень шло это прозвище. Он как будто получил его от природы вместе с кучерявящимися тёмными волосами и кругло-тюленьими глазами. Оно было частью его самого, и, чтобы эту часть подчеркнуть, ему не были нужны футболки с нарисованными зайчиками или морковка в руке. Заяц не подчёркивает то, что у него есть, на предмет соответствия своему виду — он просто является зайцем. Макса так звали и дома, и на улице. Макс любит лето в деревне. В первое время ему было скучно, а кое-какая работа на грядках воспринималась как наказание, но потом Макс понял, что в летней жизни здесь гораздо больше плюсов, чем минусов. Взять, к примеру, парное молоко. Или чистую и холодную воду из родника, на которой получается самый вкусный чай. Или речку, где в жаркие дни можно плескаться с утра до вечера. Или яблоки — не из своего сада, так из соседнего. Или бабушкины блинчики. Или много-много животных, даже вредного кота. И, конечно, игры с соседскими мальчишками, кто-то из которых так же, как Макс, приехал гостить к бабушкам-дедушкам, а кто-то — живёт здесь постоянно. Здесь происходит полная смена обстановки. Ничто не напоминает о школе или о наскучивших за год городских лицах. Здесь Макс становится диковатым, но как будто — больше самим собой. Максу нравится лето: ему не хочется, чтобы оно когда-нибудь заканчивалось. Школа, конечно, тоже умела быть весёлой — но вечные замечания за поведение, отметки, за которые прилетит по шее от матери, и требование носить неудобные брюки и рубашки значительно портили впечатление. А лето — это всегда свобода и право болтаться на улице с обеда и до самой темноты. Настолько долго, пока твоего отсутствия не заметят и не начнут искать. Максу было нормально зависать в деревне месяцами, и он не просился обратно. Он думает, что и в этом году всё будет так же, и обратно он вернётся в лучшем случае к двадцатым числам августа, ведь родители на море не собирались, а значит, Максу не было необходимости проводить лето где-то ещё. Но всё совершенно неожиданно меняется. Уже к середине июля Макса хотят забрать домой — и не просто в их привычную, старую, обжитую квартиру, а куда-то в новый дом, который расположен в другом городе. Сначала Макс ужасно противится, возмущается, кричит и отнекивается, говоря маме, что ему не нужен ни новый дом, ни новый город — ему было отлично там, где они жили раньше. И та пытается вразумить его, доказать, что на новом месте всё будет хорошо и что сейчас самое подходящее время для переезда, ведь начальная школа всё равно закончилась, а средняя от неё сильно отличается — а значит, Максу в любом случае придётся привыкать. Но Макс не согласен. Он не хочет уезжать — ни из деревни, ни из родного города. Лучше он будет жить здесь, чем где-то ещё. Ему хочется спрятаться, забиться куда-нибудь поглубже в шкаф или даже убежать в лес, чтобы его не нашли и не повезли туда, где он быть не желает. Лучше он останется с бабушкой, котом, который норовит выпить парное молоко из бидона раньше Макса, и всеми здешними друзьями. Макс думает обо всём, к чему привык, и, кажется, даже не может осознать масштаб собственного горя. Ему теперь… со всеми прощаться. К горлу подкатывает ком, и Макс надрывно пищит, как маленький голодный котёнок, бросаясь к бабушке, крепко обнимая её и заглядывая в глаза. Та прижимает его крепче к себе и начинает причитать. Нет-нет, он ни в коем случае никуда не поедет! И тогда в спор включается папа. Он грустно треплет Макса по голове, прижимает его, упрямящегося и напряжённого, к себе и замечает: — Ну ведь ты же ещё не знаешь, от чего отказываешься, м? Мы с мамой очень долго планировали переезд и ждали, когда сможем себе это позволить. Без тебя нам совсем-совсем нельзя. А там, куда мы едем, больше места в квартире, и рядом есть несколько дворов, где много других детей — ты обязательно найдёшь себе там новых друзей. Это же ты, Младший Заяц, да? Как ты можешь кому-то не нравиться? Макс смотрит испуганно — он нервничает, но от папы исходит такое доверие, что прятаться становится как-то стыдно. Родители же на него так надеются, да? Разве может он сделать им больно? И Макс соглашается — с опаской и, когда видит только мама, со слезами, но соглашается. Ему хочется верить, что в новом доме обязательно будет хорошо: он найдёт там много классных друзей и будет играть во дворе с утра до вечера. По-другому совсем нельзя. Переезд даётся Максу тяжело. Расстраивает прощание с друзьями и понимание, что он больше не сможет так часто мотаться в деревню, как привык, потому что и деревня теперь далеко. Мама говорит, что ребёнку в таком возрасте ещё чуждо прикипать к местам так же сильно, как к людям — и это хорошо. Макс не совсем понимает, что она имеет в виду, но её слова почему-то врезаются в память. Новая квартира действительно оказывается больше и красивее. Здесь у Макса есть своя комната, а в зале стоит новый телевизор и мягкий большой диван. Здесь уютно, светло, и от этого — всё-таки легче. Окна комнаты Макса выходят прямо во двор. Первым же вечером он жадно впивается взглядом во всё, что видит на улице. Он сверлит небольшой двор глазами и перед сном, хотя не видит ничего, кроме светящихся одиноких фонарей, деревьев и асфальтированной дороги. Он обещает себе, что уже завтра обязательно узнает о новом месте всё-всё — и это всё ему точно понравится.***
Серёже десять, когда он впервые видит его. Он появляется во дворе совершенно неожиданно, хотя на самом деле просто приходит из соседней многоэтажки. Этот мальчишка кажется инородным, занесённым каким-то чужим ветром, а его броскость и яркость на общем фоне режут глаз. Впервые Серёжа видит его с балкона, когда выглядывает из окна, услышав на улице новый, непривычно громкий и заразительный смех. Тогда-то он и понимает, что в упорядоченном, тихом и скромном мирке двора грядут большие перемены. Новенький сидит на лавке прямо напротив Серёжиного подъезда, восторженно топает ногами по пыльной земле и смеётся, запрокинув голову. Он о чём-то оживлённо болтает с Горохом — ещё одним мальчишкой из соседнего двора, которого Серёжа знал вскользь — и временами неожиданно вскрикивает, не в силах совладать с собственным звонким голосом. Серёжа, стараясь быть незаметным, разглядывает незнакомца, цеплясь взглядом за кепку, повёрнутую козырьком назад и прикрывающую кудрявые тёмные волосы, висящую — размером явно больше, чем следует — футболку и порядком потрёпанный футбольный мяч, который они с Горохом по очереди подпинывают друг другу. Он очень загорелый, как будто приехал с моря — и Серёжа, достаточно бледный, потому что терпеть не может обгорать на солнце, поначалу думает, что мальчишка — какой-то цыган. Но выглядит он дружелюбно, и почему-то Серёже очень хочется с ним познакомиться — не слишком намеренно, конечно (Серёжа не знает как), но, если бы так сложилось случайно, он был бы этому рад. На самом деле, Серёже интересны новые лица: иногда во дворе становится совсем скучно, особенно днём, и ему ужасно не хватает новых впечатлений и новых друзей. С Артёмом, конечно, интересно поиграть в шашки или посидеть над ребусами в журнале (Артёму их покупают постоянно), но Серёже не хватает активных игр — а Артём такое не любит. Катя к мячу тоже безразлична — ей больше по душе прыгать на скакалке или играть в прятки или догонялки. На крайний случай она предлагает Серёже бадминтон, но всегда выигрывает (а что это за игра, где постоянно выигрывает кто-то другой?). От всякой девчачьей ерунды по типу игры в «дочки-матери» Серёжа вообще демонстративно воротит нос. А напрашиваться играть в волейбол или футбол со старшими ему стыдно, хотя изредка Вадим, замечая, как он мается, всё-таки зовёт Серёжу к себе в команду. Но если бы только у Серёжи было больше друзей одного с ним возраста… лето бы проходило гораздо веселее. Его бы звали во двор ещё до обеда, и он бы полдня играл в самые разные игры с мячом — был бы частью крутой команды. А потом он бы обязательно подружил со своей компанией Артёма и Катю, чтобы всем им было весело и хорошо. Только… было бы лучше, если бы новые друзья сами хотели познакомиться с Серёжей — чтоб это случалось легко и они не считали его приставучим. Потому он рассматривает новенького — а ведь они, получается, практически ровесники! — особенно жадно и надеется, что тот обязательно придёт во двор снова. А пока он слышит новый раскат смеха, эхом отражающийся от стен девятиэтажки, и даже не сразу откликается, когда мама зовёт его обедать.***
Я случайно тебя нашёл. Мне казалось, я выгляжу смелым и грубым, но... я такой неумелый и глупый... С Горохом подружиться получается очень легко и практически сразу. Он забавный, добрый и простой. У него тёплые глаза и светлая макушка — как он сам объяснил, на летнем солнце его волосы выгорели и кажутся совсем белыми. У Гороха есть хороший футбольный мяч, а ещё он знает всех-всех ребят из ближайших дворов. Горох не задирает нос и не боится чего-то не знать или не уметь. Он прямо говорит, что ему нужно или интересно, закидывает Макса вопросами о том, где тот жил раньше и что видел, и внимательно слушает ответы. Макс, попадая в центр внимания, сразу ощущает себя очень важным и рассказывает, стараясь придать словам — и своей жизни в целом — как можно больше веса. Конечно, они быстро сходятся. Уже через пару часов Макс знает подъезд и квартиру нового знакомого — и этого достаточно, чтобы понять: они теперь обязательно будут гулять вместе. Вечером того же дня папа — старший Заяц — с улыбкой отмечает: — Как же я завидую этой детской суперспособности: утром вы ещё не знакомы, а к обеду — уже лучшие друзья. Если бы у взрослых было так же просто — ан нет, приходится привыкать месяцами, а то и годами. И Макс думает, какие иногда, видимо, глупые эти взрослые, если им нужно потратить на то, чтобы подружиться с хорошим человеком, так много времени. На следующий день они с Горохом уже пробовали играть в мяч и выбирались осматривать соседние дворы. Детей здесь не слишком много, не все они активные и дружелюбные, и это Зайца не обрадовало: видимо, чтобы найти больше приятелей, близких по духу, придётся обойти больше мест. Дворы тоже разные: некоторые совсем маленькие, заросшие травой и невзрачные, вообще без детской площадки, некоторые — чуть побольше, с песочницей, скамейками и, если повезёт, одними качелями. Больше всего Максу, конечно, нравится двор длинной полукруглой девятиэтажки — здесь и места больше, и какие-никакие качели-карусели тоже имеются. Даже есть турники и место, чтобы играть в мяч! Максу до этого двора — пять минут неторопливого бега. Горох наскоро объясняет здешнюю иерархию: рассказывает, как кого зовут и кто чем увлекается, а потом Макс сам решает, хочет ли знакомиться с этими детьми или нет. Как-то раз они заходят сюда ближе к вечеру специально, чтобы встретить как можно больше народа. Тогда-то Заяц и замечает двух мальчишек примерно одного с ним возраста, сидящих на скамейке недалеко от песочницы и о чём-то оживлённо между собой переговаривающихся. Один из них — нереалистично аккуратный, причёсанный, чистый чуть ли не до светящихся ушей (словом, Макс вообще к таким безукоризненным детям во дворах не привык), а второй, кажется, совершенно обычный, в неброской синей футболке с самолётиками и чёрных шортах чуть выше колена. Горох направляется прямо к ним — хотя, как он сам сказал раньше, они не особо общались, но были знакомы — и дружелюбно говорит: — Артём, Серёжа, привет. Это Макс, он живёт в соседнем дворе, недавно переехал. Вот… Видимо, дальше и Горох не знает, что говорить, а потому ждёт, что Макс продолжит разговор сам. Мальчишки глазеют на Макса вопросительно, словно не понимают, зачем Горох им всё это рассказал. А Макс почему-то теряется — какими-то очень… непонятными они кажутся, он не видит на их лицах особого интереса и не чувствует, словно он к месту. В деревне, в старом доме и с Горохом было совсем не так. Аккуратный мальчик — как понял Макс по кивку головы Гороха, Артём — смотрит на него настороженно. Мальчик в синей футболке — Серёжа — разглядывает его внимательно, склонив голову набок. — Привет, — просто говорит он. — Ты откуда? Макс переглядывается с Горохом и коротко отвечает на вопрос. На душе всё равно как-то… волнительно, хотя Серёжа не воспринимается настроенным враждебно. Глаза у него большие и как будто раскосые — под сенью невысокого дерева кажется, что они блестят, как у смышлённого зверька. — И ты теперь будешь постоянно жить здесь? — уточняет Серёжа, и что-то в его голосе есть пытливое, любознательное. Такое, что Максу даже начинает казаться, что всё хорошо. — Да, я насовсем. Повисает неприятная, пустая тишина. Артём закрывает журнал, лежащий у него на коленях, и, скрестив руки на груди, опускает глаза. Серёжа задумчиво смотрит на Макса, а Максу… в тишине некомфортно и немножко боязно. Но так всегда, с кем бы Макс ни знакомился: чтобы подружиться, нужно во что-то обязательно поиграть — просто так разговориться бывает сложно, ведь не каждый встречный мальчишка такой простой и понятный, как Горох. Но вот если поиграть, то всё становится гораздо проще. Это большая редкость — если кто-то после игры окажется неприятным и неинтересным. Но даже если случится так, значит, как считает Макс, такие друзья ему точно не нужны и надо искать кого-то ещё. Конечно, Макс и сам не играет со всеми подряд — только с теми, кто ему хоть немножко нравится. А Серёжа Максу почему-то нравится: есть в нём что-то неуловимо приятное, как будто даже вызывающее доверие. — Давай поиграем? — спрашивает Макс, слегка ткнув Серёжу в плечо. Тот удивлённо поднимается с места, награждая Макса загадочной улыбкой. — Во что? Макс подскакивает с энтузиазмом, понимая, что в Серёжином случае встать со скамейки — равно молчаливо согласиться и, несильно толкнув Серёжу в бок, отпрыгивает в сторону, рассчитывая получить ответ. Если бы у него был хвост, он бы обязательно завилял им, как довольная игривая собака. Но ответа он не получает — вместо этого Серёжа лишь бросает на него недоумённый взгляд и отходит на шаг назад. Не понял, что ли? — Давай кто кого? — предлагает Макс, и, подпрыгнув с другой стороны, ещё раз трескает Серёжу по руке. Тот опять никак не реагирует, но улыбка на его лице сменяется гримаской. — В смысле… как? Зачем?.. — Серёжа хмурится и кажется растерянным, даже напряжённым. Макс начинает потихоньку закипать от его непонятливости. — Ну что неясно-то? Подраться. После чего Серёже прилетает ещё один несильный тычок в живот. Он опять отходит дальше, потирает ушибленную руку и недобро огрызается: — Эй, перестань! Я не буду. Макс ужасно любит подраться: покататься по земле, счесать локти, порычать, пару раз несильно пнуть противника и, уж конечно, предпочтительно одержать победу. В своё удовольствие, разумеется. Но Макс очень редко дерётся из настоящей, сильной злости — для него драка всегда является скорее развлечением. Они с друзьями дрались, как щенки — для стимула и тренировки. Так они проверяли рефлексы, развивали скорость и поддерживали тонус. Нежелание Серёжи подраться вызывает в Максе искреннее недоумение. Макс чувствует разочарование и… обиду? Серёжа вообще не хочет играть или не хочет играть с Максом? Может быть, дело в том, что Серёжа тощий? Но это естественно — все они в таком возрасте тощие. Правда, Макс ещё и жилистый, натренированный и выносливый. При взгляде на Серёжу подобного сказать, конечно, нельзя. У него ноги просто тонкие, как спички, с острыми коленками — и тут Макс замечает, что ссадин, свойственных для его ног, на них не видно, как не видно и шрамов. Из чего Макс быстро делает вывод, что Серёжа из тех мальчишек, для которых споткнуться и упасть — это не обычное дело, а повод заплакать. Может быть, если Макс продолжит, Серёжа не обрадуется, а разревётся и пожалуется родителям — и уж потом Максу влетит по первое число. Подумав об этом, Макс презрительно кривит губы. Для деревенских мальчишек такое поведение позорно. Серёжа смотрит на него, нахмурясь, но его большие глаза непонятного цвета не отражают испуга, как ожидает Макс — скорее, они просто передают недовольство. Но что не так? — Отстань. Я не хочу с тобой драться, — повторяет Серёжа ещё раз, после того как Макс пару минут сверлит его непонимающим, раздражённым, глубоко обиженным взглядом. — Игры у тебя какие-то… глупые. Услышав это, Макс даже неожиданно думает, что подрался бы по-настоящему — настолько велико было его расстройство. Улыбка у Серёжи натянутая, но всё равно какая-то странная — Макс раньше не видел, чтобы так менялось лицо. Он не понимает, что не так с этим мальчишкой. И не понимает, что не так с ним самим. Серёжа поворачивается к Артёму — тот смотрит на происходящее с напряжённым блеском в круглых голубых глазах, словно видит в Максе угрозу — ещё раз кидает странный взгляд на Зайца и говорит: — Ну всё, мы… пойдём. И они действительно уходят в другую часть двора, негромко переговариваясь между собой, а Макс чувствует себя… униженным? Он злится, что им пренебрегли — злится так сильно, что, не будь никого вокруг, у него бы полились злые слёзы — и про себя считает Серёжу трусом. Конечно, подружиться с таким не получится. Ну и не нужно! Макс бычится, глядя вслед двум удаляющимся фигуркам, чувствуя, что эмоции захлёстывают его и кружатся внутри, как чаинки в стеклянной кружке. Жаль только, что Макс потратил время и даже понадеялся, что в такой дружбе есть смысл. Горох трогает его за плечо, сочувствующе улыбаясь. Макс поворачивается к нему, стараясь передать всё своё негодование. — Они мне не нравятся, — отрезает он. — С такими ни во что нормально не поиграешь. Они неженки. Горох задумчиво смотрит себе под ноги — он и не соглашается, и не возражает, и Максу непонятно, что он на самом деле думает. Не просто же так Горох с этой парочкой особо не дружил раньше. — Пойдём лучше на карусель, — вместо ответа говорит Горох, и Заяц, встрепенувшись, направляется к тошнилке. — Не получилось значит не получилось. Но червячок обиды и недопонимания продолжает копошиться в душе у Макса — он, впервые за долгое время ощутивший себя ненужным, неинтересным и каким-то неправильным, ещё очень долго не забывает это ощущение.***
Серёже тринадцать, когда он узнаёт, что Кате нравится Вадим. Не то чтобы Серёжа, конечно, совсем не подозревал (девчонки плохо умеют такое скрывать), но то, что это секрет, он запоминает основательно. Особенно когда Катя говорит, что доверяет его Серёже, а своим болтливым подружкам — нет. Серёжа тайну обещает хранить клятвенно — куда лучше, чем может её хранить сама Катя. Катя в ответ несильно трескает его по плечу и говорит, что он дурак. Серёжа не спорит и довольно улыбается. Вообще, родители, когда речь заходит о первой любви, тоже очень любят улыбаться — но не довольно, а снисходительно. Как будто не верят, что это навсегда. Они постоянно повторяют, что это увлечение недолговечно и лишь у маленького-маленького процента удаётся пронести его через всю жизнь. Естественно, каждый влюблённый подросток свято верит, что заветный процент приходится именно на его парочку. Серёжа, услышав про это «нравится», конечно, не может удержаться от редких, но всё-таки постоянных подколок. Ему доставляет удовольствие смотреть, как Катя в шутку ворчит — естественно, оба знают, что она не сердится. Тем более что Серёжа достаточно умён, чтобы перебрасываться такими подколками только с глазу на глаз. Иногда Серёжа думает, каково это: жить с ощущением, что тебе кто-то сильно нравится? Конечно, Серёжа знает, что такое симпатия — но никогда эти симпатии не длились так долго, чтобы он придавал им существенное значение. А когда кто-то нравится постоянно, долго и сильно, может даже, не один месяц и не один год — как это? Тепло? Приятно? Грустно? Он говорил об этом с Катей, и ему казалось, что это что-то такое… щекотное, улыбчивое и робкое. Что-то, о чём приятно думать, что-то, что даёт чувство восторга, когда тот, кто нравится, находится рядом и разговаривает с тобой. Что-то, чего хочется ещё. Серёже представляется, что это ощущение — нечто сродни Красному Цветку в «Маугли»: красивое, горячее и… опасное? Оно манило Серёжу, но в то же время сильно пугало, потому что Серёжа знает: оно способно причинить боль. Серёже одновременно и хотелось больше всего на свете, и совсем не хотелось такое испытать на себе. В остальном лето идёт своим чередом. С Артёмом они почти каждый день — и не по одному разу — шатаются в ближайший маленький магазин, покупая всякую гадость типа дешёвых сухариков, газировки, глазированных сырков, кислых жвачек и мороженого. В какой-то момент в Артёме включается настройка здорового питания, и он говорит, что есть так много химии вредно. Слава богу, что эту настройку в нём по крайней мере раз в пару дней можно благополучно вырубить. Артём умеет есть аккуратно, и даже самое неудобное для поедания эскимо не поломается, не капнет и не покрошится на его чистую одежду. Серёжа же вывозится в мороженом обязательно — несильно, но непременно, он в своих талантах даже не сомневается. Артём при этом обязательно посмеётся над Серёжей, Серёжа — над собой, и никто не останется в обиде. Серёже вообще нравится быть смешным: ему доставляет удовольствие видеть улыбки на лицах, когда он пытается в остроумие. Но только по-хорошему смешным — смешным, потому что он так хочет, а не потому что кто-то над ним насмехается. Пока что выходит где-то пятьдесят на пятьдесят. Как-то ближе к вечеру Серёжа бесцельно сидит на любимой скамейке в одиночестве, потому что Артём ушёл на день рождения к какому-то школьному другу. Чувствует себя при этом Серёжа по меньшей мере преданным — особенно если учесть, что во дворе уже больше часа не происходит ровным счётом ничего интересного. Двор вообще практически пуст, не считая пары бабушек на скамейке у четвёртого подъезда и двух приятелей Вадима, занявших тошнилку — Серёжа никогда с ними лично не общался, но знает, что одного зовут Никита, а другого кличут Котом. Наверное, когда они дождутся Вадима, то уйдут все вместе. Серёжа, от нечего делать начавший выводить палкой узоры на сыроватой после вчерашнего дождя земле, даже упускает момент, когда во двор наведываются Заяц с Горохом. Эти тоже приходят примерно по одному сценарию: Заяц виснет на турнике, демонстрируя, что его тушка подвижная, как на шарнирах, подтягивается несколько раз, надувшись, как мыльный пузырь, а потом прыгает на тошнилку — она ему вообще нравится до какого-то неадекватного помешательства. Горох любит повисеть на турнике, но к карусели нежных чувств не питает — либо сидит на ней, когда она не крутится, либо пересаживается на ближайшую лавку, когда Заяц решает, что ему необходимо растрясти мозги. Дуэт они составляют, конечно, интересный. Горох кажется Серёже миролюбивым, но каким-то… себе на уме, что ли. Заяц же в отдельных ситуациях представляется Серёже бешеным. Это непонятно: он как будто и самый обычный, и сумасшедший одновременно — причём, никогда не знаешь, когда у него выключится один режим и включится другой. На всякий случай Серёжа предпочитает смотреть за этими переключениями только со стороны, хотя какое-то… разочарование из-за того, что с Зайцем подружиться не получится — он слишком другой, вспыльчивый, упрямый, агрессивный — осталось, несмотря на то что прошло достаточно времени. Заяц игнорирует сам факт существования Серёжи во дворе, Серёжа, в свою очередь, не обращает никакого внимания на Зайца, но на самом деле он даже не знает, как к этому относиться — ему, с одной стороны, и не нужно общаться с Зайцем, с другой — ему было бы с кем играть, если Артём уйдёт, и из-за того, что такая возможность исчезла, Серёже тоже обидно. Погрузившись в свои мысли, Серёжа сначала даже не замечает, как Вадим выскакивает из подъезда с волейбольным мячом наперевес — Серёжа реагирует, только когда захлопывается подъездная дверь — и направляется к друзьям. Вид у Вадима задумчиво-озадаченный. Оживившись при виде мяча, Серёжа следит за тем, что они будут делать. Вадим здоровается с друзьями рукопожатием — совсем как взрослый — и, заприметив Серёжу, дружелюбно поднимает руку в знак приветствия, после чего кивком головы подзывает к себе. Серёжа подрывается с места, стараясь не слишком явно демонстрировать заинтересованность — конечно, выходит у него из рук вон плохо. — Эй, Серый, покидать мяч хочешь? — спрашивает Вадим с улыбкой, но Серёжа более чем уверен: ответ он прекрасно знает — иначе бы не звал. Вадим специально не называет игру волейболом, потому что от волейбола, по его собственным словам, в ней мало что осталось. Они просто подают мяч через железную выбивалку для ковра произвольным (разве что равным) числом игроков в обеих командах: площадь всё равно не позволяет собрать полный состав. Правила при этом тоже донельзя вариативны. И только Серёжа собрался обрадоваться предстоящей игре сполна, как Вадим, набрав воздуха в лёгкие, окрикивает: — Заяц, Горох! Серёжа шлёт молчаливые сигналы Вадиму о том, что эта идея максимально плохая, а поиграть можно и двое на двое, но Вадим сигналов, очевидно, не ловит. Тогда Серёжа мечтает о том, чтобы Заяц и Горох оглохли и не откликнулись. Но они не оглохли, чёрт бы их побрал. Встрепенувшись, они подбегают к Вадиму трусцой, и Серёжа, чтобы только не смотреть на них, разглядывает Никиту и Кота. Те, если и не в восторге от идеи поиграть с мелкотой, вида не подают — кажется, они настроены максимально меланхолично. Для них это всего лишь способ скоротать время. Вообще, они достаточно… высокие, даже грузные, и Серёжа честно не представляет, каким философом нужно быть, чтобы отнестись к тому, что придётся играть с кем-то щуплым и неопытным, меланхолично, но, по всей видимости, у старших есть свои мировоззренческие особенности. — Давайте так: вы берёте к себе Гороха, а я — Зайца и Серого, — предлагает Вадим. Никита и Кот кивают, но, глядя им в глаза, Серёжа искренне сомневается, что они помнят, кто есть кто (и что им есть какая-то разница, кого из мелких отправят к ним) — и это почему-то кажется очень смешным. А вообще, Серёже совершенно понятно, почему Вадим ушёл в команду, где больше детей — видимо, он взял ответственность на себя, пытаясь сделать всем комфортнее, и это вызывает у Серёжи уважение. К тому же, Серёжа очень рад, что он сам будет в одной команде с Вадимом (хоть и старается этого не показывать). Не рад Серёжа только одному обстоятельству — и это обстоятельство сейчас переминается с ноги на ногу от нетерпения, пытаясь, видимо, унять зуд от блох в заячьем подшёрстке. Заяц на Серёжу смотрит лишь изредка, поджав губы, и весь его вид передаёт плохо скрытое пренебрежение. Серёжа, стараясь игнорировать вызванный этими взглядами дискомфорт, становится на указанное Вадимом место у символической волейбольной сетки. Игра начинается. Заяц прыгает по площадке, как умалишённый. Серёжа искренне поражается амплитуде его прыжков: вот он был с одной стороны от Вадима, а вот — уже совсем с другой. Полное впечатление, что он везде одновременно, и, если смотреть на него долго, можно словить головокружение. Причём, не всегда эти движения выверенные — иногда Зайца несёт просто потому, что несёт. Отбивает мяч он иногда тоже лишь бы отбить. Серёже в какой-то степени завидно: он пытается только тогда, когда видит в этом смысл — Заяц же носится за мячом постоянно. Серёже хочется съязвить, что смысл игры не в том, чтоб как можно чаще бить по мячу, а в том, чтобы этот мяч не бил по земле, но он усилием воли заставляет себя заткнуться. Как успел заметить Серёжа за пару лет непристального наблюдения, Заяц всегда уходил на пике — ему становилось лень ещё до того, как что-то успеет приесться или хотя бы стать понятным другому человеку. Видимо, поэтому он постоянно мельтешит туда-сюда — в противном случае вполне возможно, что он заскучает и перестанет что-то делать вообще. Усидчивость и прилежание — явно не его конёк. Вадим — совсем другое дело. У него удары хлёсткие, точные и сильные: мяч летит высоко и далеко. Он не распаляется, но при этом выглядит максимально включённым. Никита и Кот работают как хорошо слаженный дуэт, для которого Горох служит мальчиком на подхвате — и конечно, эта стратегия отражается на их очках благоприятным образом. В команде Вадима же все кто в лес, кто по дрова. В какой-то момент, видя, как скачущий туда-сюда Заяц начинает откровенно сливать игру просто из-за того, что его отбивки мажут мяч на свою же часть площадки, Серёжа, внимательно следя за ним, начинает его страховать. Это, наверное, смотрится забавно — так, словно они пара лягушек или кузнечиков. Первый прыжок совершает Заяц, за ним прыгает Серёжа. Заяц в произвольном порядке лупит мяч, а Серёжа этот мяч пытается спасти всеми правдами и неправдами. Тактика, как ни странно, срабатывает. Где-то на третий раз, когда Серёжа, подловив мяч Зайца, отправляет его по другую сторону от перекладины, Вадим уважительно говорит: — А вы классно работаете дуэтом. Серый, ты как будто его мысли читаешь. Респект! Серёжа бы, правда, в жизни не подумал, что способен читать мысли именно этого человека (если там вообще есть мысли, а не хаотичная последовательность вспышек и грохота) — а потому даже теряется, предполагая, что, оказывается, они с Зайцем могут вполне удачно работать в паре. Серёжа чувствует на себе косой взгляд, но делает вид, что Зайца не замечает. Он даже додумывает, что, скорее всего, Зайцу это слышать неприятно — как неприятно главному спортсмену класса, когда на физкультуре его ставят в пару с каким-то дохляком. Отвлёкшись от Кота, намеревающегося сделать нижнюю подачу, Серёжа видит, как к площадке, с любопытством приглядываясь, подходит Катя. Серёжа успевает махнуть ей рукой, пока Вадим отбивает мяч. Катя садится на ближайшую скамейку. Серёжа знает, что она никогда не вмешивается в игру сама, потому что считает, что не умеет, и лишь внимательно смотрит за тем, как играют ребята. Вадим, тоже заметивший её, просит остановить игру, и, прошмыгнув под веткой дерева, дружелюбно говорит: — Катёночек, отсядь чуть в сторону, пожалуйста. А то вдруг тебе мячом прилетит. Катя смотрит на него растерянно — так, как только Катёночки умеют смотреть своими голубыми глазами-прожекторами — и, подарив Вадиму мимолетную улыбку, пересаживается чуть подальше. Серёжа ухмыляется, ловя её молчаливый упрёк, но тотчас старается вернуть себе самообладание. В какой-то момент Серёжа, пытаясь отбить мяч, не рассчитывает прыжок и падает в пыль. Мяч летит через перекладину, а Серёжа — оземь. Коленкам больно, самолюбию — приятно. Серёжа подскакивает на ноги, отряхиваясь, под ободряющее улюлюканье ребят. — Круто! — подпрыгнув, вопит ему на ухо Заяц и совершенно неожиданно треплет Серёжу по голове, как будто пересмотрев футбольных матчей и… показывая таким образом восхищение? Несколько секунд Серёже кажется, что он стоит оглушённым — настолько в его голове не стыкуются картинки. Похвала Зайца не похожа на ободряющую, словно спускающуюся сверху вниз похвалу Вадима — она такая же внезапная и грохочущая, как гром средь ясного неба, как и сам Заяц. Серёжа никогда не хотел её заслужить и ничего для этого не делал — скорее уж наоборот. И слышать тёплые слова от человека, с которым ты поругался и так и не смог найти общий язык… дико, но… приятно. Заяц, улыбаясь, сразу переключается на мяч, и, похоже, ему вообще нормально со всем происходящим. Они играют ещё с полчаса, по истечении которых команда Вадима, конечно, всё-таки проигрывает, однако не с таким внушительным разрывом, как Серёжа ожидал изначально. Чувствует он себя, несмотря на это, донельзя довольным, потому что результат игры в данном случае захватывал его гораздо меньше, чем процесс. Серёже этот день западает в память надолго, и он очень надеется, что они поиграют тем же составом когда-нибудь ещё.***
Серёже четырнадцать. Он выныривает из темноты подъезда на солнечный свет под трель домофона и слетает вниз по ступенькам, с любопытством оглядываясь по сторонам, как вдруг прямо у подножия лестницы к нему выбегают Заяц и Горох. Серёжа не понял откуда — видимо, они притаились в кустах. Сам факт того, что они подбегают именно к нему, уже сильно выбивает из колеи, и Серёжа даже не успевает открыть рот, чтобы задать вопрос, как вдруг из-за спины Зайца появляется здоровая пластиковая бутылка. Дальше всё происходит быстро — Заяц замахивается, и Серёжу окатывает с ног до головы. — Ивана Купала, обливай кого попало! Серёжа, ещё никогда раньше не матерившийся вслух, чувствует, как ледяная вода бежит по спине и хлюпает в шлёпанцах, и, ошарашенно глядя себе под ноги, громко и с чувством произносит: — Блядь. Заяц — теперь, присмотревшись, Серёжа видит, что он совершенно мокрый, чёрт его подери, от кончиков пальцев до повёрнутой козырьком назад кепки (и до кончиков воображаемых заячьих усов) — считает происходящее уморительным и разве что не покатывается со смеху. Ноги у него заляпаны грязью — в недалёком прошлом намоченной пылью. Выглядит он настолько счастливым, причём, не издевательски, а именно проказливо-довольным, что Серёжа, сначала еле сдерживающийся от того, чтобы покрыть его последними словами и, желательно, придушить, на какой-то момент теряется при виде такой незамутнённой радости. Сквозь искренний смех Заяц торжествующе вопит: — Мокрый Шевель! Серёже хочется вылить на него в ответ за полторашку воды, которая досталась ему самому, весь сарказм, скопившийся в адрес Зайца за то время, что он здесь. Однако злость на этого дебила, пусть и дружелюбного, остаётся — она усиливается с дуновением ветра, из-за которого все руки и ноги Серёжи покрываются неприятными мурашками. Летний день сегодня не жаркий, и потому Серёжа сразу замерзает. — Ты откуда воду такую холодную взял, придурок? Ты вообще не соображаешь, что на улице не плюс тридцать? Заяц — скотина! — снисходительно ухмыляется: — Из колонки. Хорош ныть, ты быстро обсохнешь. Это праздник такой. Тебя что, не учили? Услышать от Зайца, что его, Серёжу Шевелева, чему-то не научили — это само по себе за гранью. Мат, судя по всему, вызывает привычку сразу: буквально только что Серёжа впервые матерился — и вот ему хочется ещё и ещё, потому что ситуация донельзя подходящая. Интересно, Заяц из тех дебилов, которые поливают из бутылок окна трамваев, или он всё-таки чуть-чуть адекватнее? Серёжа не уверен. Он почти собирается с мыслями, чтобы разразиться гневной тирадой, как вдруг раздаётся пиликанье подъездной двери, и Заяц с Горохом, как собаки, заждавшиеся хозяина, с жарким энтузиазмом поворачиваются на звук и подрываются с места. Серёжа, стоящий к дому спиной, реагирует позднее, и, как выясняется, очень зря. По подъездным ступенькам вприпрыжку, со своейственной ему лёгкостью спускается Артём в новой футболке прикольной красно-фиолетовой расцветки. Рисунок на футболке выполнен в стиле граффити. Выглядит это очень красиво, но Серёжа, предчувствуя катастрофу, присмотреться не успевает — он только окрикнуть успевает, и то совершенно бесполезно, потому что у подножия лестницы Артёма окатывают с головы до ног, как до этого — его самого. — Ивана Купала, обливай кого попало! Серёжа подбегает к подъезду, и его глазам открывается поистине роскошное зрелище: насквозь мокрый ошалевший Гаус в новой футболке, прилипшей к телу, взъерошенный, как подстреленный воробей. Чистые волосы сосульками свисают вниз — с них крупными каплями стекает вода. Ещё через несколько секунд он оправляется от шока, и голубые глаза его сверкают праведным гневом. Артём смотрит на Зайца и Гороха так, как будто сейчас он по меньшей мере их убьёт — в гневе Гаус великолепен, как Зевс, и Серёжа совсем не удивится, если он извлечёт из-за пазухи парочку молний. Это одновременно самое смешное и самое страшное, что Серёжа видел в жизни. Он смотрит, как заливается от смеха Заяц, и, вопреки любой логике, понимает, что начинает ржать сам — тихонько, но совершенно неконтролируемо. — Я вам эту бутылку в жопу сейчас засуну, — голос Артёма подрагивает от возмущения. — Вы хотя бы понимаете, что она новая? Угроза не возымела необходимого эффекта, потому что ни Заяц, ни Горох, ни даже сам Серёжа, к своему огромному стыду, ржать не перестают. И Серёжа, тщетно пытаясь себя заткнуть, действительно думает, что хуже быть не может, как вдруг Артём, истерично оглядывающий несчастную новую футболку, задирает насквозь мокрый рукав и являет миру красное, как от несильного ожога, плечо. — Она… покрасилась?.. Серёжа клянёт себя за то, что он, наверное, ужасный друг, но даже это не спасает его от начавшейся истерики. Кажется, проникшись всем комизмом ситуации, он ржёт гораздо дольше и громче, чем Заяц, эту подставу устроивший. Заяц же как будто сбежал из песни про баламута и обормота — той, что из саундтрека «Смешариков». Автор текста словно знал Зайца лично — невообразимое сходство основных черт характера. Он постепенно успокаивается, но в его глазах продолжают плясать бесенята. — Смешно тебе, да? — обвиняюще вскинув руку в Серёжину сторону, вопит Гаус. — Оборжаться можно, какая хахайка. — Это ужасно, — отсмеявшись, качает головой Серёжа и пытается придать голосу серьёзности. — А вы — конченые. Зябко поёжившись, Серёжа старается вложить в это оскорбление всю злость, на какую только способен, но, к своему собственному удивлению, он не способен ни на какую. Судя по всему, Заяц это прекрасно понимает, а потому продолжает смотреть на него, снисходительно ухмыляясь. Хотя у Серёжи есть подозрение — но только подозрение! — что даже Артём, как и Серёжа несколькими минутами ранее, не может беситься в полную силу, хотя, конечно, он явно разозлён по-настоящему — у него, так-то, есть на то причины. — Облейте лучше Вадима, раз вы такие смелые. Я посмотрю, что он с вами сделает, — продолжает ворчать Гаус, отряхивая волосы, а потом предупреждает: — Я ухожу переодеваться. Если это повторится, когда я выйду опять, можешь не сомневаться, Заяц, вам влетит. С этими словами Гаус, нарочито недобро зыркнув на всех троих, уходит домой. Надо же, самая короткая его прогулка из всех, что Серёжа помнит. Горох, тоже поёжившись, предлагает Зайцу быстро облить мальчишек из соседнего двора и, по примеру Гауса, переодеться. Но Заяц, проводив Артёма глазами и хмыкнув, игнорирует обращение и негромко говорит Серёже: — Надо же, тебе хоть что-то бывает весело, как нам. А я думал, ты полный зануда. Серёже становится обидно — как будто бы холоднее, чем было до этого. Тот случай, когда комплимент звучит как оскорбление. Неужели его и впрямь воспринимают как абсолютного зануду и маменькиного сынка, который не умеет веселиться? Наговорить бы Зайцу в ответ гадостей, чтоб он больше никогда не смел так думать, но… Нет уж, самое тупое, что можно сделать — это поддаться на провокацию и поверить сказанному. Серёжа внушает это самому себе, но неприятный осадок где-то внутри всё равно остаётся — тем более, что ему сейчас действительно было… весело. — Девчонок не вздумай поливать, — отвечает Серёжа в ответ, всё-таки проглотив обиду и упрямое желание защититься (в противном случае Заяц поймёт, что прав, а этого допускать нельзя). — Если тронешь Катю, так легко не отделаешься. Не опускайся ещё ниже. Он специально делает упор на слово «ещё», хотя ему самому от себя при этом делается тошно. Но вдруг Серёже кажется, что его ответ Зайца тоже задевает: его брови хмурятся, глаза темнеют, и он явно хочет огрызнуться, но вместо этого лишь бросает: — Больно она мне нужна. С малявками только ты носишься. И, резко развернувшись, убегает вслед за Горохом, громко хлюпая мокрыми и грязными шлёпками. Серёжа провожает их взглядом, пока они не скроются за острым углом старого гаража, и, промерзая ещё больше, чувствует непонятную тоску, смешанную с обидой, раздражением и даже сожалением — он не хотел ругаться. Но почему-то везде, где есть он и есть Заяц, нет-нет да и начнётся ссора.***
Июль — любимый месяц Макса как минимум потому, что в июле есть Ивана Купала и солнцекараул. Макс впитал эти праздники в себя с самых малых лет, каждый раз проводя их в деревне, и теперь, оставшись на лето в городе, никак не может привыкнуть к тому, что здесь к ним относятся иначе. Впрочем, это не мешает ему притащить любовь к деревенским развлечениям с собой, а потому он намеревается сманить местную детвору караулить солнце — настолько долго, насколько всем им разрешат родители. Но попытаться определённо следует. К вечеру Заяц притаскивает с собой целое ведро черешни и хвалится, что это подарок от бабушки. Он предлагает черешню всем, кого видит во дворе и более-менее знает — и многие, даже шевелевская маленькая подружка Катя, даже привередливый Гаус, охотно черпают горсти ягод из ведёрка. Заяц привык в такие моменты делиться — смысл устраивать праздник вместе, если хорошо только тебе одному? Шевелева он замечает тут же, среди его странных друзей, притаившегося на скамейке в своём привычном углу возле дерева, и, совершенно не смущаясь, подносит ведёрко к нему. Шевелеву черешни хочется, — Макс по глазам прекрасно видит, что черешня ему нравится, тем более, что она даже выглядит крупной, спелой и очень сладкой — но брать что-то у Зайца он не собирается, демонстративно мотнув головой. Гордость ему не позволяет, что ли? — Да возьми, что ты как этот, — начинает раздражаться Заяц, придвигая ведёрко ещё ближе к Шевелеву. Но тот отнекивается, делая вид, что к черешне совершенно равнодушен. Дурак. Макс уже хочет запихать ему горсть ягод насильно, но вовремя останавливается, посчитав, что поругаться из-за какой-то черешни совсем тупо — а Шевель вполне может заупрямиться до ссоры. — Ладно, как хочешь, — наконец, бросив попытки, отвечает Заяц. Ну и пусть жалеет. Вообще, Шевелев удивительно талантливо умеет делать вид, что его для Макса не существует. Закидывает ногу на ногу, скрещивает руки и сидит где-нибудь в уголке, уткнувшись в телефон или в книжку — если ему не с кем поиграть из своих, он развлекает сам себя, но никогда не обращается к Максу или к Гороху. Одевается он тоже неброско — так, что легко теряется в листве. Накрахмаленный Гаус в ярко-красной футболке рядом с ним выглядит, как неуместная пёстрая тряпка — сигнал, призывающий быка к атаке. Вообще, как Макс успел заметить, каждый из них был сам по себе — видимо, в этой изолированности от всех им было особенно легко найти общий язык, понятный только им двоим. Он бы назвал их изгоями — Заяц, всегда бывший частью больших компаний, знал толк в том, как изгои выглядят и ведут себя — но он не мог: изгоями становились те, кто хотел вписаться, но не вписывался. А Шевелев и Гаус никуда вписываться не собирались. Им как будто было совершенно нормально без большой шумной тусовки. Макс этого не понимает, а потому ему каждый раз иррационально хочется как-нибудь зацепить их, обратить на себя внимание, ляпнуть что-то — может быть, даже обидное — чтобы раздражающе равнодушный Шевелев на него посмотрел и что-то сказал. Ему, в сущности, даже всё равно, что именно — главное понимать, что Шевелев его видит, а не воспринимает как пыль под ногами. Сейчас это чувство возвращается — ощущение, что Шевель считает ниже своего достоинства брать что-то у Зайца, разговаривать с ним или веселиться. Максу от этого неприятно. Нет, не так. Макс по этой причине по-настоящему бесится и, даже понимая, что неправ, всё равно говорит резкие гадости, как тогда, на Ивана Купала. Ведь на самом-то деле он обрадовался, что Шевелев, хоть и разозлившись сначала — Макс считает, что это нормальная реакция, так на ледяную воду за шиворот реагируют почти все — всё-таки понял кайф праздника. Но выразил своё отношение Макс, конечно, через жопу, потому что радоваться открыто было бы нелепо. А в отместку он получил ещё больше пренебрежения. Слова Шевелева про девчонок — и про любимую Катю, конечно — всё ещё злили. Как будто Заяц реально собирался их мучить и доводить до слёз. Как будто он и его друзья — полные уроды. Так Шевелев считает, да? Да блин, Горох был бы первым, кто послал Зайца с такими приколами куда подальше. В деревне девчонки сами охотно обливали всех из баклажек и не обижались, если обольют их. Здесь же все какие-то занудные и злые — а его пытаются представить главным чудовищем. Этот глупый Шевель ничего не знает — а уже считает любые его развлечения плохими. Даже спустя неделю Макса всё ещё поднимает на дыбы от несправедливости. Горох, жуя черешню и плюя косточки в сторону, пытается наскоро объяснить смысл солнцекараула. — То есть просто шататься до рассвета, а потом смотреть, что будет с солнцем? — уточняет Гаус, нахмурившись. — Ну, в деревне это не совсем так, — Заяц озадаченно ерошит волосы на затылке, не зная, как передать романтический флёр деревенского солнцекараула. — Там реально нужно караулить, потому что местные мальчишки любят хулиганить, а здесь, ну, по сути, да, просто тусить до рассвета. Мордашка Гауса приобретает скептическое выражение. — Да какая разница, надо нам что-то караулить, кроме солнца, или нет? Вы что, каждый день, что ли, до утра можете проторчать на улице? Разве вам не интересно? Горох звучит так, что к нему действительно не подкопаешься, и Заяц смотрит на него с благодарностью. Гаус косится на Шевеля, тот пожимает плечами — оба они, видимо, прикола не понимают, и Заяц опять чувствует раздражение: раз в двести лет хочешь с ними по-человечески, а они как всегда. — А мне до рассвета точно не разрешат гулять, — грустно замечает Катя, опустив глаза и поджав губы. — Но, может быть, я попрошу прийти домой попозже. Удивительно, но ей идея нравится — Зайцу даже становится жалко, что она не сможет остаться на всё время, хотя он её толком никогда не замечал: не привык общаться со здешней мелкотой. Шевель и Гаус продолжают зыркать на неё, на Зайца, друг на друга, и Максу это начинает надоедать. Он уже хочет буркнуть, что не очень-то ему всего этого и хотелось, как вдруг Гаус наконец соглашается: — Давайте попробуем. Раздражение Макса улетучивается. Они принимают решение разойтись по домам, чтобы договориться с родителями и взять всё необходимое — по крайней мере, переодеться или прихватить кофту. Мама воспринимает новость о солнцекарауле без особого удивления, но, к вящему неудовольствию Макса, уговаривать её приходится гораздо дольше, чем он рассчитывал. Поужинав, накинув на плечи олимпийку и клятвенно пообещав, что завтра он помоет полы и почистит картошку, Заяц хватает из ящика стола колоду карт, запихивает её в карман вместе с мобильником и вылетает на улицу. Подождав Гороха у подъезда и вернувшись во двор к Шевелю и Гаусу, Макс пытается выстроить примерный план действий, но у него, если честно, толком ничего не выходит. Друг с другом они натурально не знают, куда себя деть, и это как-то… тупо. Да и планирование Макс всегда находил занятием скучным, так что в конечном счёте решил: будь что будет. Вчетвером они садятся на тошнилку. Макс её любит особенной любовью: иногда он специально ищет, кто бы его раскрутил как можно быстрее. Ему нравится вжимать голову в плечи, побаиваясь, что она вот-вот отлетит, нравится стискивать пальцы, удерживаясь на сидении, и вообще он получает дикий кайф от большой скорости, глядя, как привычный пейзаж перед глазами начинает мельтешить, сливаясь в серо-зелёное пятно. Каждый раз, когда крутилка останавливается, он чувствует разочарование, словно ему недодали острых ощущений — будь его воля, он бы крутился на ней долго-долго. Собственный вестибулярный аппарат кажется Максу идеальным: Заяц уверен, что его можно запускать в космос. Горох же говорит, что Заяц просто отбитый наглухо. Но, конечно, вчетвером они не раскручивают карусель сильно, отчего Зайцу становится тоскливо. Плюс ко всему, диалог совершенно не вяжется, и Макс даже успевает пожалеть о своей затее. Неожиданно Шевелев поднимается с места и уходит в сторону подъезда, ничего не сказав. Макс не одёргивает его (Максу не настолько важно), но провожает недоумённым взглядом: неужели всё-таки решил свалить и кинуть их? Проходит минут двадцать — а он так и не появляется. Может быть, ушёл ужинать, а может быть, просто ушёл. От скуки они с Горохом и Гаусом играют в слова, лениво крутя тошнилку то в одну, то в другую сторону. Выигрывает, разумеется, Гаус — кто бы сомневался! — хотя Горох не сдаётся до последнего. Затем, утомившись от карусели, они уходят к лавкам у второго подъезда — туда, где растёт любимый шевелевский клён. Здесь, накатавшись на велосипеде, к ним присоединяется Катя. В основном она переговаривается с Гаусом, называя его Тёмой, а иногда они с чего-то вместе смеются. К Максу она обращается редко — и это не удивительно. Так наступает закат. Небо над девятиэтажкой становится розовым. От вечерней листвы пахнет свежестью, даже сыростью. В затенённом дворе уже тянет сумеречной прохладой, и Макс, дышащий полной грудью, успевает сполна насладиться этим приятным, сладким запахом лета. Постепенно темнеет. В небе носятся и пронзительно кричат стрижи: они словно дразнятся — иногда слетают так низко, что Максу хочется прыгнуть, чтобы их поймать и сгрести нескольких разом в охапку. Пальцы ног в сланцах немножко мёрзнут, но это не важно — это так, как будто он только что пробежался по росистой траве в деревне. Это хорошо. Заяц уже думает достать из кармана колоду карт и взвешивает, хорошо ли, если он предложит поиграть с ними Кате (и не прилетит ли ему за это по шапке от старших), как вдруг раздаётся хлопок подъездной двери. Шевелев возвращается, сжимая в руке гитару, и Заяц замирает в удивлении: он никогда у Серёжи гитары не замечал, хотя, наверное, должен был — тот же наверняка носил её с собой в чехле на спине, если ходил на занятия. Но у Макса в голове лишь белый шум: видимо, летом такого не происходило, а в другие времена года Макс был слишком занят собой. Но летом Серёжа не выносил её во двор точно. И никогда-никогда, никому-никому просто так не играл. Он садится на скамейку к своим, между Катей и Гаусом, делая вид, словно нет такого, будто все вокруг глазеют только на него. А между тем, так и происходит. Даже Вадим, пинающий мяч вдалеке с кем-то из старших, удивлённо отвлекается от игры и выкрикивает: — Откуда гитара, Шевель? Твоя? У Шевелева словно срабатывает безусловный рефлекс на кумира — голова разом поворачивается к Вадиму, а на губах появляется лёгкая, то ли смущённая, а то ли горделивая улыбка. — Моя. Вадим поднимает вверх большой палец. — Что не выносил раньше? Круто же! Шевелев неопределенно ведёт плечом, но улыбаться не перестаёт. У него на щеках ямочки — Макс понимает это только сейчас. Раньше ему было невдомёк, что же всё-таки есть такое необычное в шевелевской улыбке. — Но пою я не очень, — предупреждает Шевелев, за что получает тычок локтем под бок от Гауса. — Неправда. Шевелев ухмыляется ещё сильнее. Макс удивляется: для него всё происходящее в новинку, потому что так, все вместе, они не сидели никогда — да и вряд ли бы это случилось в какой-то другой ситуации. — Я к тому, что лучше подпевайте. Он играет плавно, почти осторожно, а поёт негромко, но… как-то завораживающе. Макс сидит, словно под гипнозом, смотрит на то, как чужие пальцы скользят по струнам, и, кажется, и не думает, и очень много думает одновременно. Понимает, что, оказывается, гитара — это очень классно, почти так же классно, как скейтборд, а ещё лучше — уметь на ней играть. И Шевелев очень хорошо умеет — так, что все они сидят тихо, как мыши, вслушиваясь в его игру, и даже поют так, словно он их заговорил. Краем глаза Макс замечает, что Вадим и его приятель, зажавший под мышкой мяч — Заяц припоминает, что его, кажется, зовут Коля — медленно подходят к ним. Вадим опускает одну руку на плечо Шевелева, вторую — на плечо Кати, и, улыбаясь, начинает подпевать. Это выглядит… мило. Вообще, то, как все они смотрятся вместе: взрослый, высокий Вадим, декоративный, как бабочка, и умный Гаус, маленькая и юркая Катя, сейчас смущённая, а по центру — Шевель, держащий в руках гитару и сегодня, кажется, ставший их волшебником. И впервые в жизни Макс чувствует, что это он является лишним в какой-то среде — ему всегда нравилось быть заводилой, крутиться в разных компаниях и смотреть, у кого и как что устроено. Но сейчас у него вдруг появляется ощущение, что он похожих компаний ещё никогда не видел — они вообще… не такие, не обычные, не сбитые так, как Макс привык. А всё-таки какие-то… по-своему — почти по-чужому для Макса — приятные друг с другом. Горох несильно бодает его головой в плечо — и Максу становится легче, когда он вспоминает, что не один. И детское чувство страха одиночества и даже… зависти?.. немного заминается в его груди. Шевелев откладывает гитару в сторону, когда совсем темнеет. В мокрой траве стрекочут сверчки. Вадим, потрепав Шевеля по голове, хвалит его и говорит, что такой талант забрасывать нельзя. Тот в ответ лишь отшучивается. — Вообще-то, уже довольно поздно. Кать, а тебе домой не пора, или тебя тоже отпустили на ночь? — интересуется Вадим. Та испуганно поднимает голову, смотрит на горящие окна — видимо, той квартиры, где живёт — и подскакивает с места, быстро со всеми распрощавшись. Вадим и Коля тоже расходятся, и ребята остаются коротать ночь вчетвером. Смирившись с тем, что разглядеть карты в ночной темноте не выйдет, они принимаются рассказывать страшилки — так, как это делается в мультиках или в лагере: подсветив себе лицо фонариком, предусмотрительно захваченным Горохом из дома. Иногда из страшных истории делаются смешными: например, если сам Макс забывает подробности и, спутав истории, городит какой-то бред, что тотчас же подмечается другими, или если Гаус рассказывает ну совсем нереалистичную околесицу, но чаще — если Шевелев вдруг вбросит в чужой рассказ какую-то весёлую деталь. Тогда они смеются все вместе, но как можно тише, чтобы не разбудить жителей первых этажей. Действительно страшно, правда, становится, только если кто-то в этот момент идёт через двор: это могут быть парочки подростков, одинокие молодые люди — чаще всего, курящие — или просто хмурого вида мужики (они пугают сильнее всего). Тогда все четверо затихают и, нахохлившись, настороженно провожают чужаков взглядами. — Мы как из рассказа «Бежин луг», — вдруг замечает Гаус, повертев в руках фонарик. — Надеюсь, через год из нас никто не умрёт, — фыркает Горох, а Заяц пытается смутно припомнить суть: там тоже было что-то про то, как мальчишки рассказывают друг другу истории. Учительница литературы всё время делала акцент на том, какие эти мальчишки разные, а Заяц ждал, чтоб это поскорее закончилось. Потом небо светлеет, а Горох начинает немного клевать носом — он широко зевает и трясёт головой, чтобы прогнать сонливость. Когда всё вокруг становится серо-голубым, Макс всё-таки вытаскивает карты, и они, с трудом подавляя частые зевки и смаргивая чёрные точки, пляшущие перед глазами, начинают играть. Мама всегда запрещала Максу играть в азартные игры на деньги, потому он даже не предлагает чего-то подобного — игра нужна, лишь чтобы скоротать время. Можно, конечно, играть на желания, но единственное очевидное желание, которое есть у всех — это лечь спать. К тому же, никакого стыда от выполнения самых глупых заданий не будет — двор-то совсем пустой, а откладывать реализацию желания до наступления следующего вечера, как кажется Зайцу, сейчас не имеет никакого смысла. — Я опять выиграл самым первым, — гордо заявляет Гаус после третьего кона. Горох равнодушно поводит плечом, а сам Заяц, оставшийся в этот раз в дураках, негодующе хмурит брови. — Да ты мухлюешь сто процентов. Пользуешься тем, что все хотят спать и невнимательные. Ты себя видел вообще? — иронично интересуется Шевелев. — Будь я бодрым, раскусил бы все твои фокусы. Гаус начинает картинно возмущаться, и неизвестно, сколько бы ещё длился спор, если бы в один момент яркий солнечный луч не упал на Максово лицо. — Оно достаточно поднялось! — торжествующе объявляет Заяц и, не забыв про пустое ведро, подскакивает с места. Чтобы ничто не мешало обзору, они взбегают на пригорок, куда из двора уходит асфальтированная дорога, и, взобравшись на самый верх, синхронно пялятся на солнце. Так проходит минут пятнадцать — они отводят глаза, жмурятся, моргают, озадаченно переговариваются, а потом Макс вдруг видит, что всё началось. Солнце, светло-жёлтое, совсем ещё молоденькое утром, играет — так, словно на него направили огромное зеркало, отражающее его же свет. Когда Макс был совсем маленьким, он был уверен, что солнце рождается каждый день: утром оно светлое и маленькое, как ребёнок, днём — большое и яркое, как взрослый, а вечером — красивое, но старенькое и из-за этого грустное, как бабушка. Сейчас же Макс подставляет лицо тёплым рассветным лучам и, зажмурившись, довольно улыбается, чувствуя, как волосы щекочет лёгкий утренний ветер — это его непреложный ритуал, который он повторяет всегда, если дожидается рассвета на солнцекараул. На улице тихо-тихо — не так прозрачно-тихо, как в деревне, тишина в которой к этому времени разрезается только криками петухов — а так, как бывает только в спящем городе. Это разная тишина, но везде по-своему уютная. Макс открывает глаза и, встряхнувшись, говорит: — Теперь можно идти спать. Ребята, столпившиеся рядом и глазеющие на солнце до боли в глазах, кажется, совсем не понимают, чему он радуется, чего они с таким упрямством ждали всю ночь и почему нужно уходить, толком ничего не увидев. — То есть это… всё, что ли? — тянет Горох недоверчиво и достаточно разочарованно. — А ты думал, оно перед тобой жонглировать будет? — хихикает Гаус, после чего сонно потирает глаза. Заяц хмыкает. — Всё. — И мы ради этого столько ждали? Кажется, Горох всё ещё поражён — в порыве негодования его лицо даже становится бодрее, словно это не он только что зевал так, что в его рот легко мог поместиться летящий стриж. — Думаю, самое главное в этом празднике — это и есть ждать. Шевелев говорит это со снисходительной улыбкой на лице, сжимая в руке гитару, и вид у него, как ни странно, достаточно мирный. Заяц кивает, улыбнувшись, после чего они разворачиваются обратно, топая отяжелевшими после бессонной ночи ногами по старому серому асфальту. Утреннее солнце золотит макушку Гороха и путается в волосах давно не стриженного Гауса. Макс специально чуть притормаживает, чтобы сравняться с отстающим Шевелевым, и негромко, как бы нехотя отмечает: — Круто играешь. Было прикольно. Шевелев, чуть нахмурясь, бормочет «спасибо». Макс выуживает с самого дна ведра горсть крупных ягод — он сохранил чуть-чуть специально — и выгружает растерявшемуся Серёже в руку. Теперь тому не остаётся ничего, кроме как с неловкой благодарностью принять угощение. Макс уходит, чувствуя, как затылок ему греет восходящее солнце.***
Когда Серёже пятнадцать, становится поганее некуда. Её зовут Настя — и именно с неё, как кажется Серёже, начинается самая паскудная полоса в его жизни. Настя — девушка Артёма. Когда Артём говорит об этом впервые, Серёжа думает, что он ослышался. Но Артём совершенно серьёзен, и до Серёжи медленно начинает доходить, что все эти переписки, ухмылки Гауса, его волнение и постоянная отвлечённость на что-то ещё, когда Серёжа с ним разговаривал, были не случайны. И Серёжа осознаёт, что именно с этого момента как раньше уже никогда не будет, хотя как раз от Артёма он такого предательства совсем не ожидал. Потому что эта глупость… эти… отношения пролезли в Серёжину повседневную жизнь, схватили Гауса за ручку и увели далеко-далеко, оставив Серёжу без самого близкого друга. Его впервые настолько остро заставили почувствовать себя неполноценным, ткнули носом в то, что настало время, когда правильно — вот так, ходить с кем-то за руку, целоваться, флиртовать, выглядя при этом совершенно по-идиотски, и трепать друг другу нервы. А у Серёжи всего этого нет — он даже не может себя в этом представить. А значит, с ним что-то не так. — Настя, знакомься, это Серёжа, мой лучший друг. Серёж, а это Настя — моя девушка. Возможно, Гаус существовал последние несколько месяцев именно для того, чтобы сказать «моя девушка» и раздуться, как индюк. Серёжа клянёт себя за такие мысли, потому что чужую влюблённость обзывать неправильно, но у него не выходит иначе. Она — накрашенная, красивая, аккуратная, выглядит старше своих лет — дружелюбно улыбается Серёже при знакомстве, пока сам Серёжа вообще не понимает, на кой чёрт Артём их познакомил. То, как она сцепила при этом руку Артёма, нервирует Серёжу дополнительно. Июль холодный и дождливый, и Серёжа, кутающийся в олимпийку, испытывает целую гамму противоречивых, горчащих, совершенно не красящих его чувств, глядя на то, как Артём приобнимает Настю со спины, пытаясь согреть. Что самое смешное — так это то, что Артём умудряется говорить с ним так, словно всего этого не происходит. Его голос спокойный, заинтересованный, и Серёжу он явно слышит, периодически подключая его в обсуждение. Но при этом Серёжа всё равно совершенно не понимает, зачем он — ни рядом с ними сейчас, ни вообще. Ему хочется исчезнуть не только из этого места, но так, чтобы и вовсе перестать материально существовать. Правда, перед этим почему-то хочется толкнуть Гауса в грудь, полить его последними словами и сказать, чтобы больше никогда так не делал — не заставлял друга чувствовать себя идиотом, стоя рядом, как истукан, и глядя, как они сюсюкаются. Артёму же, блин, от этой прогулки как будто нужно и рыбку съесть, и в джинсы влезть — но только так не получится: если жрёшь банками жирную кильку в томате, надо думать о последствиях. Серёжа, на самом деле, предполагает, что Артём этого в моменте просто не понимает — это надо на себе прочувствовать, чтоб соображать. Но от непонимания Артёма — умного, мать его дери, очень проницательного Гауса — послать его хочется не меньше. А ещё забавно, что Серёжа прекрасно понимает: Настя просто так не уйдёт, ведь её положено проводить, в конце концов, а Гаус-то — тот ещё джентльмен. Поэтому Серёжа, помявшись рядом с ними час, унизившись до запредельных величин и пару раз практически психанув, сливается первым. — Было приятно познакомиться, Настя. Артём… потом спишемся. Естественно, никакого желания списываться у него нет, и он, зябко поёжившись, возвращается в свой двор. Холодная дождевая капля, сорвавшаяся с листа, попадает Серёже аккурат за шиворот, и он вздрагивает всем телом. Кроссовки намокли и запачкались в жирной грязи, и от этого становится ещё противнее — кажется, что всему ему холодно, зябко, противно, сыро и в высшей степени погано. Он хочет сесть на любимое место, оставшись наедине с тяжёлыми мыслями, посмотреть по сторонам, погрустить и переварить своё состояние. Но вдруг, уже почти вплотную подойдя к американскому клёну и скамейке, он замечает за свежими ветками разрастающегося дерева их. Парень и девушка, которых Серёжа раньше никогда не видел, постарше его самого, может быть, на год или два, жадно целуются, скрывшись за густой кроной. Отпрянув назад от неожиданности и неловкости, Серёжа быстро мажет взглядом по парочке и чувствует себя прокажённым. Чужие объятья, поцелуи и сцепленные руки воспринимаются болезненно. Непрошенная картинка стоит перед глазами, даже когда Серёжа, перейдя на быстрый шаг, оставляет родной двор далеко позади. И сначала Серёжу злит, что они просто не могут свалить от его любимого места подальше — так ещё и демонстрируют свои отношения напоказ (даже если они фактически ничего ему не показывали, ведь он сам на них набрёл), что вообще, как считает Серёжа, пошло и неискренне. Мало ему было чёртова Гауса с его подружкой. Но потом ему начинает казаться, что он даже немного… завидует? Потому что ему вообще сложно представить, чтобы кто-то хотел… встречаться с ним? Или его целовать… А ещё… На улице так промозгло, а на душе — так паршиво, что Серёжа бы, несмотря на то что не любит вторжений в личное пространство, правда хотел бы, чтобы его обняли и согрели. А он мог бы сделать то же самое взамен. Хотя на самом деле всё это глупости. Серёже просто навязали, что так должно быть — о да, он уверен. Как только началась эта глупая подростковая пора, все как с ума посходили. А сами поголовно ведут себя как дураки и ничего не знают. Это просто фикция — видимость, что они такие взрослые и умеют строить отношения. А как посмотришь — не умеют они ничерта, так ещё и ведут себя как свиньи, когда ставят друзей в неловкое положение или сосутся у всех на виду. Дешёвая показуха и самоутверждение. Никаких настоящих чувств. Так и какой тогда смысл? Да, в действительности Серёже такого совсем-совсем не хочется — это вообще не про него, все телячьи нежности. Ему всё это навязали, не более того. Но всё-таки… Серёжа прикусывает губу, понуро опустив голову. Неужели же он совсем-совсем такого не заслуживает? Потому что некрасивый, тощий, несуразный. И нерешительный. Никому он такой нахрен не нужен — и его бесит, что он, против воли, начинает так сильно на этом зацикливаться вместо того, чтобы принять как данность. Собственное отражение в луже хочется как следует отпинать. Серёжа неожиданно думает о Зайце — уж тот бы отпинал его с большим удовольствием — причём, даже не со злости, а просто ради забавы. Жаль, что его нет поблизости. Серёжин нос от пары ударов точно не стал бы ещё хуже. Заяц, кстати, неопрятный, но даже при этом внешность у него… нормальная. Серёже кажется, что Заяц из тех, кто в школе непременно носит рубашку навыпуск, и учителя постоянно ругаются на него, заставляя заправить её в брюки. Выглядит он при этом, конечно, смертельно разнузданно — особенно с как зря уложенными на голове волосами. Серёжа, сам толком не зная зачем, несколько секунд представляет эту картинку, мысленно поражаясь, что получившийся образ не отталкивает. Он совсем не отвратительный — наоборот, в нём даже есть что-то симпатичное. Воображаемый Заяц смотрит серьёзно, как будто осуждая, и именно сбивающая с толку серьёзность в глубоких карих глазах — он ещё и помнит, какого они цвета! — заставляет Серёжу свою точку зрения пересмотреть. Серёжа трясёт головой, нахмурившись и не понимая, что на него нашло. Хорошо, что они с Зайцем учатся в разных школах и он этого никогда не увидит. Да это сейчас и не важно — важно то, что Зайцу дано выглядеть приятно, даже если он выглядит как оболтус. А Серёже — не дано. Взрослые любят говорить, что подросткам нелегко, и утверждают, что потом, когда тело сформируется окончательно, они больше не будут казаться себе такими неправильными. Это звучит если не лицемерно, то по крайней мере до противного снисходительно, как и всё, блин, от взрослых. Серёжа не верит: красивые люди, как он сам считает, красивы в любом возрасте. Даже если они ещё не набрали массу и не обзавелись складными пропорциями. Катя, например, всегда была красавицей. И Вадим был красивым столько, сколько Серёжа его помнит. И Артём. И даже чёртов Заяц — он же действительно очень симпатичный и таким и был. А Серёжа — нет. Он сплошная нелепость и всегда ей будет. Гадкий утёнок, чтобы в конце стать взрослым, красивым лебедем, всё-таки был лебедем изначально — на самом деле он никогда не был стрёмной уткой, даже несмотря на то что считал себя таковой. А вот настоящей стрёмной утке, являющейся и уткой, и стрёмной по определению, лебедем никогда не стать. Чудеса биологии и несправедливости жизни. Серёжа, чтобы как-то отвлечься, ещё долго ходит туда-сюда. Однако тоска никуда не исчезает, и Серёжа — сегодня какой-то особенно голодный до тепла — лишь прячет руки поглубже в карманы и, сделав последний круг в надежде, что злосчастная парочка ушла и больше не попадётся ему на глаза, направляется к дому.***
Эй, скейтер! Мальчик — летний вечер, укради меня навечно в свой заброшенный скейтпарк. Макс выпустился из школы и теперь отдыхал во всю катушку. Он успел сполна наслушаться, что уходить после девятого не круто, что так делают только двоечники и совсем дурачки (а он, вроде, пал в глазах окружения не настолько низко), но для себя Макс понимает: сходить с ума по экзаменам в одиннадцатом и тратить кучу родительских денег на репетиторов — а они, очевидно, понадобятся — в его планы не входит. Поэтому он решает прекратить сейчас. Выпускаться оказывается не больно — даже практически не грустно, ведь в какой-то момент Макс начал понимать, что жизнь — это просто цепочка зданий, которые ты покидаешь. И сначала это будет детский сад, потом школа, а потом техникум, вуз или ещё какое-то учебное заведение, после чего последует бесконечная вереница рабочих мест. Если убиваться в полную силу по каждому, не хватит никаких нервов. Макс, страдавший из-за переезда, повторять этот опыт не хочет, поэтому воспитывает в себе равнодушие к местам настолько успешно, насколько может. А параллельно подавляет страх перед неизвестностью, поселившийся в нём при понимании, что теперь он должен поступить куда-то ещё. Отец утверждает, что самым оптимальным вариантом станет местный машиностроительный колледж, а Макс, достаточно гибкий в семье, не считает нужным спорить. Он соглашается подать документы и отложить волнения об учёбе до сентября, чтобы впоследствии быстро их перебороть. А лето — это время свободы, а не страданий из-за глупостей. Иногда Макс, чтобы унять невесть откуда взявшиеся тревожные мысли, садится на лавку и молча начинает разглядывать вечерние облака, как когда-то делал в деревне. Они бывают пушистые, контурные, похожие на каких-то мифических существ, — и они с Горохом даже могут погадать, на каких — а бывает, что они самые обычные, кучевые или перистые, подсвеченные солнцем снизу. Чтобы успокоиться, Макс находит глазами самое красивое и пухлое облако и думает о том, как было бы классно его обнять. Почему-то, когда он представляет, как стискивает огромное, массивное, мягкое (он убеждён, что мягкое) облако в руках на манер здоровой перьевой подушки, волнение утихает. На день рождения родители дарят Максу скейтборд, и он, вне себя от радости, сразу же пробует кататься. Разбивает коленки, счёсывает локти, но с усилившимся энтузиазмом идёт на асфальтированную горку рядом с девятиэтажкой, чтобы получить кайф от скорости. Чувствует он себя при этом чрезмерно важным, взрослым и крутым. Никому, конечно, он этого прямо не говорит, но от гордости дуется так, что слова излишни. — Ты сейчас лопнешь, реально, — смеётся Горох, наблюдая за тем, как Заяц носит скейт под мышкой. — Не завидуй, — пофигистично отмахивается Макс, впрочем, стараясь сделать лицо попроще. — На твоём месте я бы ещё повыше задрал подбородок, — подсказывает Горох, — а то есть шанс, что ты действительно увидишь что-то у себя под ногами. Заяц несильно пихает его в бок, улыбаясь. — Ты что, правил не знаешь, что ли? Кто выше себя несёт, тот круче. Горох поправляет съехавшую набок кепку Макса. — Не думаю, что там имелось в виду, что высоко себя нести — это смотреть исключительно на свой нос. Хотя если так, то равных тебе нет. Макс опускает скейт на землю, машинально прокатив его ногой вперёд-назад. — Ну типа… ноги должны быть шире, подбородок выше, руки сложены. Это самая топовая поза для фотки. — Ну с ногами явно проблем нет, — вдруг раздаётся голос у Макса за спиной, и, развернувшись, он видит Шевелева с двумя пакетами из продуктового. — Они в свободном положении достают от первого до третьего подъезда. Он говорит это тихо, со спокойной усмешкой, словно и не Максу даже, а самому себе — разгоняет что-то в голове. Горох рядом смеётся: — Это уж точно. Макс, не понимающий, поддержать ли шутку или огрызнуться, от неожиданности думает слишком долго — Шевелев, напустив на себя равнодушный вид, уже успевает направиться к своему подъезду. Бросать ему что-то вслед глупо, хотя очень уж хочется. Горох, наблюдая за его взглядом, спрашивает: — Всё нормально? Макс удивляется: — А что? — Да мало ли, у вас… раз на раз не приходится. Неровно как-то. Иногда нормально, а иногда и как будто сцепитесь. Бывает, что это прямо в один день. Макс закатывает глаза, а потом саркастически хохочет: — Сцепимся? С Шевелем? Да он в жизни ни с кем не сцепится — ни со злости, ни по приколу. Не по нему это. Макс о своём пренебрежении к Шевелеву с Горохом особенно никогда не разговаривал — он и не считал, что такое отношение есть. Какое-то раздражение временами, конечно, даёт о себе знать, но в целом-то… ну ведь всё равно ему абсолютно: получится нормально поговорить — хорошо, не получится — ну и чёрт с ним. Но почему-то Максу кажется, что Горох его словам не поверит. Горох пожимает плечами: — Я говорю то, что иногда вижу. Странно у вас как-то получается… вернее, не получается. Но тоже странно. Макс машет рукой, не желая продолжать этот разговор — он будит в нём какие-то совершенно непонятные эмоции. — Забей. Нашёл чем заморачиваться. Слава богу, не похоже, что для Гороха эта тема является животрепещущей, и он, легко переключившись, предлагает пойти в магазин за мороженым.***
I know a boy Who's never tried to settle down. He wears his loneliness just like a crown But when he smiles all the kings will bow down, down, down.
Когда Серёже шестнадцать, его настигает странное спокойствие. Он много зависает в интернете, слушает музыку, играет на гитаре и, как ему кажется, переборов основные злоключения подросткового периода, больше становится похожим на адекватного человека. Жить, когда голос уже сломался, а тело перестало каждый день выдавать какие-то новые ублюдские обновления, сбросив приятные глазу заводские настройки, не в пример лучше, чем два года до этого. По крайней мере, воспринимать себя стало чуточку проще. Серёже забавно, что теперь для кого-то из дворовой мелкоты уже они с Артёмом старшие. Конечно, своими правами в этой связи они не злоупотребляют, но осознавать это в какой-то степени льстит самомнению. Правда, оставались проблемы, которым Серёжа решений не находил — или не хотел искать, чёрт его разберёшь. От вопросов родственников, когда он найдёт себе «девочку» и нравится ли ему кто-то («Ну что? Совсем-совсем нет? Такого быть не может!»), хочется взвыть. Серёжа ершится — хотя он не любит ругаться — и старается игнорировать это. Но он не всесилен, и оживлённый ажиотаж вокруг этой темы неслабо действует на нервы. Иногда Серёжа слушает рассказы других парней и думает, что в какой-то момент он стал существенно отставать от жизни, а из-за этого — стыдиться и чувствовать себя неправильным. Впрочем, порой он был убеждён, что рассказы некоторых являлись, в сущности, россказнями. Постепенно он нашёл средство, чтобы отбиваться от проскальзывающих насмешек — шутки. Никому не удастся зацепить его, Серёжу Шевелева, если он ответит обидчику снисходительной улыбкой и колкостью. А генерировать колкости Серёжа умел. Он выставлял их перед собой вместо щита, и мало кто умел забраться под щит — недостаточно точными были оппоненты. Ему хочется довести этот навык до совершенства, чтобы стать неуязвимым, но сожаление, что на самом деле, даже если он сможет отшутиться, сказанные слова ранят его, неприятно опускает с небес на землю. Ведь Серёжа хотел бы не только отбивать нападки — он хотел бы, чтобы они не заставляли его ничего чувствовать. Однако лето вдали от одноклассников влияет на него благоприятно: во дворе всегда было уютнее, безопаснее и веселее, даже несмотря на то что такие персонажи, как Заяц, время от времени вносили в эту размеренную жизнь сумбур. И всё происходит ровно, достаточно хорошо, пока в один августовский вечер Катя не бросается к нему, только вышедшему из подъезда, через весь двор — Серёжа замечает, что её глаза блестят. — Вадим… приходил во двор с девушкой. Катя обнимает его и горько плачет. Она утыкается Серёже в грудь, пряча лицо и громко всхлипывая, и он чувствует, как ткань футболки становится мокрой от слёз. Серёжа даже не знает, как реагировать — у него в горле стоит холодный ком. Непонятно, что нужно сказать и как поступить, чтобы это прекратилось — ему очень хочется помочь, и он клянёт себя за то, что совсем не знает как. Серёжа много раз видел девчачьи слёзы раньше. Каждый раз они вызывали у него сильное чувство неловкости, иногда даже — раздражения, если он не понимал повода, но чаще — просто беспомощной жалости. Сейчас же к жалости добавляется глубокая личная боль, потому что, к своему собственному удивлению, Серёжа понимает, что смотреть на Катины слёзы невыносимо. Она почти никогда не плакала при нём, если не считать совсем раннее детство, когда и сам Серёжа мог зареветь. Она не рыдала, как другие девочки, если падала с велосипеда и счёсывала коленки и локти, не плакала, когда её дразнили мелкие мальчишки, не показывала расстройства из-за плохих отметок. Но если Катя плачет, значит, ей совсем плохо — и это пугало Серёжу сильнее всего. Он нелепо гладит её по голове, но ему кажется, что делает он это неумело, даже кандово. Через несколько минут Катя отстраняется. Всегда ясные глаза-бриллианты блестят от слёз, а смотреть на то, как они покраснели, Серёже тяжело. — Даже если ты любишь человека сильнее, чем может кто-то ещё, это совсем не значит, что тебя за такое полюбят взамен. Она говорит это глухо, почти безэмоционально, как данность — и тут же сжимает губы в тонкую линию, словно уже жалеет, что сказала. Серёжа молчит, понимая жестокую бескомпромиссность этих слов. На самом деле, как ты ни разбивайся, как ни заботься, сколько внимания ни уделяй, но человеку, которому на тебя до лампочки, так и будет на тебя до лампочки. Чувства работают не так. Серёжа вообще не знает, как они работают — но он практически убедил себя в том, что совсем не хочет этого узнавать: уж в его случае это наверняка сулит одни страдания. Ведь даже у приятных, красивых людей ничего не получается. Катя, например, очень хорошая. Вадим хороший. Но оказывается, этого мало. Оказывается, даже так случаются неприятные, болезненные ситуации. И оказывается, что такие ситуации гораздо хуже и тяжелее, чем если бы кто-то из них и впрямь был последней скотиной. Если бы кого-то из них можно было безоговорочно обвинить. — Ждать, что это изменится, бесполезно и глупо. Катя ещё раз шмыгает носом, а потом, замечая, что другие завсегдатаи двора смотрят в её сторону и переговариваются (они стараются делать вид, что это не так, но всё очевидно), резко отворачивается и быстрым шагом уходит к своему подъезду, сбивчиво пробормотав Серёже благодарности. Он несколько минут лишь тупо смотрит ей вслед. Серёже кажется, что чужие взгляды прожигают его спину. Катя, конечно, достойна того, чтобы её любили: она красивая, аккуратная, изящная… Умная и очень милая в общении. Она с характером, а с мальчиками совсем не ведёт себя как дурочка — так, как делают многие девчонки в попытках кокетничать. Она заслуживает большего, чем быть проигнорированной — Серёжа в этом больше чем убеждён. На душе становится некомфортно — в особенности потому, что Серёжа ничего не может сделать. В общем-то, не он один — здесь никто и ничего исправить не способен. Это-то и есть самое противное. Ещё через двадцать минут раздаётся надсадное пиликанье подъездной двери, и двор хищно замирает: Серёжа видит Вадима, а Вадим — то сочувствующие, то осуждающие взгляды. Его останавливают, ехидно улыбаются, хлопают по плечу. Серёжа наблюдает, как вытягивается лицо Вадима, и становится совсем тошно. Лучше бы никто и ни во что не лез, но мир не без добрых людей. Серёжа понимает: это лишь вопрос нескольких минут, когда Вадим подойдёт к нему. И Вадим подходит, садится рядом и пару минут просто молчит, не зная, с чего начать. Мрачный, съёжившийся, нахмуренный — таким Серёже доводилось видеть его нечасто. Вроде бы, в таких ситуациях положено курить. Но Серёжа не курит, а Вадим, вроде как, за зож. — Как так? — наконец, на выдохе произносит Вадим, уставившись перед собой. Вадим всё уже знает — значит, Серёжа совсем не подставит Катю, если поговорит с ним прямо. Ну… наверное. Серёжа неопределённо бросает в ответ: — Бывает. Сам знаешь… такое не контролируется. На самом деле Серёже совсем не хочется об этом говорить, не хочется здесь находиться и искренне бы не хотелось об этом знать. Но всё сложилось не так. Вадим прячет лицо в ладонях и тяжело вздыхает. — Как же я погано себя чувствую, Серый. Я, вроде, и не виноват ни в чём, но мне так стыдно, что я сделал ей больно — а она ведь отличная девчонка. Совсем маленькой её помню. Я бы любому, из-за кого она плачет, морду набил. Кто же знал, что так получится. Что она всерьёз… Серёжа криво усмехается — не с издёвкой, а просто потому что ощущает всю безнадёжность ситуации. — И, вроде, с Анькой — ну, девушкой моей — всё серьёзно. И я счастливый, когда с ней. Но из-за того, что случилось с Катей, мне прям хреново. Надо с ней поговорить, да? А то что я как трусливый мудак… Серёжа хмурится. Почему, правда, всё не может быть проще? Почему Катя любит Вадима, а Вадим Катю — нет? И, более того, она же наверняка понимала, что это так — на протяжении стольких лет можно было, наверное, осознать. Вряд ли же она всерьёз рассчитывала, что он действительно в неё влюбится… Хотя Серёжа, конечно, был бы рад такому развитию событий — но не удивился, понимая, что этого не случится. Внезапно он понимает, что рассуждает цинично. Так нельзя. Это же чужие чувства, а Серёжа, никогда по-настоящему не испытывавший своих, не имеет права на такие мысли. Он слишком тщательно начал готовить себя к тому, что ничто, связанное с отношениями, ему точно не светит — и стал по этой причине жестоким. Тем более, девчонки умеют влюбляться так, чтобы вообще ничего в этой жизни больше не видеть — так ему как-то сказала мама. Им необходимо это пережить и выстрадать, чтобы наконец перешагнуть. Серёжа качает головой, обращаясь к Вадиму: — Думаю, сейчас не лучшее время. Катя погрустит, конечно, но потом это пройдёт. Ясно, что она бы хотела, чтоб ты бросил свою девушку и прибежал к ней, но ведь так не бывает, да? Неприятно. Но придётся с этим смириться. Хотя мне очень жалко, что всё так. Как же странно давать советы своим кумирам. Серёжа думал, что это вызовет в нём гордость за себя, раз он даже Вадиму может что-то подсказать — но на деле приносит лишь необъяснимую грусть и горчащее разочарование. — Не бывает, — тупо повторяет Вадим, уперев взгляд в землю. Серёжа смотрит на Вадима, и почему-то основная мысль, которая мелькает в его голове, связана с тем, что образ Вадима треснул. Оказывается, он не идеален. Он тоже может ошибаться и поступать не так, как поступали бы благородные рыцари из сказок. Это лишь фантазия маленького мальчика Серёжи, которому нужно было в кого-то верить, создала и укрепила тот изживший себя образ. А реальный Вадим сейчас сидит рядом с ним, ссутулясь, и он совсем не решительнее, не абсолютнее и не увереннее. Но он настоящий. Смешно, но Серёжа был уверен, что Вадим всегда знает, что делать… что Вадим непогрешим. Все эти годы в нём говорила детская наивность, ведь нет ничего проще, чем представить себе, что кто-то может всё и ему совсем не бывает страшно. Ещё смешнее, что Серёжа бы предпочёл, чтобы Вадим так и остался недосягаемым старшим — великолепным в своём умственном и физическом превосходстве. То, что это больше не так, означает, что какое-то лёгкое и приятное время уже уходит безвозвратно. Странно, ведь это чужая личная драма — Катина, если быть точнее, а по касательной — Вадима. Но почему-то скверно от неё становится прицепом и Серёже, и встретиться с неприятным осознанием приходится тоже ему. — И что ты предлагаешь? Сделать вид, что я этого не узнал? Или что мне всё равно? — Нет. Я предлагаю не делать больнее, обнадёживая, а ты… — Серёжа вдруг с удивлением понимает это только сейчас. — Ты слишком добрый, чтобы она, слушая тебя, перестала надеяться. Отношение только не меняй. Будет очень обидно, если ты начнёшь от неё бегать. Это мерзко. Вадим поднимает голову и внимательно на него смотрит — так, что на несколько секунд у Серёжи захватывает дух и становится страшно. — Не думай обо мне так. Серёжа отводит глаза, чувствуя себя пристыжённым. — Никто не виноват, — без особой уверенности бормочет Вадим себе под нос. — Это просто нужно пережить. Серёжа невесело думает, что, оказывается, можно сказать «это нужно пережить», когда тебя кто-то любит, а ты кого-то — нет. Взрослый мир играет всё более тёмными, грязными красками, как будто кто-то сунул под кран акварель и с садистским удовольствием смотрит, как бурый поток когда-то свежих медовых красок сносит в слив. Вадим поднимается с места и хлопает Серёжу по плечу. Ничего не говоря и игнорируя шепотки с разных концов двора, он уходит домой.***
And I know a boy Who likes to keep his burner on. He's always running with no one to keep warm. It's like he's flirting with the smoke alarm: His fire's fading. В колледже совсем не так, как в школе — здесь свободнее, резче, в какой-то степени безалабернее. Максу в новом качестве непривычно, но, пожалуй, смена обстановки ему нравится. Правда, он ловит себя на том, что и сам толком не знает, что ему нужнее и полезнее — просто плывёт по течению, не считая нужным принимать важные решения. Он не знает, что такое будущее — ему не хочется его представлять. И о том, что учёба в колледже непосредственно влияет на будущее, задумываться почему-то тоже не хочется. Это случится когда-то потом — не сейчас. Работа на заводе видится далёким смутным пятном, которое, не имея хорошего зрения, на горизонте пока и не заметишь. Заяц выбирает быть великим слепым. Макс крикливый, вызывающе раскованный и безбашенный, желающий выставить себя напоказ. Без внимания ему становится скучно, а в толпе таких же галдящих пацанов внимание получить сложно. Девочек в колледже — кажется, их всех приманили только на это гордое название, по сути, обычного техникума — мало, а добиться их внимания сложно, но — необходимо. Необходимо, может быть, даже не столько самому Максу, а потому что так положено: девочкам нужно нравиться — сейчас для этого самое подходящее время. В противном случае очень легко лишиться самоуважения и какого-никакого статуса. Макс находит это волнительным: он словно стелется по витрине, чтобы его можно было рассмотреть и выбрать. Если он способен зацепить и понравиться, значит, он чего-то стоит. А чего-то стоить, естественно, хотелось до неприличия: заинтересованные взгляды вызывали дикую пляску искр в голове. Самый лучший способ расположить к себе — это, конечно, быть смешным. Девочкам нравились шуты, такова уж их натура: чем сильнее ты их смешишь, тем ближе к ним ты можешь стать. А потому, видя цель и идя к цели, Макс записывается в местную команду КВН. На деле же ему частенько бывает лень писать шутки, он нередко отхватывает от капитана команды и, будучи достаточно вспыльчивым, творит ерунду. Однако — и это Макс считает главным комплиментом — ему как-то удаётся быть спонтанно, случайно смешным, и за это умение его считают ценным игроком, особенно в импровизации. Может быть, именно поэтому его не выгнали пинком под зад сразу же. Не сказать, правда, что КВН действительно прибавляет ему много очков в глазах девушек, но самомнению становится приятнее. Ближе к зиме ученики колледжа основательно сбиваются в устойчивую компанию — целую свору, в которой есть и старшекурсники, и перваки — и штурмуют места, где можно подцепить девчонок. Заяц не знает, как это должно происходить — может, понимай он принцип, он бы не стал заниматься тем, чем они занимались, но так, по крайней мере, было весело. Не раз они заваливались в соседский с его домом двор и, оккупировав скамейки и тошнилку, хищно озирались по сторонам. Они кружили так в парках, на площадях, людных улицах. Видя симпатичную девушку, они старались её освистнуть, чтобы привлечь внимание, но та лишь ускоряла шаг. Были моменты, когда Максу становилось неуютно, ведь он понимал: едва ли такое поведение даст результат. В то же время выбиваться ему не хотелось — особенно если учесть, что место в иерархии что колледжа, что их сбитой компашки у него было не самое завидное. Диктовать кому-то правила он не мог, несмотря на тяжёлые кулаки — они всегда брали количеством и эффектом глубокой сплочённости. Однако ощущение, что окружение молчаливо — а может, и не молчаливо — порицает его за то, с кем он водится и как себя ведёт, никуда не исчезало. Подозрения усилились, когда Макс, однажды позвав Гороха с собой на выходных, услышал категоричное: — Нет, если вы опять будете шакалить по дворам, это без меня. Вообще, я согласен гулять только с тобой — с ними не хочу. Горох сам по себе добродушный. Он, как правило, всегда готов поддержать Макса, но отказывать умеет так, что Макс ещё какое-то время думает, где успел накосячить настолько, чтобы выйти из доверия. Где-то в душе копошится чувство вины. Отстранение Гороха уязвляет гордость. Чтобы выплёскивать энергию и гнев, Макс просится у родителей на бокс: иногда он бьёт грушу до изнеможения, только чтобы забыться. Максу становилось легче от физических нагрузок — словно что-то меньше давило на него изнутри. Мама как-то сказала, что у него проблемы с агрессией, на что отец лишь отмахнулся, ответив, что всё это глупости, присущие возрасту и темпераменту. Горох же не занимается спортом — он ходит танцевать. Максу казалось, что парни не танцуют, но Гороху, вроде бы, танцевать действительно нравится. Он стал пластичным, кажется, даже изящным, каким-то внешне приятным, уверенным и улыбчивым. Пока Макс шляется по паркам, Горох ходит на дискотеки. И, вообще-то, Макс знает, что дискотеки — отличный способ завязать знакомство, только вот… он практически никогда на них не танцует. Как-то не получается: то ли смелости не хватает, то ли он считает, что это ниже его достоинства — а чаще прикрывает одно другим. Горох танцует охотно и, совершенно не стесняясь, приглашает девушек на танец, а если и получает отказ, то ни капельки не расстраивается. В какой-то момент Макс понимает, что Гороху, если учесть его умение вести себя с девушками, никакие своры не нужны — и даже немного этому завидует. Он чувствует обиду на то, что Горох отдаляется, а ещё… ощущает непонятно откуда взявшийся стыд за то, с кем он водится и что он делает, хотя прямо его никто не порицает. Но стыд неповоротливым комом оседает где-то в душе, и Макс злится: фантомные, неозвученные упрёки кусают его, как блохи. Зато драться в новой компании можно сколько угодно. И никто не отпрыгнет от Макса, как от прокажённого, как Шевелев когда-то, и никто не назовёт его бешеным или неадекватным. Они дерутся по-разному: один на один, двое на одного, а иногда и все вместе, как куча мала. В эти моменты Максу больно, но хорошо: он среди таких же. Однажды на январских праздниках они сидят вшестером на скамейках недалеко от дома Макса. На улице сыро и зябко, снег тает, но холод пробирает до костей. Занять себя решительно нечем, и Петя — самый младший и самый неуёмный из всех — начинает по привычке задирать Макса. Петя напоминает гиперактивного беспородного пса. Мелкого, с острыми зубами-иголками, отходчивого и в хорошем смысле наглого. Энергии в нём было, как в электровенике — правда, израсходовав её, он отключался так же быстро. В холода на его голове обязательно красуется слишком здоровая для него шапка, а когда чуть теплеет — кепка. Обычно Максу не составляет никакого труда за пару-тройку ловких ударов и перехватов уложить его в сугроб. Но Петя, как неваляшка, поднимается и цепляется за него снова — и так до тех пор, пока кто-то из них окончательно не устанет. Петя выдыхает клубы холодного воздуха, повиснув у Макса на шее. Макс коротко смеётся, прежде чем отшвырнуть его от себя, смотрит, как Петя, отряхивая штаны от снега, выбирается из подтаявшего сугроба, довольно поблёскивая яркими голубыми глазами, а потом вдруг замирает, видя, как насторожились, не скрывая любопытства в глазах, остальные. Проследив за траекторией взгляда, Макс находит причину — конечно, это девчонка — и, нервно сглотнув, узнаёт в ней шевелевскую Катю: нежно-розовая шапка, из-под которой виднеются русые косички, круглые глаза, губы, сжатые в тонкую линию, прихваченные морозом щёки. Становится как-то не по себе. Макс вдруг понимает, что ему совсем не хочется, чтобы они её задирали так же, как других девчонок. У Макса в голове красным загорается маячок, что так делать нельзя — а почему, он и сам себе не смог бы объяснить. Перед внутренним взором появляются шевелевские раскосо-внимательные глаза, полные осуждения, немого упрёка и — в очередной раз — разочарования. Нельзя. Катя сосредоточенно смотрит себе под ноги, стараясь сделать вид, что не замечает их. Макс надеется, что они посчитают, что Катя слишком маленькая, чтобы к ней приставать. Но Журавль, один из главных подпевал компании, считает иначе, и восторженно присвистывает. — Эй, красавица, куда идёшь? Это служит сигналом для остальных — и вот уже гадкие смешки и улюлюканья слышатся от каждого. Журавль Макса и раньше бесил — сейчас же Макс его практически ненавидит. Макс сглатывает, ощущая, что происходит что-то очень важное, после чего он уже не сможет воспринимать себя так же, как раньше — если он промолчит и ничего не сделает… Ему никто, может быть, даже ничего по этому поводу не скажет — но в зеркало без отвращения он больше не взглянет. Макс смотрит, как Журавль лепит снежок, очевидно, чтобы швырнуть его в Катю, замечает, как та ускоряет шаг, пригнув голову и озлобленно-испуганно оглядываясь по сторонам, чувствует, как внутри разгорается раздражение, и, сам от себя не ожидая, резко говорит: — Эй, прекратите! Я её знаю. У неё… — Макс ненадолго запинается, пытаясь сообразить, как звучать убедительнее, — есть парень. — Ты, что ли? — тупо ухмыляется Зинченко. Макс пропускает его идиотскую ремарку мимо ушей, но это даётся ему с трудом. Он чувствует, как все глазеют на него с удивлением и недоверием, а идти против всех — что-то настолько давящее, что Макс предпочёл бы этого не знать. — Я же живу в соседнем дворе, умник. Не раз видел. Не лезьте. Макс спрыгивает на тропинку Кате наперерез, из-за чего та шарахается в сторону. Он смотрит на неё внимательно, почти даже просяще, потому что, если она сейчас испугается и постарается от него убежать, отмазка не сработает. И кажется, что Катя понимает. — Привет, Макс, — выдавив из себя улыбку, говорит она. Макс чувствует, как на них уставились пять пар глаз, и, сжав руки в кулаки, тихо предлагает: — Пойдём, я тебя доведу, — а в сторону бросает короткое: — Подождите, я скоро вернусь. Пару секунд свора молчит, потом разражается мерзкими смешками и громкими непристойностями. Макс тихо вздыхает. На него накатывает ощущение безграничной усталости — от них, от самого себя и от того, что он понятия не имеет, во что ввязался. Может быть, потом они схватятся и будут с ним драться — он не знает. Ему, в сущности, всё равно, даже несмотря на шумящую в ушах от волнения кровь — всё равно. Когда Макс сворачивает за угол дома, Катя замечает: — Лучше бы ты не приводил их к нашим домам. — Знаю, — просто отвечает Макс. — Я облажался. Заяц усмехается — вот она, ярко выраженная гаусовско-шевелевская порода людей: им до смерти хочется указать, в чём Макс ошибся, и никто вовек не заметит, где он поступает правильно. Все они считают себя слишком идеальными, ведь выросли, как в теплице или в пузыре, а потому думают, что могут судить. Однако она права — Макс и сам тысячу раз пожалел, что показал родные места всей своре, а не тем в ней, кому он действительно доверяет. Потому что, глядя на них здесь, ему кажется, что они ведут себя, как иго, которое разоряет то, что он считает своим. Максу сейчас, конечно, фигово, и он бы с удовольствием кого-то надсадно пнул, но это не повод сваливать злость на маленькую девочку. Катя выглядит удивлённой — видимо, она не ожидала, что Макс с ней согласится, и это удивление тоже улетает куда-то в копилочку иллюзорного образа неуправляемого монстра, который они привыкли ему приписывать, просто потому что он… не такой? — Вы же понимаете, что вы стрёмные? — продолжает Катя, нахохлившись. — Вы только пугаете, никому вы так не понравитесь. И ведь набралась смелости — даже не подумала, что может быть у Макса в голове. А у Макса в голове — пусто, морозно и отвратительно. Он ничего не хочет ей отвечать, молча пожимая плечами. Уже у подъезда, когда Заяц замирает у ступенек, отковыривая носком ботинка кусочек льда у края лужи, Катя оборачивается и отчётливо говорит: — Спасибо, Макс. Он коротко смотрит ей вслед и почти незаметно улыбается. Где-то там, с небес, за ними должен наблюдать Шевелев с видом проповедника, чтобы, увидев, что сделал Макс, занести это в список его хороших дел, которых, впрочем, всё равно всегда будет недостаточно, чтобы исправиться. Хлопает подъездная дверь. Где-то вдали истошно орут вороны, собираясь на ночлег. Макс переходит дорогу, чавкая ботинками по грязному снегу, останавливается возле одной из скамеек и задирает голову наверх, закрывая глаза. На щёки приземляются то ли мокрые снежинки, то ли капли дождя. Макс стоит так несколько минут, стараясь отогнать противные мысли. Чужие голоса в голове обвиняют его в том, что он связался с неправильной компанией, что он будущий уголовник или беспризорник, подводит хороших родителей, совершенно тупой и агрессивный, не поддаётся обучению и не имеет своего мнения. Что колледж — это шарага для дебилов, что гнить ему потом всю жизнь на заводе и спиваться, что его же дружки его в порыве пьяной драки и зарежут, что хорошие мальчики не уходят после девятого и не дерутся… Что собственные гормоны затмевают ему разум, что девчонкам нельзя понравиться, ведя себя, как отбитый мудак, что нельзя считаться чётким пацаном, если до восемнадцати ты ни с кем не переспишь. Макс хотел быть частью команды, он был стайным и не мог оставаться один. Ему нравится, когда есть, с кем поиграть и потрещать, ему интересно сделать что-то на спор, каким бы это ни казалось идиотизмом со стороны. Максу нравится быть своим и быть со своими. Но от каждого, кто ему дорог, и от многих, кого он уважает, ему нет-нет да и прилетит плохо скрытое уничижение: ты выбираешь своих неправильно, ты делаешь не так; если свой и я, и они, то выбирай, потому что таким же своим, как они, я быть не хочу. Но иногда ему самому от себя делалось противно — хотелось осуждать свору, одёргивать на манер последнего зануды и говорить, что так нельзя. Было жалко девчонок, и в те моменты, когда он понимал, что они страдают фигнёй, а безобидные подкаты походят на пугающее поведение или даже травлю, становилось отвратительно. Но сил, чтобы идти против всех, у него почти нет. Это разъедает его изнутри — чёртово противоречие между желанием не оставаться одному и необходимостью идти против толпы. И в моменты, когда чётко ощущается потребность в моральном выборе, Макс чувствует себя загнанным в ловушку. Он очень устал, ему… всего лишь, как маленькому мальчику, хочется, чтобы он был нужен.***
Серёже семнадцать, и ему тяжело. Одиннадцатый класс быстрый и жестокий — Серёжа не успевает сориентироваться, он постоянно должен: должен ходить в школу и делать домашку, должен готовиться к экзаменам, должен заниматься с репетиторами. В какой-то момент ему кажется, что он сходит с ума — времена года меняются, а хроническая усталость остаётся. То, через что дети проходят в последний учебный год, подобно насилию. Он едва ли успевает заметить, куда исчезают каникулы, гораздо меньше, чем хотел бы, проводит времени с друзьями и не гуляет во дворе. У Артёма ситуация не лучше — они убиваются с учёбой напару, общаясь, в основном, в переписках и во время редких прогулок. Серёжу вынужденная изоляция расстраивает. В дворовой жизни тоже стали происходить перемены — и связаны они были, как ни странно, с Зайцем. Тот, поступив в колледж, нашёл себе здоровую компанию по интересам, и иногда эти придурки все вместе кошмарили двор, хоть и появлялись не так часто. Они слетались во двор, как голодное замёрзшее вороньё — Серёжа иногда видел их из окна. От их тёмных курток на усыпанном снегом дворе становилось черно. И зрелище это жуткое, вызывающее в горле ком отвращения. Серёжа думал о том, что не хотел бы проходить мимо — они выглядели агрессивными, дикими и одинаковыми. Выглядели стаей, состоящей из глупого ржача, заискиваний и оскорблений. И Заяц там уже не запевала — он сам на подпевках. Они окрикивали девушек, щерились и гоготали все вместе, как один. Серёжа, конечно, был уверен, что им не преуспеть — так преуспеть невозможно, ни одна девушка не потерпит хамское отношение от толпы одинаковых дураков. Это было по-своему забавно: они хотели понравиться, но нравиться они не умели — им был неизвестен сам способ общения с девушками. А вот напугать они могут основательно, особенно вечером. Серёже, если честно, и самому неизвестно, как расположить девушку к себе, но одно он знал точно: явно не ведя себя как последний идиот в компании таких же идиотов. Вот Артём нравиться умел. Но это и неудивительно — голубые глаза Гауса действовали на девочек гораздо лучше, чем наглые попытки публично расстегнуть лифчик, которыми промышляли некоторые отбитые одноклассники. Серёжа же нравиться не пытался — ему, если честно, не хотелось уже ничего, кроме того, чтобы этот чёртов учебный год закончился. И он закончился — но облегчения это не принесло. Стресс из-за экзаменов, скомканно-нелепый, на стыке пьянства и тоски, выпускной, волокита с поступлением, нервы из-за списков поступивших, страх перемены мест — Серёжа не понимал, почему этот период решил загасить всё разом. Он был похож на полосу препятствий, на хоррор-квест, где за каждым поворотом тебя поджидает чудовище. Серёжа устал сражаться с ними — ближе к августу ему хотелось, чтобы они просто его сожрали. Серёжа даже не смог толком порадоваться хорошим баллам и самому поступлению — он сразу переключался на то, что необходимо собираться с силами и решать новые проблемы. Лета толком не получилось. Но самое тяжёлое ждало его впереди. Дни, приближающие его к отъезду, холодными каплями приземлялись на темечко, разгоняя по всему телу озноб. В день перед отъездом тоска подкатывает к горлу так, что кажется слишком большой для хрупкого Серёжиного тела. В глазах всех близких он видит за приободрением плохо скрытый страх — и от этого ещё невыносимее. Слов нет, и даже если они должны быть, то их просто не находится, чтобы описать то, что с ним происходит. Разговоры не клеятся, а видимость того, что ничего непоправимого не происходит, разрушается с каждым часом всё сильнее и сильнее. Под вечер сердце, кажется, разорвётся не фигурально, а по-настоящему. За столом мама начинает плакать, обнимая Серёжу, и праздничный торт становится ему поперёк горла. Серёжа только теперь словно окончательно понимает: всё действительно закончилось, он правда завтра уезжает — и уезжает надолго и далеко. К чужим людям, среди которых не будет никого из близких. Где мама не обнимет его, где нет своей комнаты, нет родного двора и нет тех друзей, к которым он привык за долгие годы. Даже просто знакомых — и тех нет. Уже завтра он оставит дом позади. Нереалистичная картинка другой жизни становится правдой. Но она не радует — она доводит до ужаса. Серёже настолько плохо, что его практически тошнит. Он запрещает себе бояться — но не бояться не получается. Хочется от всего отказаться и остановить время в точке, где единственная его забота — как бы поскорее дождаться, когда Гаус выйдет во двор, и не умереть со скуки. Серёжа прикусывает щёку до боли, лишь бы не заплакать вместе с мамой, но слёзы на глаза наворачиваются всё равно. Он их смаргивает, делая вид, что их нет — но легче от этого не становится. Тогда он впервые понимает, что бывает такой выбор, когда гораздо лучше было бы не выбирать. После десяти вечера Серёжа, полумёртвый от ранящих эмоций, выбирается во двор, чтобы устроить мини-проводы персонально с Артёмом. Тот уезжает на несколько дней позже, и Серёжу словно немного успокаивает, что его лучший друг тоже вынужден будет привыкать к новому месту и новым людям. Они смогут делить страх на двоих, пока не обрастут новыми знакомствами. Правда… Серёжа старается не думать, что между ними при этом раскинутся сотни километров. Когда Серёжа выходит из дома, уже темнеет. Последние крикливые стрижи летают по спирали. Зябко — Серёжа по пронизывающему ветру чувствует, что совсем скоро начнётся осень, и её приближение, как в далёком детстве перед школой, вызывает лёгкую панику. Артём уже ждёт его под клёном — тот, зараза, разросся так, что кажется укромным уголком всем кому не лень, из-за чего завсегдатаев у этого места стало больше. Гаус, как всегда, безукоризненный — в белоснежных кроссовках (есть только один человек, который может надеть новые белые кроссы для пьянки во дворе — и это Артём) и в тёплой на вид фиолетовой толстовке. Фонарь отбрасывает на дерево жёлтый свет — на земле хаотично мелькают чёрные тени от колышащихся веток. Серёжа, поддавшись щемящему чувству, проводит рукой по шершавой коре. Он окидывает взглядом весь дом — с первого по пятый подъезд. Смотрит на покосившуюся набок тошнилку, уже не такие высокие, как когда-то, турники, и совершенно нелепую перекладину для выбивания ковров (краска на ней к концу лета уже облупилась). Серёже плохо — он не понимает, как сможет без этого жить. Он вынес с собой две бутылки шампанского, Артём — две стеклянные бутылки пива. Серёжа себя осуждает за такое несогласованное пьянство, но не сильно — ему слишком больно для чувства вины. Диалог почти не клеится — обоим тяжело подбирать слова, но за столько лет это практически не нужно. Шутятся неуместные шутки, говорятся общие фразы, озвучиваются планы — как будто бы это не способно раздавить их обоих ещё сильнее. Фактически же они просто разделяют неопределённость и одинаковый груз ответственности пополам, даже не говоря об этом прямо. — Серёж, — вдруг говорит Гаус, отставив бутылку в сторону. — М-м-м, — алкоголь, как тепло, потихоньку проникает под олимпийку, под футболку, куда-то под сердце. И становится легче, пусть и не существенно. — Я хочу извиниться. Серёжа удивлённо глазеет на Артёма, потому что совсем не припомнит, чтобы тот как-то его обидел. Они ругаются раз в пятьсот лет — и на Серёжиной памяти незакрытой ссоры у них точно не было. — За что? Гаус трёт ладонями лицо — его тоже постепенно развозит, потому что они мешают шампанское с пивом, несмотря на то что понимают последствия — и тихо, неуверенно говорит: — Помнишь знакомство с Настей? Серёжа, конечно, помнит, но совсем непонятно, на кой чёрт оно нужно сейчас — особенно если учесть, что с Настей Артём не провстречался тогда и до сентября. — Ну… помню. Артём поднимает взгляд — глаза у него начали хмелеть. Серёжа бы пошутил, что прямо видно, как они постепенно заливаются — даже можно предположить, когда предельно допустимая отметка будет пересечена, как пересекается ватер-линия. Но сейчас шутить почему-то не хочется. — Я вёл себя как мудак. Тебе было некомфортно, но почему-то я решил, что такие ситуации — это нормально. Я в разное время возвращался потом к этому моменту, и каждый раз мне было противно. Прости, пожалуйста. Серёжа, поражённый и растроганный, благодарно улыбается: — Что ты за болван, Гаус — даже налажать так, чтобы не грызть себя за это потом пару лет, не можешь. Правильный до зубного скежета. — Ой, кто бы говорил! Артём закатывает глаза и скрещивает на груди руки. Серёжа молчит, глядя, как тени от дерева словно становятся рельефнее. Новый порыв ветра лезет куда-то за воротник. — Так… прощаешь? — настаивает Артём. Серёжа прислушивается к себе и в глубоком удивлении, смешанном с умилением, смотрит на него. Оказывается… Артёму случившееся было важно всё это время? Даже сам Серёжа перестал придавать тому эпизоду какое-то значение — было и было, в конце концов, немного отупеть в первых отношениях могут все. — Конечно. Спасибо. Мне это приятно. — Мне было бы тяжело увезти это с собой. Артём делает ещё один глоток шампанского, ёжится, и Серёжа, дождавшись, пока он закончит пить, хлопает его по спине, после чего крепко обнимает. — Всё хорошо. Моё уважение, реально. Серёже хочется вложить в это объятие всю накопившуюся в нём тоску из-за того, что он оставляет друзей, семью, маму, двор, город — всех и всё, что у него было до этого. Из-за того, что не знает, что будет дальше, и ни в чём не уверен. Из-за того, что должен быть счастливым и готовым к новому этапу в жизни, а он не счастлив и не готов. Серёжа сжимает Артёма очень сильно и отчаянно. — Всё будет нормально. Не успеешь заметить, как мы всех там покорим, — как можно увереннее замечает Гаус, но голос его предаёт. — Так и будет. Серёжа отстраняется, пьёт, потом пьёт ещё, и в какой-то момент ему становится весело — когда-то, когда они допивают вторую бутылку шампанского почти до дна. Двор вокруг кажется нарисованным. Они что-то вспоминают, ржут, согнувшись пополам, игнорируют усиливающийся ветер и глухую ночь. Действительность можно стереть ластиком — в жизни ничего не происходит. Очень приятно видеть это так. Серёже сложнее сфокусировать взгляд, тяжелее сформулировать мысли, а вот жить почему-то легче. И спать хочется сильнее. Это забавный парадокс, которым он делится с Гаусом, и они, не особо понимая над чем, продолжают смеяться. Внезапно их громкий смех привлекает внимание двух силуэтов, обходящих дом со двора и шаркающих кроссовками по асфальту. Силуэты становятся ближе и направляются к клёну. Серёжа, пьяновато сощурясь, признаёт в них Зайца и Гороха. Заяц смотрит напряжённо — Серёжа и сам обычно ощущает в его присутствии напряжение, но сейчас ему, в общем-то, на это плевать. Оказывается, он Зайца больше не увидит — и это тоже… и даже это… грустно. Даже смешно, что это грустно — и от этого ещё абсурднее сейчас воспринимается любое его действие. — С ума сойти, действительно бухают, — восхищённо отмечает Горох, усмехнувшись. — Ночью, во дворе собственного же дома. Горох приглядывается к Серёже и Артёму внимательнее, и Серёжа вдруг находит это очень смешным и пьяно хихикает. — У-у-у, так ещё и в совершенные щи. А по какому поводу праздник? Серёжа, вскинув голову, как ему кажется, одновременно гордо и отчаянно, выпаливает: — Мы уезжаем. В другие города, в универ. Я завтра, Артём — в четверг. Прощаемся. Он внимательно — насколько вообще способен — разглядывает непонятное выражение глаз Зайца — тёмных, чужих, неизвестных глаз, которые внушали опасения, страх, угрозу, будили любопытство или даже выдавали радость… чего только они не отражали в самое разное время. — Уезжают в родные края дембеля, дембеля, дембеля, — озадаченно отмечает Горох и, переглянувшись с Зайцем, хмыкает: — И куда ты завтра поедешь, если ты настолько в зюзю? — На тот свет, — скептически замечает Заяц, хмурясь. Серёжа хочет возразить, но он только пьяно смеётся, наблюдая, как Горох с Зайцем переглядываются: нить их невербального общения теряется очень быстро. — Я так понимаю, идти вы не в состоянии? Ключи есть? Артём расслабленно кивает, Серёжа повторяет его жест. Идти они, конечно, могут — что за глупый вопрос. И ключи у них есть. Горох вздыхает: — Я веду Гауса. — Ну не-э-э-эт, — пытается возразить Заяц, и это возражение больше похоже на стон: непонятно, он против затеи или против того, чтобы помогать именно Серёже, но это и не важно — у Серёжи всё в порядке, ему помощь не нужна. Горох тычет пальцем в Серёжу и пафосно говорит Зайцу: — Это твой крест. Неси его. В Серёже играет гордость, и он резко поднимается на ноги, всем своим видом пытаясь доказать, что никакие Зайцы ему не нужны, и делает шаги, чуть пошатываясь — или не чуть… Но ведь идёт! Правда, это даётся ему с трудом. Заяц подхватывает его быстро и резко, закидывает Серёжину руку куда-то себе за плечо, и негромко бросает: — Медленно пошли. За спиной что-то подобное, судя по звукам, проделал и Горох. — Мсье Гаус, пройдёмте. Серёжа слышит недовольное гаусовское ворчание, полусонное «сейчас я чуть-чуть посижу и сам дойду, отстань» и, в целом, совершенно с ним солидарен. Ему не нужна никакая поддержка — от Зайца совсем не нужна. Ему плохо. Ему грустно. И он не хочет к себе жалости, как к последнему пьянице. Быть чем-то должным Зайцу унизительно — особенно если… они никогда больше не увидятся. Рука у Зайца горячая и сильная. Он держит Серёжу крепко, а Серёжа героически пытается идти самостоятельно и отпихнуть Зайца подальше — только почему-то совсем не выходит, как бы Серёжа ни рыпался, как бы ни путался в собственных ногах. — Да не ёрничай ты, дебил, — одёргивает его Заяц, впрочем, без особого раздражения. Они подползают к подъезду и Серёжа несколько секунд осознаёт, что преодолевать ступеньки всё-таки придётся. Сопротивляться Зайцу при этом получается не очень — все силы уходят на то, чтобы поднять ноги. От мысли, что за подъездной дверью даже до лифта есть ещё череда ступенек, становится физически плохо. — Только не блюй, — грозно говорит ему Заяц. Серёжа оскорбляется, поворачивает к нему голову и, прилагая усилия, чтобы достать ключ из кармана штанов и не свалиться нафиг, выпаливает: — Ты не понимаешь ничего. — О-о-о, конечно. Я же тупой, — Заяц выдёргивает у него из рук ключ и, сгребая в охапку, пытается открыть дверь. Силы оставляют Серёжу, и он растекается, как кисель, непонятная человекоподобная жижа — ей быть приятнее, чем быть Серёжей. От неё никто ничего не ждёт. Заяц кренится вбок. Это забавно, и Серёжа опять негромко хихикает, пока пищит домофон. Заяц затаскивает его внутрь, неразборчиво матерясь под нос. Серёже дико хочется спать, а перед глазами немного плывут подъездные стены. Пока Заяц тащит его по ступенькам, Серёжа с упрёком замечает: — Ты просто не знаешь, что это такое — переезжать в другой город. Там вообще никого нет. Заяц толкает его на лестничную площадку первого этажа и неожиданно резко отвечает, опалив Серёже щёку коротким и раздражённым: — Вообще-то, знаю. Серёжа затихает, пока они добираются до лифта. — Это другое, — неуверенно отвечает он, понимая, что просчитался. Ведь Заяц действительно переехал к ним из другого города… просто Серёжа об этом, даже не забывая по-настоящему, забыл… — О нет, это то же самое. Непонятно, что вкладывает в эти слова Заяц: то ли сожаление, то ли насмешку, то ли злорадство. Может быть, всё разом. Они забираются в лифт, и Серёжа, привалившись к стенке, оглядывает лицо Зайца — то серьёзное и какое-то мрачное. Свет тусклый, от того, что лифт движется, начинает мутить, но Серёжа всё равно спрашивает: — Дашь мне совет? — Да. Если кто-то не захочет с тобой общаться, найдутся другие. Больше Заяц ничего не говорит — он только доводит Серёжу до квартиры и помогает открыть дверь, суёт ключи в ослабевшие пальцы, несколько секунд смотрит, вроде бы, в лицо — Серёжины глаза уже не ловят фокус. Как в тумане, Серёжа слышит: — Удачи. И дверь захлопывается. Утром Серёже ещё хуже. Гудящая голова, жажда, объятия с друзьями, слёзы на Катиных глазах, слёзы мамы, поджатые губы отца, натянутая улыбка Артёма и никакой больше знакомой ребятни во дворе. Жизнь там продолжится своим чередом — просто Серёжа уже не будет её частью. Когда Серёжа смотрит, как отдаляются машущие руками фигурки Кати и Артёма, ему кажется, будто его прострелили. Через образовавшиеся в теле бреши сквозит холодный ветер. Он стал ситом — и никогда не перестанет им быть. В голове царит доводящая до отупения пустота, а в теле — выворачивающая, тянущая боль. Хочется зайтись слезами, как маленькому ребёнку, но уже не выходит. Родной дом исчезает из поля зрения.But still we laugh, we cry, We fall, we get high Just like we were kids, just like we were kids. And when I'm feeling small you get me through it all Just like we were kids, just like we were kids again.
