Скелеты детей и сломанные кресты

суп цвета выбеленных зубов покрывался плёнкой и бледнел, словно человек. тюль полыхала огнём, ставни грохотали, нагнетали и так не разноцветную обстановку. в то время, как облака плавали в море неизведанности с перламутровым пигментом. смотреть на них, таких лёгких и мягких, хотелось до чесотки в глазном яблоке. туман чуть-чуть рассеялся, а роса совсем пропала с травинок. божьи коровки жужжат возле окна, не решаясь залетать в комнату на чай. вдруг наткнутся на её любопытных жителей или их силуэтов. они расхаживали как отдельные личности, но удивляться было нечему, ибо для их хозяев, они как собачки. таскаются рядом, могут убежать, но в итоге возвращаются, вспоминая о их великой верности. силуэты – уже прижившиеся жители. помимо них было много призраков и возможно оживающих машинок. страшно было если только совсем чуть-чуть, но рядом был чанбин и это уже хорошо. тревожное утро было не всегда, а у особо везучих, довольно редко, учитывая осознание того, где находишься. минхо на горизонте не видать с самой ночи, по крайней мере, если верить камере. хотя, может, это был клон? может быть. всё может быть. в горе фантиков, чонин искал клад, а не находил даже конфет. на столе было куча цветных коробочек и маркеров, щёлкающие ручек и несобранных головоломок. мини коллекции чего-то, что назвать ими нельзя, ведь коллекции, вроде как, не состоят из нескольких предметов. их собирали все, без каких-либо договорённостей, просто оставляли хлам тухнуть в разных местах комнаты. в дверь поскребли и постучали, чан приоткрыл, выглянул и вернулся с неприятным известием. по такому не примитивному интернату, слишком быстро расходятся различные слухи. их много-много, на любой вкус и цвет. удобно иметь в знакомых хороших информаторов. они, как правило, знают всё обо всём и всё о всех. найти их сложно. обычно, они слишком искусно разносят слухи, так, чтобы никто не понял, что это именно они. и сегодня, слухи ходили о ненормальных новеньких. группа новеньких, по словам ребят, совсем тронутые головой. так можно было сказать про, непосредственно, всех жителей, но это выходило за рамки принятого и вошедшего во что-то повседневно-обыденное. чан читает лекцию, встав на табуретку. чанбин дует пузыри из мятной жвачки, чонин надувает такие, только мыльные и прямо ему в лицо. лекцию удаётся выслушать до конца, ведь если они будут бегать по всему зданию с криками, то их точно упекут в комнату под строгий режим. в комнате пахло сладостями, хотя из них, наверное, была только улыбка феликса. за окном полыхало яркое - яркое солнце. из-за него веки сужались сами по себе, брови сводились, а сами глаза жгло, словно кислотой обливали. множество машинок, выкраденных у маленьких детишек на сон часе, покоились на полу, смотреть на них было уже больно, стопы ныли. — мне надо к нему. — поумерь пыл, ликс. во-первых, тебя не пустят, а во-вторых, ему надо самому разобраться с этим дерьмищем. ты же смог, вот и он сможет. — я нужен ему. он тоже тогда мне помог. — тебе сказали заглушить свой мотор, ликс. - от этого всего, что творилось с ними, нервы чанбина сдавали окончательно. совсем обрывая все провода, последние ниточки. срываться не хотелось не на ком, но если продолжать это терпеть, то и до могилы не далеко. к хану с сынмином, конечно, хотелось, но жить тоже. чонин, чуя разборки, крики и драку, сбегает с постельным бельём. — ты это куда? — пойду постельное бельё нам поменяю. — помнишь, что я говорил? к новеньким не подходить, разговора с ними не водить и в след….. — не ходить. я запомнил, не волнуйся. и не прогадал ведь. проблема феликса в том, что он не умеет вовремя закрыть рот, а чанбина от этого ведёт, причём не по-детски так. кулаки чешутся всё ещё, хёнджина тогда он побил не хило, но весь пыл не выпустил, да и нельзя было, они ведь друзья. их бить совсем не хотелось, таких ярких и проблемных. хотелось только затискать, сильно-сильно, прям безумие какое-то. а тут нервы совсем ушли в запой. они всегда жадинами были, звать с собой не звали, а проблемы на него наваливали с кучи. и не сдержался. до боли в груди не хотелось ведь. бить ликса, это как бить себя, только в два раза сильнее. он совсем пушистый и радостный. личное солнышко, которое своими лучами отдаёт тепло. но кулаки били больно, до крови сдирая кожу, выбивая весь дух и чувства. серьёзность всего этого, заставляло бить сильнее с каждым разом. попадать в самые чувствительные места и кричать. истошно, выбрасывая плохие и грубые слова, впивающиеся в сознание красным пятном, вживаясь в него. и было больно-больно-больно. до ужаса страшно, до дрожи ужасно. все установки в голове вылетали, выбивали из колеи всё тело, заставляя в голос рыдать и бить, бить, бить. ненавидеть и кричать, кричать ещё сильнее, ещё выше, чтобы все услышали, чтобы кто-то помог выйти из болота. просто вынырнуть из этой затягивающей тьмы, просто жить хотелось до такой звереющей боли, что сердце попросту останавливалось. и хотелось остановится самому. но чан говорил, что они сильные. они ведь сильные? «мы всё сможем. мы переступим порог совершеннолетия и будем взрослыми. у нас будут любимые люди, у нас будут дети. мы съездим на море, за границу и все трудности будем преодолевать вместе. мы ведь семья! а в семье все должны помогать друг другу. мы сильные, помните это.» и они помнили. эти слова, ту улыбку, с которой они были сказаны, всё это оставалось в памяти белой полосой. сынмин её снюхал, хан оборвал. и оставалось надеятся, что остальные оставят её в целостности. эта надежда светила ярче далёких звёзд, ярче луны над кладбищем, она смогла победить даже улыбку феликса и светило земли. разнимать не удавалось совсем. кровь брызгала из носа, тела шатались, но силы ещё были. осколки тарелок застревали в досках пола. солёные звёздочки бегали по щекам, щипая кожу. клюквенный сок вытекал с рук. глаза опухли, феликс тоже. чан не лез, знал, что сами разбируться. ворот рубашки почти рвётся под натиском чанбина, его дыхание опаляло лицо, руки тряслись, словно током ударили. - прости.. - слёзы прыснули в двойном объёме, в глазах плыло. - умоляю.. - слова были больнее каждого полученного удара. -прости, ликс, прости. - чертовски больно. больно, больно, больно! дверь заскрипела. чонин был вымучен. кровяные пятна, мутные глаза, болезненная бледность. мурашки прошлись по спине, щекотали нервы, били сильнее чем чанбин и его слова. боль ощущалась через призму плёнки, душевные монстры вылезали из под кроватей. колени встречаются с осколками в полу, сдираются, но чонин не кричит, лишь издаёт звуки. — чонин?? что случилось? его глаза закатывались, изо рта капала кровь. — что произошло чонин? слёзы не переставали течь, горло резало в прямом смысле. тело потухало на глазах. — они.. чан я.. блять. — кто они? что произошло? чонин? — простите..я..так хочу вас всех обнять.. - выдавленная улыбка и теплота глаз. сердце хотело вырваться из груди. — чонин! не говори так! слышишь?! открой свои лисьи глаза! чонин, пожалуйста.. парень потух. умер на руках чана и двух сорванцов. изрезал осколками(в его горле) души, увидел перед глазами блёстки и мир хёнджина. полюбил, и другие сделали это в ответ. до осени оставалось немного, но он уже не жилец. листья падали с деревьев, ласточки громко-громко кричали, ставни бились об облупленные стены, ветер омывал слёзные надписи на стене, смахивал солёные реки и вводил в морозную тоску. стрелки на часах летели, голова становилась тяжелее. тело холодело, кровь темнела, слёзы высыхали. их запас скоро подойдёт к концу, что же они будут делать, когда слёзы закончатся? радоваться, ибо глаза точно бы не выдержали и в конце концов выкатились из орбит. воспитатели копошатся слишком громко для тех, у кого уши словно в плёнку обмотали. все цвета слишком ярко видно для тех, у кого будто пелена на глазах. всё слишком явно для тех, чья жизнь не ясна и потеряна. всё было через край и слишком. и хотелось выть.

***

цветастые свитера, вымученные лица с опухшими глазами. выпущенный хёнджин на время похорон, шуршал фантиками и плакал, не отлипая от феликса. он всегда переносил более болезненно все трагические события, нежели другие, был до ужаса эмоциональным и чувствительным. солнце ослепляло глаза и жгло волосы, холод пробирался под свитера, пересчитывала рёбра и тут же теплел. мурашки от этого всего не уходили, были назойливыми. феликс жевал кешью, слушал рыдание хёнджин и проклинал мир. наводил на всех порчи, мысленно избивал и кричал. ему бы хотелось на всё это с высокой колокольни наплевать, но плеваться не хотел(не умел) и вообще был представителем культурного человека с некультурными повадками и изрезанными руками. от тропинки веяло грязью и влажностью. трава высыхала, переставала пахнуть свежестью с примесью ещё чего-то. свитер немного растрепался, пёстрые кроссовки мешались с цветами земли и бледнели. бесшумный интернат спал. они сделали тоже самое. пропитались желанием никогда не проснуться и завернулись в мягкие пледики с зайцами, со звёздами, с цыплятами и прочим милым барахлом. без хёнджина под боком, с музыкой, ударяющейся об исписанные стены и храпом чанбина.

***

летели минуты, часы и недели. и с каждым днём хотелось сильнее кричать.

***

утренние крики улетающих ласточек, шуршание окрашенных листьях, предвещение осенней меланхолии и тоска. ужасное настроение. чан копошился на кровати и что-то бубнил. чанбин ещё спал, вставать не было смысла, обед и завтрак они уже пропустили, а до ужина ещё огого. пластинки крутились, феликс сидит не двигаясь, пока чанбин разлипает глаза и осматривается. — чан. ликс, дрожит.. — значит, по его будущей могиле прошлись. от этих слов захотелось рыдать и осуществить его слова. конечно, они не узнают прошёлся ли кто-то по ней или нет.. ветер пригонял жёлтые листья, которые спешили к цветным машинкам и фантикам. был холодным, пригонял не только листья с каплями дождя, но и плохие новости. в дверь поскребли. после минуты постучали руками, а позже и ногами. озверевший чан от такой наглости, пытаясь выпутаться из чёрного пледа со светящимися звёздочками, кричит и топает, надувая щёки. — пройдите на опознание. — чего? мы на прошлой недели друга похоронили, кого ещё опознать. — пройдёмте чан раздувает ноздри, кивает и поворачиваясь к комнате пальцем призывает к себе ещё двух. пол скрипит, а под ним бегают мыши. стены шуршат, ведь в них проснулись пауки. —проходите. на дворе стояла скорая, куча детей и воспитателей, не перестающие говорить медики, ткань, а под ней труп. плохо пахнущую тряпку стягивают, обнажая бледную кожу, крашенные волосы, и стеклянные глаза. — минхо.? тело остолбенело. камень упал с души и случайно придавил сердце. —минхо, очнись. кошки полезли по горлу, пробрались в глаза и замяукали, вызывая дрожь и слёзы. его кожа была похожа на самую дешёвую и некачественную туалетную бумагу. именно по цвету, прикасаться к телу не разрешали. — минхо, почему? — минхо? хорошо, спасибо за помощь. - противный врач стал записывать что-то в журнал, продолжая говорить с воспитателем. тряпку подтягивают, тело завозят в скорую. феликс тянется за ним, скользя ногами по грязи и падая. чан смотрит на облака, окрашенные в серый, бесконечно смахивает слёзы, но бесконечного ничего не бывает. так же ничего волшебного, чудесного, несуществующего. а так же нет и счастья. оно лишь утопает в грязи и продолжает лгать всем, что оно способно возобновиться, стоит лишь пройти чёрной полосе жизни. а похороны снова были скучными, серыми и слёзными.