Скелеты детей и сломанные кресты

ужасный понедельник начался с пушистых облаков. с запаха уходящего лета, с холода и боли где-то в груди. утром в интернате кричат дети, возмущаются подростки, воспитатели теряют краски жизни, а врачи горбатятся в одинаковых галстуках и пиджаках. в комнате стоял трупный запах, летала свежесть и прохлада, и глаза резало пестротой красок, их насыщенностью и разнообразием. это художник, он разлил свои краски и возродил мир, сделал его цветным и уникальным. в последствии истерики из-за потери таких дорогих материалов он умрёт, нарисует закат, полюбуется звёздами и все о нём забудут. как и об его закате, а облака будут плавать воздушной ватой. хёнджина вернули после трагедии речки. ему рассказали про чонина и все они вместе поплакали. громко, проклиная мир, теряясь в мягкости цветных свитеров. пожевали мятные конфеты, послушали джаз и разлили мыльные пузыри. потом забрались и свесили свои ноги в прохладу заканчивающегося лета и смотрели на падающие звёзды. это было похоже на страшную сказку ребёнку перед сном. это можно было сравнить с самим сном. плохим кошмаром, после которого бояться монстров под кроватью и призраков, будет вполне нормально. в трещинах копошился потерявшийся ветерок, в щелях застряли насекомые, а от паркета пахло кровью металлом. кожу щекотало, в уши секреты шептал ветер, ласточки напевали симфонию. после стука чанбин ушёл, освободив согретое место, оставив своё тёплое дыхание на съедение утренней прохладе. глаза слипались от раннего и мучительного подъёма, феликс посапывал на плече чуть-ли не вываливаясь из окна. если он и вывалиться, ничего смертельного кроме пару выглядывающих косточек не будет. в черепной коробке, конечно, может образоваться дыра, из которой выльется мозг и выкатятся глаза. но на это никто смотреть не будет, если только с тошнотой. чан потягивается, активнее качая ногами и запрыгивает обратно в тепло комнаты, скрепит кроватью и путается в одеяле. уже начинает сопеть, как в комнаты со всхлипами врывается чанбин. он лезет на кровать к чану и натурально прилипает. — не хочу. молит. — я так не хочу. складывает руки перед лицом и снова падает на тело укутанное в тёплый плед. — я так не хочу уходить, чан. то, что они пытались отсрочить, само бежало за ними. наступало на пятки, больно давило на мозоли и портило красочные кеды. стены трещали и сыпались. голова была тяжёлой и даже не из-за физики. когда-то белые стены теперь расписаны цветом. запах больницы сменился свежестью, мятой и вишней. серые шкафы обклеились плакатами, спасаясь от депрессии. комната стала родной, её жители стали чем-то неотъемлемым в жизни. все такие волшебно-покалеченные. такие яркие и мягкие, цветущие и пушистые. котики, зайчики, щенята. все они выжжены на сетчатке глаза, в мозгу и сердце. воспитатели просят торопиться, пока чанбин рыдает. всех обнимает и много-много говорит. феликс, пачкая блокнот слезами, пишет все их фразы, каракули, записки, даже свойства функций, которые покоятся под потолком. сердце рвётся остаться. хотелось приписать себе все болезни мира, лишь бы остаться. лишь бы побыть тут хоть чуть-чуть. совсем немного нужно для счастья. просто остаться дома с семьёй. стены плакали разноцветными слезами, кровать кряхтела. комната оживала и прощалась с её обитателем. ветер омывал тело и долго-долго обнимал, ласточки подлетали к подоконнику, роняли на него свои слёзы и улетали от такой таски. мучительно скручивало глотку и щипало глаза, веки становились тяжелее, чем весь этот мир. днём чанбин ушёл. оставил за собой тепло и чёрный пушистый плед со свинками, обещая вернуться. они долго обнимались, клялись на мизинцах встретиться, снова воссоединится. желательно не где-то под землёй и не на небе. феликс ещё долго рыдал, упираясь в шею хёнджина и вдыхая его запах, пока тот пересчитывал все его рёбра и в сотый раз запоминал каждую часть его тела. так хотелось сидеть вечность. теряться в тепле и запахе, прижиматься к рукам и плакать. ласточки собирались семействами и улетали в другое тепло. пушистое, с летающими в воздухе частицами соли и с шумом воды. и если бы люди имели крылья, возможно, все перестали бы быть такими злыми и угрюмыми. остатки вишни окрашивали губы. зубы сыпались от сладкого, крошились в пыль, идентичную сахару. желудок урчал. обед был пересолен, возможно повара вернули прежний пыл, возможно это было из-за слёз, что текли не переставая. капали в еду, на яркие кроссовки, на свитер, на плед со свинками и на щёки чана. в комнате прошёл дождик, вымыл хорошее настроение, что ускользнуло и прибилось к ласточкам. улетело искать другое счастье, писать стихи и петь весёлые баллады. и хотелось улететь вместе с ним, но люди не имели крыльев, летали только на самолётах за уйму денег и с ушедшими силами на жизнь, полную бумаг. и хотелось спросить у всего мира. что такое счастье? в чём заключено счастье? в деньгах? в пропитании? в красоте? да, для всех оно одно, единственное и неповторимое. счастье может заключаться в бесконечном запасе денег, а может быть спрятано где-то в поле, в зелёной траве, где помимо неё росло куча цветов и ягод, где было много живности, где стоял одинокий домик, в котором было пара пушистых котят, запах вишнёвого пирога и ни капли суеты человеческой жизни. и тогда счастье наступит, окутает сердце и захочется жить. готовить пирожки по бабушкиным рецептам, искать ягоды, грибы. пугаться стрекоз, бегать от пчёл и за бабочками. а интернат будет приходить только во сне, как другое пространство. как обычный сон. выдуманная история, выдуманные люди. выдуманная жизнь. птицы не щебетали так громко. не перебивали музыку и громкие всхлипы. в грудной клетке гуляла ноющая боль. стучала по рёбрам, сердцу, лёгким. бежала вверх по позвоночнику и падало обратно вниз. сладости, чтобы заесть это недоразумение, давно закончились, как и слёзы. — я устал, хёнджин. - ликс перебирал волосы, гудел и шмыгал, мило морща нос. — мы все устали. чан лишь вздохнул. истина, которая не проглядывалась сквозь широко расставленные пальцы. колокольчики завяли. сынмин бы плакал. молочные коктейли смяты возле подоконника. они цветут запахом молока и разными вкуснятинами. часы тикали громко. под их тиканье пытался подстроиться ликс, но лишь раздраженно выдыхал, дул щёки и менял песни. чан читал детектив, а хёнджин тупил. игнорировал урчащий желудок, тискал игрушку чонина и жмурил глаза. безделье душило и тянуло голову вниз. замедляло часы, будто намеренно удерживая стрелки и задерживая солнце. чан сопел волшебно. немного прихрапывая и вздрагивая. немного приоткрывал глаза, и снова засыпая. окутывал спокойствием, уютом, заставляя улыбаться. вот бы ребята были здесь. хан бы травил свои шутки, сынмин на них лишь фыркал, обратно утыкаясь в книгу. чонин немного побегал по комнате за случайно залетевшей бабочкой, поймал, посмотрел бы на неё и отпустил около подоконника, чтобы та не мучалась в поиске свободы. потом бы плюхнулся на кровать чанбина и засопит. чанбин же начнёт снова возмущаться, будет выпихивать со своей постели, но потом просто упадёт рядом и крепко обнимет его. минхо бы счастливо улыбался, кутаясь в свой кошачий свитер, вязанный плед и игнорировал бы слова о просто невыносимой жаре. «чувак, как ты ещё не зажарился? ужас же! величайшая пытка для сильнейших.» он сильнейшим не был. если только умнейшим (по меркам интерната). чан бы умолял всех сыграть с ним и выиграв, усаживалась возле окна, тихо вздыхал и дремал. слушая природу и хаус под боком. ликс бы снова нежился с хёнджином, а потом много танцевал, жмуря глаза от ослепительного солнца. сейчас же солнце не слепило и не грело. на душе не становилось веселей, и ядовитые бабочки не порхали в животе. они бы все обводили мягкие облака в силуэты и громко смеялись. много обнимались и ели сладкие конфеты. хан потом будет долго собирать за ними фантики по всему полу и возмущаться. ибо: «для этого есть чёртова коробка!». сейчас облака были бесформенные и не такие мягкие. по комнате больше никто не бегает и не стучит по столу. всего этого нет. всё что было осталось цвести в воспоминаниях и греть замёрзшее сердце. они безумно скучали. скучали по тем дням. живым дням. наполненные жизнью, разговорами и бескрайним счастьем. кости стучали, вишня больше не казалась сладкой. чан уже был во сне, покачиваясь на кресле и теряя книгу из рук, больше кутаясь в чужой плед. а хёнджин хватает ликса. они смотрят в глаза, наполненные болью. цветные хрустали поблёскивали и точно привлекли бы любопытных сорок. хёнджин был одной из них. только он охотился на чужие губы и сердца. смотрят с решительностью и бегут совершать ошибку. они просто очень устали. за окном полыхает вечер. солнце течёт к горизонту, прощаясь с одной частью планеты. бежит радовать других людей, что заблудились в поисках счастья. на потёртом столе теряется бумажка. записка. а дверь на крышу раскрывается с громким скрипом. они просто смертельно устали. они целуются, медленно двигаясь к концу. к концу всего. жизни. отношений. всего того, что было создано. — хёнджин знай. - ликс открывается от пылающих губ. тяжело дышит и вытирает слёзы. - я не был чем-то большим, чем-то, о чём ты не ведаешь. я люблю тебя. и они снова сливаются. хватают друг друга и находят этот обрыв. от этой близости кружит голову. — я тоже. - хёнджин открывается, сжимая волосы. - я тоже люблю тебя. я бы подарил тебе мир. морских коньков. билеты в австралию и много вишнёвых конфет. не забывай меня. и они упали. слились в одно целое. так как и хотели. так как мечтали. вместе. навсегда вместе. солнце уже скрылось. наступает ночь. расцветает новое время года. осень. облака приобретают мягкость. луна греет и обжигает своим свечением. ** с окна свисают ноги с кислотными кроссовками. они болтаются, путаются и бьют воздух. чан молча рыдает. с стёртых глаз бегут слёзы. по минеральным щекам скатываясь на свитер. он был укутан в плед чонина, рядом лежали фантики от конфет, на руке болтались браслеты, а в ней грустная записка перед уходом в другой мир. цветная записка с кучей всего, что хотелось заучить. на бумажке стояли рожицы, цветные каракули и морские коньки. со спины холодные руки легли на грудь. спиной ощущалось чьё-то присутствие. они пришли. они пришли чтобы встретить осень. позже они найдут друг друга в аду, и тогда воссоединятся навсегда. уйдут в вечность и наконец будут счастливы. и пусть они не съездили на море, не вышли во взрослую жизнь. пусть. они навсегда останутся больными подростками. навсегда вместе. со своей историей, со своими заморочками. пусть жизнь не была той, какую они хотели. они были любимы и ценны для друг друга. остальное не важно.