Дорога на place de Greve

Когда ты начинаешь задумываться, как все-таки красиво пульсирует человеческое сердце, то невольно прислушиваешься к своему. И слышишь редкие перебои – аритмия от волнения, не более. Кровь волной перетекает из предсердия в желудочек, через клапаны, по малому кругу, снова впадает в предсердие, идет по большому кругу. И так множество и множество раз. Как это красиво. Как совершенно. Маленькая, размером с кулак, идеальная мышечная машинка жизни. - Дин? Эм… Дин? Ты описывал удушение. Зеленые глаза несколько раз расфокусировано моргают. - Да… да. Продолжим. Тусклые лампы слабо освещают помещение полицейского морга. Дин не любит сюда приходить – слишком тихо, слишком внимательно столпившиеся вокруг него люди вбирают в себя слова ученого, в их глазах – почти божества в идеально выглаженном костюме, в перчатках и со скальпелем в руках. Сосредоточенные взгляды блестят в полумраке, глядя то на труп, то на хирурга. - Удушение петлей – один из самых распространенных на сегодня способов самоубийства. И это же – один из самых любимых фокусов убийц. Вы должны запомнить, господа, не каждый висельник забирается в петлю по своей воле. Первый попавшийся труп, взятый в качестве образца: мужчина лет тридцати пяти, белый, волосы темно-каштановые, коротко пострижены. Глаза серые, над правой бровью – тонкий лентовидный шрам длиной пять сантиметров. Ногти грубо обгрызаны под корень, не хватает безымянного пальца на левой кисти. И самое главное – темная борозда на тонкой шее. - В зависимости от материала, из которого изготовлена петля, положения жертвы, ее веса и скорости, с которой жертва лишается опоры в ногах, смерть может быть разной. Быстрой или медленной. Мертвый был красивым. Жаль. Расставленные на подмогу лампам свечи создают ощущение, что ты жрец, адепт какой-нибудь древней секты, и сейчас приносишь жертву своему кровожадному богу под хор фанатиков в экстазе, а не празднуешь в очередной раз торжество медицины над простодушием и суевериями. Дин слабо улыбнулся и вытер рукавом черного пиджака капельки пота со лба. В конце концов, трупы – это всего лишь трупы. От вскрытия еще никто вторично не умер. В полицейском морге отвратительно душно. А аритмия – это так… Это просто волнение. - След от петли называется странгуляционной бороздой. Это – ваш помощник и союзник еще до того, как вы вскрыли тело. Признаки, которые указывают на то, что человека поместили в петлю уже мертвым… Слишком тихо. Даже слышно, как тикают часы в кармане у Сэма. Этот умер сам. И умер быстро, к счастью. Пожалуй, самое нечестное, что может случиться с мертвецом – раскрытие всех его тайн. Что он ел, что пил, чем болел, порой даже – с кем и как спал. Разве чувствует он, как чьи-то осторожные, вежливые пальцы проникают через разрезанную кожу, перебирают его застывшее сосуды, вырезают мозг и другие внутренние органы только ради того, чтобы подсмотреть, подлезть еще глубже в его секреты? Вырезают сердце. Копошатся в нем. Нет. Конечно, нет. Мертвые не кусаются. Но… Дин улыбнулся еще шире. Его знания дают ему право поступать благородно, спасая жизни, и поступать нечестно, вскрывая оболочку жизни после того, как она заканчивается. Прости, парень. Ты нужен нам. После запаха морга, такого до пыльности стерильного, вечерний воздух на улице кажется чистым. Дин вдыхает и выдыхает, глубоко для начала, чтоб выбить из себя судебно-медицинского эксперта и вбить Дина Винчестера, эмигранта из далекой Америки. Сэм тащит брата в бар, и нет никаких причин и поводов отказываться. Там, у входа, словно чуда, ждет толпа сбившихся в кучу мальчиков и девочек в цветных костюмах, уже уставших, хотя ночь для них только начинается. Дин ищет глазами мастера М.К. – знаменитого хирурга в одной среде и ценителя дешевых удовольствий – в другой. Мастер сидит за столиком и довольно потягивает из бокала. У него блестящие от выпитого глаза, однако именно к М.К., в каком бы состоянии он ни был, побегут за помощью в первую очередь. Срочная операция или приступ падучей, роды, аборты, помешательство. Он знает слишком много секретов и слишком хорошо умеет хранить тайны. Дин обязан ему. Не жизнью, конечно. Но именно М.К. когда-то привел двух бежавших со своей родины американцев в Национальное Закрытое Королевское Медицинское Общество. За это Дин и Сэм платят ему разговорами и откровенностью. Сэм в шутку зовет мастера Кроули. Их толпы, если задуматься. Толпы таких же беженцев, искателей смысла. Даже для тех, кто родился в этой стране, в этом городе, поиск какой-то недостижимой истины заключается в серых камнях на мостовой. Говорят, город может открыть тебе душу, если уметь на него смотреть. М.К. умеет. - Привет, мальчики, - растянуто улыбается он. Дежурная улыбка в ответ. Стопка за стопкой. У М.К. всегда есть деньги. И куча вопросов. Дин хмурится, когда слышит первый, и затыкает себе рот так кстати наполнившейся рюмкой. Сэм молчит, опустив голову. Но М.К. это не пробивает. Единственное, что может его пробить и отвлечь – это очень красивый мальчик, но и то – не надолго. Каждый вечер их набивается в бары так много, что даже у мастера разбегаются глаза. - Никому не дано, - говорил он, потягиваясь, - обрести свой рай[1]. Он совершенно одинок и при этом совершенно счастлив. Порой Дин уверен, что М.К. не человек. Ни один человек не может быть так искренне счастлив в одиночестве. В любом случае, у него стоит поучиться. Пара крикливо одетых, как попугаи, мальчиков обступили столик. Дин мысленно прикинул, есть ли у кого-нибудь из них шанс сегодня поужинать за счет М.К., и сделал ставку на одного – долговязого, с взлохмаченными рыжими волосами. Его яркие голодные глаза выделялись на бледном лице. Мастер любил таких – понимающих, что хозяин тот, кто кормит. М.К. скалится, салютует ему бокалом. Сэм озадаченно хмурит брови, и задает вопрос, который задает всегда. - И что Вы в них находите? Если Вам нужна жеманность, берите женщин. А если мужчина, то хотя бы не настолько отвратительный. В первые дни это казалось страшным, спустя пару недель – необычным. Сейчас они с Сэмом привыкли, как постепенно привыкаешь пить по утрам терпкий, крепкий кофе. Без кофеина не можешь проснуться, и Дин свыкся, что без М.К., улиц со шныряющими по углам усыпанными блестками «педерастическими принцессами», говорящими друг о друге «она», площадей, со все еще явным запахом работающей гильотины, и мрачной радости вечного праздника поиск смысла превращается в бесполезную трату времени. Однажды он даже попытался сбежать. Но, попытавшись, вернулся к тому, откуда начал, от чего сбежал, прихватив с собой брата. И решил больше не дергаться. Сэму было труднее, но он почти научился расслабляться, как если бы весь голодный цирк этого бара, следующего и всех бесконечных баров, куда их водит М.К., был только слишком вызывающей декорацией. - Мистер К.! Как я рад Вас видеть! За криками следуют объятья, за рукопожатием – легкий, едва уловимый шорох. Дин втягивает носом воздух – горький, как привкус во рту – и начинает считать про себя. М.К. будто в наказание за что-то заставляет их смотреть на эти испачканные гримом и пудрой лица и слушать осипшие голоса продрогших на холоде шлюх, которым предыдущей ночью просто не повезло с чужой постелью и бесплатным коньяком. Просто не повезло. Поэтому сегодня они попробуют еще раз. От деревянного стола пахнет впитавшимся пролитым вином. У стойки кто-то кричит и разбивает дорогую посуду. Скоро принесут жареное мясо, и, если постараться, можно услышать, как урчат у «принцесс» пустые желудки. Им не повезет, и они попробуют еще раз. Нет проблем. Кроули понимает гораздо больше, чем хочет это показать, и Дин не может заставить себя не злиться. - Учись, мальчик. У него стоит учиться, да. И Дин учится – терпению. Столько смеха. Столько блеска. Они похожи на колокольчики. Большие и маленькие, украшенные ленточками, обязательно пронзительно-звенящие, яркие, каждый по-своему. С правой стороны, с левой – звон монет и хохот, отбивающий ритм вечного праздника с запахом дыма, сигарет и спирта. Праздник – это здорово. Но вечно праздновать можно только похороны. - Я устал, Кро. У нас был тяжелый день. Дин пытается освободиться. Хотя уже разучился верить, что это поможет. - А я разве прошу тебя сейчас работать? Как это объяснить? Но Дин тут же вспоминает, что объяснять не нужно. М.К. видит их насквозь и получает удовольствие. Он-то знает, что эти два эмигранта не смогут приспособиться к ритму города, никогда не смогут. А если ты постоянно ощущаешь себя чужим, тебе нужен кто-нибудь, кто будет «кормить» и держать на плаву. Сэм говорит, что смирился. Пусть у них здесь будет хотя бы один покровитель, и что с того, что он гомосексуалист и сукин сын? Зато каждая блоха серых улиц знает наизусть три имени: братьев Винчестеров и мастера М.К. Светила медицины. Старый извращенец и две заблудшие души. Если бы у М.К. был девиз, то звучал бы он так: «Только Кровью!» Сейчас начнется музыка. Сейчас они будут петь. М.К. уверен, что люди одинаковы. Он уверен, что рано или поздно каждый испытывает потребность исчезнуть, заболеть или даже умереть, чтобы посмотреть оттуда, сверху, паря над собственным телом, как поведут себя его якобы близкие. Вам нужны доказательства? Берите их. Но берите с кровью. Выдирайте их. Это М.К. называет правдой жизни. Говорит: «Так и надо». Говорит: «Ты ценен, пока результативен. Любить за то, что ты есть – глупость». Вероятно, он прав. Сегодня Дин позволил себе уйти. После пары-тройки и еще полдесятка трупов очень важно проветрить уставшую голову без помощи голодных ночных бабочек обоего пола. «Принцессы» умеют голодать не только телом и образом жизни. Они смотрят на тебя так, будто в глазах на белом, сухом вытянутом лице у них отражается собственный пустой желудок, угрожающе урчащий в такт слабой пульсации. Тукурр. Тукурр. Под утро смотреть на это становится страшно. Словно над твоим завтраком нависает мертвец в костюме с блестками. Тукурр. М.К. и Сэм разберутся. С него хватит на сегодня мертвецов. Вчера мастер заставил их сидеть за его столиком почти всю ночь, Дин вернулся домой с головой, по которой можно было бить, как по кастрюле. А утром пришли новые трупы – его работа. Отделение судебно-медицинской экспертизы стоит на вершине холма, и пусть хоть кто-нибудь попробует сказать, что это не дар, не знак свыше, не откровение. Избранные в костюмах прячут озябшие даже в кожаных перчатках руки в карманы вечных пальто. Развевающийся черный драп, шляпы в предрассветных сумерках и застывший, почти стеклянный взгляд пронзительных, умных глаз. Ты судебный медик, детка, ты покойник и божество одновременно. Они приходят на работу в ранний час – призраки на холме. Пьют кофе, темный, как воронка смерти, устало покашливают и разминают плечи у старой печки в углу. Утренние пташки, замерзшие, но крепкие. Как никто крепкие. С треском снимают кожаные перчатки, вдыхают и только потом улыбаются. Дин любит свою команду. Он самый молодой среди них, ходячих скальпелей, ножей и пил для вскрытия. Холодных и бессердечных внешне, ссохшихся падальщиков. И кому, как ни ему, знать, какие они на самом деле. Парадокс вселенной: самый душевный человек почему-то в итоге оказывается судьей в белом фартуке над последней кроватью – столом в морге. - Доброе утро, малыш! – кричат они ему каждый день. Его коллеги. Да, любой смех здесь заразителен. Да, может, он проклят – смех над святым: человеческой жизнью. На то они и последние романтики, представители комнат с белым кафелем – испачканные кровью детективы ранга наивысшей точности, актеры закрытого театра, куда попасть можно только по спец.билету – явлению биологической смерти. - Предположительно три суицида за ночь, из насильственных: две колотые раны, одно отравление. Может, позавтракаешь? У нас осталось. Они заботливы, они семья. Они видят страх непосвященных, обычных людей, видят, как подкатывает тем к горлу тошнота, когда они звонят в колокольчик приемной, чтобы узнать заключение вскрытия. Падальщики не издеваются, они снисходительны. Они уважают чужой страх, уважают жизнь, уважают и смерть. Но порой смех – это единственная защита. Врач выбирает спокойствие, терпение и чувство юмора. Он знает, что тоже умрет, он не боится есть перед работой, и его не тошнит. Кто-то скажет: «нет души», а коллега поймет и пожмет плечами: «адаптировался». Их ненавидят, их уважают, ими брезгуют и ими гордятся. Дин верит, что будущее уничтожит однажды всех врачей, кроме психиатров и судебно-медицинских экспертов. Даже такие, как М.К. – хирурги мирового класса – уйдут в тень. А они останутся. Призраки на холме. Черные вестники, самые точные диагносты. Это был тяжелый день. Две молодые девушки, бросившиеся с моста, старик-висельник и ряды убитых, прошедшие в памяти кровавой кашей. У Дина немного щиплет глаза от постоянного напряжения. Сердце к вечеру снова начинает сбиваться с ритма. - Плохой моторчик в хорошем работнике, - так всегда говорит Бобби[2], прищуриваясь и добавляя в стакан воды для Винчестера свои сердечные капли. Старый добрый Бобби – еще один избранный в круглых очках и мятом халате. – Отдыхай, сынок. Сегодня славно поработали. Чтобы поддержать сложившийся образ бессердечного чудовища, он должен злобно похихикать и постучать окровавленными костяшками пальцев одной руки о костяшки другой. Однако он закрывает глаза и тяжело-тяжело вздыхает, как если бы давно уже не спал спокойно от усталости. - Несмотря ни на что, ты врач. Ты все-таки врач, сынок. М.К. и Бобби слишком непохожи. Но эту истину они знают оба. Повторяют как заклинание. Ты понимаешь это именно когда слишком устаешь, чтобы спать. Поэтому Бобби живет в здании морга, а М.К. по ночам трахает мальчишек. Если ты хочешь получить удовольствие в городе кельтов, должен выучить всего одну фразу: «bien sûr»[3], и тебе открыты все дороги. Иди по каменным переулкам, ищи одиноких рыцарей в старом тряпье, женщин-кукол в сладко пахнущих париках и на любые их вопросы отвечай «bien sûr». Не смотри в глаза, не думай, просто выдыхай это, не забывая смягчать горло на последней букве. «Bien sûr» - это понимают все коренные жители, родные дети серых камней. Вопль иностранца, который может стать своим в доску только при одном условии: если переживет прошлое вместе со статуями ангелов на Père Lachaise[4], сердцем впитает в себя эхо времен. Наследие города, М.К. говорит, оно передается поколениями, поэтому самые хмурые здесь – коренные жители. Пусть они не учат историю, в них с рождения забит генетический код предков. Дина это мало тревожит. Так даже лучше – быть вечным новичком, тем более, что он и так каждый день по локоть погружается в тайны. В буквальном смысле. Если это не делает его своим, то уже ничто не сделает. На улицах светло. Сине-фиолетовый дым даже в переулках. Сказка. После бесконечных ночей в компании мастера Дин готов падать на колени перед обычными проститутками. После вытянутых белых лиц и урчащих от голода желудков женщины, умеющие себя прокормить, – святые. После блеска «принцесс» они – королевы. После, после. Но нет, сегодня он как-нибудь обойдется. Светящиеся вывески сменяют одна другую, Дин читает их по привычке и не заходит внутрь. Сегодня он хочет просто гулять по улицам, невпопад отвечать «bien sûr», но проходить мимо. Он знает, куда идет – к любимому месту, туда, где лучше всего слышна песня. Если бы камни и реки могли петь, там их голос звучал бы гимном. Дин идет, улыбаясь, на place de Grève. В планы не входит с кем-то знакомиться, даже говорить нет желания. На этой площади можно стоять бесконечно долго. Стоять и слушать. Когда Бобби становится скучно, он рассказывает Дину истории – яркие, красочные, совсем не похожие на холодные тела на столе. Возможно, так старик пытается компенсировать серость своих дней. Только вот полностью заменить живым мертвое не выходит, потому что говорит он о смерти. О казнях. Вскрывает грудную клетку очередного покойника и вдохновенно цитирует Гюго: - Это символ средневекового правосудия. Жестокого и коварного[5]. И далее по тексту. Можно сказать, что Бобби – судебно-медицинская историческая энциклопедия. И за несколько лет он смог заразить своего младшего друга очарованием ушедшего, хотя оно и было наполнено кошмарами. Бобби рассказывал, как на площади разводили костры для ведьм, как ставили позорные столбы и виселицы, как отрубали головы аристократам и колесовали разбойников. Если бы Дина попросили нарисовать образ патологоанатома, он бы представил себе именно Бобби: подозрительный взгляд за прозрачными круглыми стеклами, всегда мятый костюм, грязный фартук, запах сигарет, коньяка и запекшейся крови, скрипучий, ворчливый голос и столько мудрости внутри, сколько может быть у человека. Тот, кто каждый день вскрывает трупы, просто обязан понимать время. Он говорит, что у прошлого есть песни. И можно их услышать. Говорит, что аритмия – песня больного сердца. Говорит, больная песня всегда найдет себе подобную. Недалеко от площади под фонарем стоит мольберт. Художник что-то увлеченно пишет на холсте, свободная рука водит по воздуху, точно дублирует картину в пространство, черное пальто скрывает фигуру почти полностью, на голове вечная шапочка как принадлежность к клану творческих людей. Кисть летает из стороны в сторону. Обычные будни обычного города. Дин улыбается и собирается уже пройти мимо, но одна деталь задевает его любопытство. Перед холстом никто не позирует, пейзаж здесь не особо красочный. Что можно рисовать почти ночью под фонарем ничем не примечательной улицы? - Эй, - зовет он тихо, чтоб не спугнуть. – Простите. Кисть останавливается, шапочка качается из стороны в сторону. - Можно взглянуть? Из-за холста выглядывает совсем еще молодое женское лицо, испачканное в краске. - Я просто подумал… - Дин немного теряется. – Ну… странное ты место выбрала. Девушка улыбается. - Для вдохновения сойдет любое место. У нее красивый голос, очень милая улыбка. Такая милая, что просто необходимо поддержать разговор. - Так ты философ? - Как видишь, я – художница. - Знакомый акцент. Откуда ты? - Америка, штат Орегон. - Ух ты, землячка! Что делаешь в Париже? - Ищу смысл жизни. Сегодня это не входило в планы. Картина во всем виновата. - И как? Нашла? - По-моему, нашла. Что-то скользит по воздуху и цепляется за воротник, что-то притягивает. Родная речь или симпатичное лицо. Дин вдруг понимает: картина, она должна быть очень хорошей. - Смысла нет. А ты кто? Он знает, что будет дальше. Они оба знают. Станет эта ночь единственной или за ней последуют и другие, но сегодня, под чужими небесами они сойдутся. Посидят где-нибудь, выпьют, потанцуют. Сегодня Дин смотрит на это лицо, узнает приятные черты соотечественника. Ему пока что понятно все до мельчайших деталей: и смех, и чуть приподнятая правая бровь, и легкий переход на шепот, и право быть такими же, как все. Право ни к чему не обязывать и веселиться. Здесь быстро привыкаешь к скорости, нет необходимости звать друг друга по имени, можно уходить сразу же, а банальное «спасибо» будет одолжением. Это утомляет в конце концов, и хочется разговаривать со шлюхами. Страна любви, город любви. Символ любви. Но любви здесь нет, как нет и сочувствия. Там, в Америке, проститутки и официантки запросто могут работать душеприказчиками. Барная психотерапия. Бесплатные советы в постели. По этому можно сильно скучать. Очень хочется это вернуть. - Я путешествую во времени. - Ух ты! И где ты побывал? Картина не важна на самом деле. На самом деле, Дину абсолютно все равно, что на ней нарисовано. - В прошлом. Я очень долго бываю в прошлом. Так как тебя зовут? Ее песня не кажется больной. - Лиза, - кисточка незаметно отложена в сторону. И Дину это нравится. *Place de Grève - площадь перед городской мэрией в 4-м муниципальном округе Парижa. До 1803 года носила название Гревская площадь. Имеет репутацию самого известного в Париже места казней. 1. Никому не дано обрести свой рай - фраза из спектакля В.Р. Беляковича. 2. Роберт значится в словаре французских имен, поэтому будем считать, что он не эмигрант, как Дин. 3. bien sûr (франц.) - разумеется. 4. Père Lachaise - Пер-Лаше́з, буквально «отец Лашез» — кладбище в Париже, одно из самых известных мест захоронения в мире. 5. Цитата из романа "Собор Парижской Богоматери"