Долго и счастливо.

      В одно воскресное свежее утро, когда солнце начинало заливать тронный зал, Хёнджин приказал раскрыть шторы. Он любил солнце, ведь только оно согревало его ледяную кожу. Только оно, своей лаской ко всему живому, не скупилось приласкать и юного—по их меркам— кощея. В зале, на троне, сидел Чонин,старый добрый друг. Совсем ещё кроха, проживший не больше пяти сотен лет. —... Ну вот так короче и свентила моя бабуля со своим ухажором, —усмехнулся Ян своему калламбуру.       Ведь новый возлюбленный Яги в самом деле оказался людоедом, и ничего зазорного в ночных перекусах вяленными ушами не видел. —У него там стресс, его из замка выселил кот в сапогах. Кот кстати, перевертыш, или как их там... —Ян поморщился от усталости и пощелкал в воздухе пальцами—Зверолюдь, оборотень. Минхо, короче. Прикольный, парень, надо вас познакомить. Только сразу тебе скажу, ты на его мурлыканье не ведись. Он в замок-то не один въехал. С ним младший сын мельника. Он отбитый наглухо, вот уж действительно, как в сказках—Младший вовсе был Джисон. —Был дурак говорят, вообще-то,—заметил Хёнджин только этим и проявляя внимание к беседе. —Ну а этот не дурак, этот Джисон. Хотя разница небольшая. —Ты всех дураками зовёшь? —Хёнджин неодобрительно скосил взгляд и даже отвернулся от окна, но Чонин не заметил, разглядывая фрески на потолке —Ну а что поделать, ежели все дураки? —парень развёл руками и усмехнулся печально, —Я это к тому, что хозяйство и пакости, вот это вот все статусное бедокурство, бабуля на меня повесила. Так что мы с тобой, Хёнджинушка, соседи теперь. Через лес правда, —Ян мотнул ногой, свисающей с подлокотника трона в предполагаемо верном направлении —Но все же ближе, чем было. —А какая разница?—Хёнджин фыркнул и грубо задернул плотные шторы, — Будто ты из своей избы выглянешь ещё. —Ну так ты ко мне приходи. —Знаешь же, не могу, у меня.. —забавно дребезжа костями в тронный зал ввалился скелет, уронил ребро и сильно стушевался, пристукивая коленными чашечками—Ну вот, помяни черта... Что там опять? —Ваше великолепие, —скелет склонил голову, чуть ни сбросив череп с позвонков —Там царевич у дверей, желает с вами поговорить. —Знаю я их разговоры... С мечом на перевес. Ну, пусть проходит, раз пришёл, —Хёнджин прошёл до трона и махнул Чонину рукой, чтоб освободил место — И скажи, чтобы обувь снял. Они своими сапогами весь мрамор исцарапали. Ян рассмеялся, сочувствующе похлопал друга по плечу, присвистнул, подзывая ступу к окну, подхватил метлу и у окна бросил: —Ну, Кощеюшка, будь здоров. Потом заскочу к тебе про царевича послушать.       Отправил воздушный поцелуй, выскочил в окошко, оттолкнулся метлой о крепкий камень замка и полетел по воздуху, поминай как звали.       А Хёнджин так и не попрощался, хмуро уставившись на двери в ожидании гостя.       Всё переменилось в один момент. Узкие ступни нерешительно ступили в тронный зал, круглые пальчики неприятно поежились от холода. Хван сам и не заметил, как хлопнул в ладоши, и перед этими ногами расстелился мягкий ковёр прямо до трона. Ноги, —вот, осторожно, словно в холодную воду одна, за ней юрко вторая— опустились на него и замерли, а Хёнджин позволил себе посмотреть выше. На узкие щиколотки, беспощадно спрятанные простыми широкими штанами, поднялся до широкой красной рубахи с позолоченным поясом, стянутым так туго; до приятно смуглого, без намёка на румянец, —кажется, от страха —лица, конопатого и доброго; до лохматых, выцветший в тёплый, солнечный цвет, волос.       Хёнджин с трудом вдохнул. Едва его гость появился в зале вместе с ним ворвалась жизнь. Бесконечная, вечная, не убиваемая. Такая же сильная как у самого Хёнджина, только вот его была мрачной, чёрной и сырой, как пологается Кощеям. А эта—совершенно иная. Это была такая жизнь, которая полностью захватывала понятие этого слова, писать её следовало с красной строки и большой буквы, и всё другое переставало быть жизнью рядом с этой. —Здравствуйте, Кощей—батюшка, —парень низко поклонился и осторожно взглянул Хёнджину в глаза.       Хёнджин напугано таращился на него, вжав голову в плечи. Голос незнакомца был глубже морских пучин, как штормовое волны он грозно и величественно накатывал с первого звука и исчезал в тишине. —Здравствуй, —прошептал Хван и сразу по привычке выдавил —Зачем пришёл? Кто таков? —Звать меня Феликс, сам я сын царевны—лягушки. Пришёл за помощью, не обидеть тебя, Кощей-батюшка.       Хёнджин завалился на бок бесформенным мешком и подпер щеку рукой, да так, что она потешно вздулась, и Феликс даже улыбнулся уголком губ. —Сын квакушки? —уточнил Хван—У неё уже и дети есть? Сколько лет прошло! Боже... Сколько лет... —Кощей растерянно огляделся, засуетился, словно все годы предстали пред ним долгожданными гостями, а он совсем и не готов их встретить —Она ведь... Помню, она только встретилась с папашей твоим непутевым. Говорил ей, дуре, бежать от него! Абьюзив же абсолютный, на отношения должны оба работать, а она всю семью тянула, моя дорогая квакушка... Помню, прятал её, когда твой папашка, на хмельную голову, стрелами её по всей деревне гнал, судьбу испытывал... Окаянина! — Хван горько согнулся напополам, —А потом так и не свиделись— голос кощеев тихо звучал, скрипел надрывно,— Пришёл, подлый, забрал. Она, дура, только и рада поскакать за ним, мол—подвиг совершил! А разве уж это подвиг? Припёрся в ночи, гадина, выкрал! Ещё и с казны прихватил чего...       Хёнджин глубоко вздохнул и поднял замученный взгляд на Феликса. Феликс стоял не шелохнувшись. Смотрел в кощеево лицо своими чистыми, мамиными глазами и разделял его непомерную скорбь. Слушал внимательно и на всю печаль Хёнджина отзывался собственной, Хёнджину совершенно ещё непонятной. Это пугало, смущало, пытало разум. Но, в самом деле, лучше бы было и так, потому что когда Феликс сказал слабыми кривящимися губами: —Погибла матушка.       Всё встало на места и разбило обоих. —Как.. погибла? —Кощей побледнел до серого и назло ослабевшим ногам встал во весь рост. —Батюшка... Вернулся из путешествия. Он катался по Европе, а там в ту пору с ведьмами жестоко... С кудесницами, ведуньями... Он по приезде указ изрёк, всех, кто с силой нечистой якшается—на костёр. И в ближайшую же масленицу всех пожгли, —Феликс отвернул лицо и всхлипнул —Люди, потерявшие любимых, взбунтовались на царя, на батюшку тобишь. Что его-то супружница, матушка моя, тоже колдует, а вот ходит-то по свету. Привязал её батюшка к дереву с молодильными яблоками и...       Феликс зажмурился, кулаками прижался к глазам и зашёлся в безутешных рыданиях. Кощей соскользнул с трона и будто не касаясь земли чёрными сопагами оказался напротив юноши, обнял его, скрывая тело своим чёрным плащем и прижал к себе, укрывая от всех невзгод. —Она же всегда всё для людей... Все для людей! А её... За что её?! Батюшка сволочь.... Нельзя про родителя, но ежели сволочь последняя! Чтоб его черти мучали, за мою матушку...       Хёнджин отстранился на ничтожно маленькое расстояние, чтобы немного заглянуть в лицо своему товарищу по скорби. Глаза собственные были все красные, но слезы, от шока, боялись идти. —Ты хочешь отомстить?—прошептал Хёнджин и кивнул стражнику скелету       В мгновение в руках Кощея оказалась серебряная чаша с водой, он протянул её Феликсу и нежно смотрел, как парень делает большие громкие, с сюрпанием и кряхтением, глотки. —Нет, —упившись отозвался юноша с тяжёлым выдохом —У меня от матушки тоже силы есть. Не такие конечно... Но по мелочи или в хозяйстве могу чего.. Она мне с яслей наказывала не колдовать. Я слушался, в замке никогда ничего.... В лесу бывало, иногда, листочки заживлял, птичек кормил, просто так, ежели чего, сколдовать... Не могу среди людей находиться. Не хочу. Страшно, трус я, но все равно. Невыносимо среди тех, кто мне подобных, матушку—на костёр. Обрати меня в лягушку, Кощей. Молю тебя, обрати. В любую животину, в какую сам желаешь, не хочу к людям возвращаться.       Хёнджин вздохнул, убрал тёплые жёсткие волосы с лица парня и замер, с рукой на чужом затылке, прощупал пальцами детские трогательные шишечки, снова вздохнул и сказал так: —А оставайся у меня? Хочешь, по хозяйству помогай. Едой, одежкой—ничем тебя не обижу. Лучшие покои тебе выделю, можешь хоть в моих поселиться. Обучу тебя слугами моими управляться, магии научу, будешь больше матушки твоей покойной знать. Хочешь, с Ягой тебя познакомлю? Весь мир тебе покажу, Феликс, если останешься. Сберегу тебя от всего, как матушку твою не сумел. Останься со мной.       Феликс смотрел зачаровано. Но чарам между ними, магическим душами, делать нечего было. Там своя собственная магия зарождалась. Единственная, опротив которой человек ничего сделать не сумеет, из себя не выкорчует. Против которой любая душа слабая, а коли вместе с ней —сильнее души не бывает. Полюбили они друг друга. Сразу. На общем горе, общими слезами умывшись, общей нежностью друг друга обогрев, под зенитным солнцем, что собственически заливало тронный зал, они стояли в тени единственного закрытого окна, но на земле не случалось найти место светлее. —Останусь, —прошептал Феликс, зажмурился и прижался щекой к холодной шелковой рубахе на чужой груди.       Поженились они скоро, пир был бесовской. И Ян Яга на ступе по замку разлетался и песни голосил, пока ему сын мельника на гуслях наигрывал. И сапоги кошачьи отплясывали под магией, а Минхо, босой, рядом прискакивал, да Феликса кружил, в белых, праздничных одеждах. А Феликс смеялся, смеялся, кружился как бабочка, порхал по залу, меж столов, нечисть приветствовал без отвращения на лице, руки им пожимал, обнимал как родных и на Хёнджина все поглядывал, что со всеми не вселился, но лицо больно счастливое было, порозовевшее, живое.       Феликс дружбу с Сынмином завёл, что тоже из людей вышел и уже год как на острове живёт. Цветы там алые-алые, как рубины, светят как огонь, да не обжигают, а пальцы холодят. Сверкают кровушкою, но не пугают, а так и манят. Остров Сынмина любит, перед ним распускается, оживает, все дары ему и друзьям его преподносит на белых скатертях. А ежели враг придёт, остров беспощадно омрачается, путает сознание гостей непрошенных, пугает тёмными ветками, в глаза их тянет, Сынмина перед взорами чужаков обращает нечистью горбатой, красоту его длинной шерстью прячет, глаза его отсвечивают точно цветами теми.        Феликс знает, ему это Сынмин показывал, когда он, кощеев муж, с кощеем, медовый месяц на острове справляли