Нашла

      — Извините…       Женщина, которую Джисок окликнул на выходе из бара, оборачивается; у неё за плечами тонкий матерчатый кейс с гитарой, на щеках — мелкие вмятинки в коже, каких не бывает у молодых девчонок, а в руках зажигалка, которую он жестами просит одолжить. Его понимают без лишних знаков — слишком уж красноречиво торчит между сухих губ сигарета — и дают подкурить. Зажигалка у этой женщины красивая — тяжёлая, металлическая, с каким-то вычурным тиснением на корпусе, и пламя от неё сильное — как раз для тех, кто подкуривает каждый раз еле-еле.       — Спасибо, — в качестве маленькой награды — быстрая улыбка. Женщина улыбается ему в ответ, забирает холодной рукой зажигалку, а свой окурок тушит об стенку мусорки.       В полуподвальном баре уютно. Свет жёлтый, но тусклый, и его едва заметные блики размазываются по тёмной лакированной мебели. Стены расписаны, и над камином вьётся нарисованная виноградная лоза. У той женщины волосы тоже вьются, падают прядками на глаза, щекочут шею и плечи, цепляются за ремень гитары — чёрной и лакированной тоже. В баре шумно, а от неё — кажется, что ни шороха, пока она подключает гитару и настраивает все примочки; микрофон тоже — и слышно, что голос у неё приятный и мягкий, не очень низкий, но глубокий. Её здесь знают, кажется, а вот Джисок не знает никого — его вообще друзья позвали пива попить, а он — во все глаза на маленький закуток сцены едва ли парой метров площадью. Провода под ногами путаются — запнуться можно.       Мелодия песни, которую женщина и остальные музыканты играют, кажется знакомой, и Джисок её в конце концов узнаёт — весёлая такая и бойкая, как раз, чтобы зал завести. Зал заводится, женщина — нет. Поёт очень красиво — понимай Джисок что-то в музыке, порассуждал бы, но не понимает и просто слушает, — голос у неё лёгкий, тренированный, сама тоже лёгкой кажется, но головой в такт не качает и волосы чуть вьющиеся не рассыпает. Бьёт по струнам таким совершенно не в тему розовым медиатором; залу весело становится, а у неё ни одной эмоции на лице не поменялось. Поёт легко, но песню через себя не пропускает, не живёт ей на сцене себя в эту песню не отдаёт — научилась, видать, за время на сцене себя оставлять себе. Вокалист, певший до неё, так не умел, и потому напрягался до вздувшихся вен на лбу и шее, чтобы поверили. Ей верят за просто так, за потасканный шерстяной свитер на белую майку.       Она меняет песню и с ней язык — с корейского переходит на английский, с бойкого на лирику, но звучит одинаково ровно и плавно. Качественно и очень-очень хорошо. Джисок по-английски знает целое нихрена, но песню понимает — не головой, а сердцем, чувствует её мерной вибрацией в груди, хотя женщина на сцене песней всё ещё не живёт, а просто её поёт. Делает то, что должна сделать, ни больше, ни меньше — профессионал. Джисоку хочется спросить о ней хоть у кого-нибудь и её ещё раз послушать, но друзья отвлеклись на обсуждение сортов пива — как хорошо, что музыка и вокал в баре громкие даже для дальнего столика.       Тот вокалист, певший раньше, предлагает спеть дуэтом, и женщина легко-легко соглашается мелким взмахом руки. В этот раз звучит совсем лиричная, грустная даже; голоса между собой едва сочетаются, у женщины спокойный и сдержанный, вокалист — старается даже там, где надо просто чувствовать, где надо всего лишь рассказать рифмованными строками под перебор гитарных струн. Но звучит хорошо: женщина поёт — и почему-то очень честно у неё выходит про дорогу и дом, где для любви не место. За ней вслед спеть хочется — настолько, что у самого строки оседают на губах; Джисок их поджимает вовремя, но вибрация в груди не стихает, разве что поднимается совсем ненадолго в горло. Пиво в собственном стакане кажется горьким, и пить его совсем не тянет.       Музыка стихает в промежутке между песнями, как раз когда вокалист оставляет в покое второй микрофон, и кто-то из зала выкрикивает название песни — Джисок его не различает и ждёт, когда начнут играть, чтобы узнать тогда. Играть не начинают — женщина проверяет настройку струн и о чём-то тихо переговаривается с другими музыкантами, так, что только по губам определить можно, что что-то говорит.       Мотив песни оказывается настолько легко узнаваемым, что хватает буквально пары нот, чтобы вспомнить, криво усмехнуться и себя мысленно назвать дураком, разбирая наконец чужой смазанный выкрик к сцене. Женщина на вступлении мычит в микрофон, дополняя мелодию оттенком себя, и оттого звучать начинает ещё живее и ярче — но снова историю лишь рассказывает, а не живёт ей. Песня не о ней, да и своего она в неё не кладёт ничуть.       Искала — автор песни, не она; на неё, лёгкую и простую такую, смотришь, а по ней не скажешь, что хоть взглядом повела в чужую сторону, не то что дворами тёмными. Поёт про альбомы, где рисовала гуашью, — и спросить хочется, а рисовать-то она умеет? Медиатор держать умеет точно и зажимать тонкими пальцами лады — так, что Джисоку хочется её ладонь зажать в своей, — а рисовать — это к тем, кто виноградную лозу по стене около камина пускал. Они же с ума пусть и сходят, когда найдут, а эта женщина с издёвкой улыбнётся. Поёт, что «искала», и Джисок ей не верит нисколько — автор песни, быть может, искала, но не она. Она — курит каждые пять, устала и точно никого в своих снах не видела. Но чужую историю рассказывает рифмованными строками хорошо; настолько, что в её собственную без лишних вопросов верится.       Джисок о ней не знает ничерташеньки, даже имени не спросил, только зажигалку, — тяжёлую, металлическую, с каким-то вычурным тиснением на корпусе и пламенем сильным, — да и у кого спросить, кроме неё? У кого-то другого — это ведь совсем не то будет. Знает, что голос у неё лёгкий, не очень низкий — ниже было бы хуже, — но глубокий — такой, что пробрал до самого внутри живого. Знает, что вьющиеся волосы у неё тяжёлые, не разлетаются в стороны, когда голову поворачивает, и от воротника потасканного свитера не отцепляются. Знает, что медиатор в её руках совершенно не в тему розовый, а руки — на грифе и струнах гитары (совершенно не в тему, лучше бы в его руках). Вибрировать в груди не перестаёт даже тогда, когда музыка и голос стихают насовсем.       Женщина ненадолго отдаёт гитару в чужие руки, буквально пару песен сыграть, просит с ней понежнее и накидывает на плечи совсем лёгкую серую ветровку — Джисок её под ремнём гитарного кейса не заметил даже, когда только встретились. Его спрашивают, куда он рванул посреди отделения концерта, когда до антракта ещё двадцать минут и полстакана пива, а он застёгивает под горло свою кожанку и протискивается аккуратно по тесным проходам в битком усаженном зале на улицу. Зажигалку, конечно же, ни у кого из своих не одалживает — хлопает по пустым карманам и снова коротко обзывает себя дураком.       Но знает, что если женщину, стоящую будто специально чуть подальше крыльца, попросить, то свою зажигалку она на один раз подкурить даст.       — Извините…       Она оборачивается резче, чем в прошлый раз, и прядка вьющихся волос выбивается, спадает на глаза — руки тянутся за ухо заправить. Встречает Джисока улыбкой, совсем такой же, как в прошлый раз, и кажущейся гораздо более искренней, чем все те песни — особенно та, в которой «искала», — и зажигалку протягивает даже без попыток именно её попросить. Пламя в этот раз немного послабее выходит — ближе к ночи на улице становится ветрено, даже плечи легонько вздрагивают.       — Спасибо, — но не уходит, как в прошлый раз, мнётся на месте, ныряет ладонью в узкий карман чёрных джинсов. Его, впрочем, почему-то ждут. — Играете и поёте здорово.       Женщина усмехается и улыбается шире.       — Давай на «ты»? Я не настолько старая, — и протягивает ладонь. — Джуён.       Ту самую ладонь, в которой был совершенно не в тему розовый медиатор. Одну из тех ладоней, которые хотелось, пока она играла и пела, подержать в своих.       — Джисок, — напрочь забыв, что представляется, вообще-то, именем Гаон. Руки у неё, гитаристки, холодные и такие… такие, что хочется гитарным грифом стать. У Джисока только промямлить получается, что играет она правда классно, а после, разогнавшись, сказать, что ему понравилось очень и что хотел бы ещё послушать. Улыбаются в ответ на это настолько ярко и живо, искренне, что мерещатся на миг блеснувшие искорки в её чёрных глазах. Но вьющиеся волосы она за ухо заправляет сама — той же рукой, которой держала медиатор, и той же рукой, которую ему ненадолго подержать давала.       Не искала — ни ночами, ни дворами — да и рисовать не умеет тоже. А вибрирует в груди на каплю сильнее.