Кровь и металл

      Накагру вернулся в шатер, покрытый грязью и пылью. К голым стопам, словно подошва, прижился подсохший овцебычий навоз. Работать среди скота он не привык, но чертов Гетахт, будь он неладен, снова пустился кутить, путешествуя от одной заставы к другой, оттого его обязанности вождь сурово переложил на кузнеца.       И правильно: что с кузней-то может случиться во время войны?       Накагру приложил множество усилий, дабы не вступать в спор со стариком Киригозом. Он – главный, ему виднее.       С другой стороны, если за скотом не ухаживать, жрать будет нечего. Коль выбирать между добротной секирой и сытной похлебкой, Накагру выбрал бы похлебку. Особенно сейчас.        – Гру? – пробасила Сикфикха.        – Да.       Его голос всегда звучал гулко и шумно, подобно грому среди ясного неба. Это стало одной из причин, по которым ему довелось руководить десятой орков в случае нападения на заставу. Но сейчас гордый Накагру Грозовой Раскат хотел только одного: пожрать и обратиться к Кровавому Всеотцу. А перед богом, как и перед пищей, негоже представать неумытым. Оттого он хватанул с медвежьей шкуры, служившей им с Сикфикхой постелью, стиранную тряпку и направился за шатер – туда, где его, как он полагал, уже ждала бочка чистой воды.       На поверхности, будто издеваясь, плавал ковш. Накагру оглядел себя: разве ж такое вымоешь одним ковшом? Затем он оценил габариты бочки. Так-то она его в себя пустит, но вероятнее всего развалится. Такие бочки не предназначались для купания, да и сам Накагру вышел здоровенной детиной – к своим сорока пяти он чесал лохматой макушкой даже своды огромного шатра вождя.        – Сикфикха! – взревел он, отойдя на десяток футов.        – Ась?        – В пруд. Вернусь к ночи.       Причитания жены из-за полога шатра он даже не слушал, только гордо топал прочь от своего дома в сторону шумного водопада, за которым пряталась вся застава. Это место хорошо защищалось от дварфов; в миле от окраин располагался частокол, вдоль которого время от времени прохаживались их бравые воины с щепками во рту и дурью в башке.       Накагру не доверял молодежи: орки, как ему казалось, умственно вырождались. Поколение за поколением, их головы все больше заполняла война, все меньше - мудрость природы, коей не был лишен даже Кровавый Всеотец. Вспоминая, как его старая бабка могла предсказывать погоду на неделю вперед по одному лишь плывущему облачку, Накагру качал головой, цокал и все не мог взять в толк, кому передать свои драгоценные кузнечные навыки.       Оставалась одна только надежда – Сикфикха. Отойти от дел военных и закупориться в кузне, воспитывая сына, казалось неплохой идеей.       Накагру посматривал на водопад и почёсывал спину, с которой медленно стекали комки грязи. “Вторую подошву” он сколол со стоп почти сразу, дабы та, размокнув, не превратилась в клей. Иногда он поражался тому, насколько навоз овцебыков напоминал глину. Да если б не вонь, из него можно было б столько состряпать! Эх, и зря это Сикфикха своего отца-гончара не жаловала. Оставалось надеяться, что Кровавый Всеотец подарил его душе работёнку по нраву…       Впрочем, заруба с дварфами стояла такая, что, казалось, воевали сами боги.       Он вышел из пруда и перебрал пальцами мокрую комковатую бороду, черную с проседью, затем поморщился при взгляде на свои испачканные обноски. Кинул их на плечи, повязал тряпку вокруг бедер. Пошагал домой.       На заставу опускались сумерки.       Накагру уже видел себя перед алтарем Всеотца, а затем с плошкой мясного супа у костра; с закрытыми глазами он все бодрее преодолевал оставшееся между ним и шатром расстояние. Вдруг увидел фигуру. Темная и сгорбленная, вроде бы орочья. Однако сторонился, будто бы чужак.       Путник из другой заставы? Да, вроде бы, нет… Все орки Драгса нынче знали друг друга едва ли не в лицо. Война сближает…       Прежде, чем подойти, Накагру взял колун, оставшийся в неразрубленном полене, и поднял его:        – Кто? – тихо, чтобы не потревожить других орков, но достаточно громогласно, чтобы чужак обратил на него свое внимание.       Чужак вздрогнул, распрямился. Затем застыл. Фигура явно орочья; прическа только вот непонятная… Так отсекают виски только дварфы.        – Говори. Или обезглавлю. Сейчас же.       Речь переходила в рык. Как орк, Накагру прекрасно понимал, что орки воспринимают лишь агрессию.        – Мое имя – Зубаг, – представился незнакомец.        – Жить не надоело, – Накагру слегка опустил колун. – Откуда, Зубаг?       Имя ему незнакомо. И этот акцент… Подозрительно. Не обучились ли дварфы у эльфов всякому дикому волшебству, что может подменять внешность? Накагру буквально недавно слышал, как злобно вождь обсуждал их союз.        – Не могу сказать… Ты Накагру?       Акцент ему не послышался. Он действительно звучал дико. Не похож на тот, который воспроизводили дварфы, изъясняясь на орочьем. Эльфы на их языке не говорили вовсе, предпочитая всеобщий. Вновь подняв колун, Накагру склонился ниже и приоткрыл полог шатра. Свет оттуда тускло очертил лицо другого орка: слегка изнеженное, но вроде бы орочье. Впрочем, глаза его показались Накагру действительно странными – небесно-голубые, они напоминали вставленные в глубокие глазницы сапфиры.        – Зачем Накагру?       Бездумно знакомиться с абы кем, особенно подозреваемыми агентами-шпионами, он не имел ни малейшего желания.        – Я…        – Пробрался через частокол? Как? Не лги.        – Караул свалил поссать. Дождался.       Накагру почесал шею, ссутулился, сосредоточился. Сейчас главное – не обосраться. Глубоко вдохнул, будто пытаясь что-нибудь сказать. Выдохнул. Вытянулся струной, занеся колун настолько резко, насколько мог.       Орк перед ним вырубился и опал от четко поставленного удара древком под затылок.