Заходят в трактир колдун, лжебог и узурпатор

Сухие травы хрустят под каменным пестиком, перемалываются в порошок, наполняют воздух сумрачного поместья пряной сладостью. Ему давно известно, какие их пропорции не возымеют действия, а какие окажутся ядом для ослабленного девичьего тела, которое он всё не опускает рук исцелить. Акелиас помнит её упрямый взгляд, когда названный отец представлял ей нового лекаря, помнил хриплый голос, возражающий осмотрам. От сладкого отвара затих и этот её последний протест, и после ничего не мешало ему наслаждаться их встречами. В своей болезненной бледности и худобе, с бутонами язв на коже, с сонно приоткрытыми губами и сбитым дыханием, хватающим душный от горячки воздух, она была прекрасна. Малена, его любовь и одержимость. Княжна из чудного народца, произведение искусной магии. В ней день ото дня всё слабее теплилась жизнь, но он не прекращал находить для неё всё новые лекарства. Мариас не единожды рассказывал ему эту легенду. Дети от мёртвой матери, найденные в чаще, спасшие его от проклятия, забравшего всех наследников. Малена была чудом. Он обязан был сделать её чем-то большим, нежели просто исцелить. Нет, он искал пропорцию трав и колдовства, что нарекла бы её чем-то несравнимо иным. Чудесным и тёмным, уподобившимся сути его желаний. В последнюю их встречу, когда её язвы кровоточили и на шее, кровь стекала со слезами, а голос в бреду умолял оборвать ей жизнь, Акелиас положил на подоконник её комнаты цветы. Их запах наполнил помещение пряным спокойствием, и княжна отпустила лихорадку, прекратила просить об избавлении. Он поцеловал её в лоб, пообещав, что уже недолог день, когда она станет чем-то иным в его руках. Травы сыпались из ступки на листы пергамента, исчёрканные колдовскими символами. Чернила складывали перед ним формулы, вырисовываясь из мрака, ложась над бумагу беглым почерком в пляшущих тенях свечи. С полок на него смотрели застывшие взгляды мёртвых лиц, иные — слишком похожие на его возлюбленную. Он перевёл много крови, чтобы найти то, что не навредит ей. Он попортил много хорошей плоти, глядя на болезненные, кровавые метаморфозы, на крушащую кости боль после неудачных эликсиров. Они все были необходимым злом. Тёмное колдовство чертило кровью над пергаментом, травы в кругах формул обретали новые свойства, к ним тянулись тени, к окнам подбирались твари, чувствуя присутствие иного. Он поднимался от своих трудов и ловил на себе пугливый взгляд прячущейся за тучами луны. Он знал, что держит на острие пера. И что хочет привнести в этот мир. О, как он хотел это видеть. В их следующую встречу он принёс неполную бутыль вязкого отвара, приложил к её губам, уже таким привычным к его ласковым касаниям. Уже глотая, Малена поняла, что пьёт не снотворное, что по её глотке на сей раз стекает яд. Её ресницы дрогнули, пальцы пришли в движение, выражая единственный доступный ей протест. Но как она могла знать, что будет после, как могла не соглашаться… Скоро она успокоилась, перестала метаться и слабо, беззвучно вскрикивать от пылающей в ней боли. Не болезнь, но суть выходила на поверхность. Акелиас замер, держа ей голову, чтобы метания не переломили ненароком шею, и на миг усомнился. Всё же она была другой, более чудесной, нежели его ночной опытный образец, который он успокоил грубее: топором. Но Малена оправдала все его ожидания. Букет цветов на подоконнике осыпался сухими лепестками, листья его пожухли и облетели хрусткими обрывками. Он закрыл ей глаза, когда она провалилась в глубокий сон. Зная, что по пробуждении его любовь будет исцелена.