Дорога на place de Greve

Время с женщиной всегда напоминает танец. Танго, если так будет угодно. Под стабильно четкий и стабильно одинаковый мотив. Все эти месяцы, ночи такой стандартной обоюдожеланной романтики можно сложить в отстукивание каблуком по покрытому лаком деревянному полу. Всегда в такт и никогда мимо. Взмахивая кисточкой на манер волшебной палочки из старой сказки. Это как раз-раз-раз-раз – двигать по танцполу ногами под удары метронома. За ними идет бесконечная череда отелей. Каждый вечер приходится выкраивать один-два-три часа. Дин чувствует себя непослушным ребенком, который не хочет быть папенькиным сыном. М.К. презрительно морщится каждый раз, как узнает, куда убегает его такой глупый, непонятливый мальчик-эмигрант. - Тебе нравятся женщины? Должно быть, это просто отвратительно. Они могли бы устроить бунт двух натуралов на глазах у мастера, но Лиза М.К., к счастью, терпеть не может. Стабильно четкий и стабильно одинаковый мотив. Дин ничего не понимает в картинах, но за три месяца успел испачкать в краске всю свою одежду. Они с Лизой болтаются по улицам, по дешевым забегаловкам с тысячами таких же. По сути, они ничем не отличаются от голодных «принцесс» - тоже ищут чего-то, только вдвоем. Дин это осознает, Лиза – вряд ли. Кажется, будто этому нет конца. Мольберт все время следует за ними, эта необходимая гиря. Лиза рисует где угодно, кого угодно. Они часто стоят вместе прямо посреди улицы, Дин на всякий случай держит зонт и ждет – чуда, наверное, или озарения. Мелкие капли дождя падают на мостовую, на камни под ногами, на воротник и на беретку Лизы – ее пропуск в мир художников. Иногда Дин мотает головой из стороны в сторону, чтобы уловить, наконец, смысл всех этих – конечно же, талантливых – образов на белых холстах. Лиза что-то шепчет ему, что-то очень смешное и одновременно нежное, он смеется – над собой, над тучами, над капельками дождя и над черной береткой. Стабильно четко. М.К. говорит: «Так тошнотворно по-американски» Закуривает, улыбается сквозь дым: «Осталось только купить серый жакет, завести щенка и назвать его Лин» Белые зубы похожи на клыки: «Ты смешон, образец народа прав и демократии» Почти все ночи проходят в мотелях. Доходит до того, что во сне Винчестер вскрывает трупы на кровати мотельных номеров – шеренга трупов на шеренгах кроватей. Утро награждает его поцелуями. Бывает, они вместе завтракают, один раз Дин даже не идет на работу, потому что Лиза сильно заболевает. Стабильно. И одинаково. Как и подобает американцу. Идеальное танго на мостовой. Они меняют комнаты, меняют бары и забегаловки, но не меняют себя. Они вдвоем, два корабля в ночном небе, плывут по своему собственному течению. На выходных они заваливаются к Сэму, сидят на подушках, сваленных на полу, и разговаривают. Дин больше улыбается, чем участвует в беседе, но ему и так хорошо, потому что все идет правильно. Скоро в квартире появляется много карандашных набросков и даже один средних размеров портрет – на нем Сэмми задумчиво смотрит в сторону. Совсем не в его стиле, но это даже мило. Сэм в духе «Портрет полководца, масло». Совершенно восковой и совершенно застывший, не хватает орденов на белом халате. Даже мило и даже смешно. Дин не может быть с Лизой совершенно свободен и открыт, но эму это и не нужно. Она, по крайней мере, говорит, что любит – после утреннего кофе с молоком, когда клюет в щеку на прощание. Он говорит ей то же самое в ответ, прибавляет к этому разные необходимые для девушки эпитеты и комплименты. Ну… просто так надо, чтобы было хорошо. Необычайно элегантная, тонкая Лиза – Дин видит в ней смутную возможность успокоить свою жизнь, привести ее в тихую гавань, убаюкать. В первую встречу он решил, что с ней будет весело, а теперь пытается рассмотреть их общее будущее. И это тоже очень мило и очень смешно. М.К. постоянно приводит до нелепости жалкие примеры о том, как неизбежно рушится судьба, если позволить ей быть обыденной. Это мотив в основной мелодии – вариация М.К., он даже говорит иногда как по нотам. - Оденешь хомут и никогда потом не снимешь. Утопленник, вот ты кто. Голос М.К. очень мягкий и совсем не приторно-растапливающий, как это бывает у «принцесс». Среднего тембра, бархатный, истинно французский. Если закрыть глаза, под этот голос можно представить, как медленно погружаешься в теплую, обволакивающую чернотой воду. Он знает Дина гораздо лучше, чем Лиза. - Нет ничего забавнее, чем янки в полном цвете своего самообмана. На это Дин научился пожимать плечами и улыбаться. У него, наконец, есть оружие против М.К., то, до чего мастер никогда не снизойдет – женщина. Когда-то это должно было случиться, все это понимают. Дин привязан и вроде бы счастлив. Чтобы дополнить картину своей жизни ему нужно только одно. - Мы с тобой только три месяца. Но я уже знаю, что ни с кем другим не хочу проводить ночи и просыпаться утром. Выходи за меня, Лиз. Стоп. Музыка останавливается. Она широко раскрыла глаза, поджала губы – кокетливо и задумчиво – и вдруг рассмеялась, словно бы не ожидала такого, совсем. Дин рассмеялся в ответ, но от этого его намерение вдруг стало серьезнее. Возможно, в тот момент он действительно любил ее. Или верил, что должен любить, что если не женится на ней, именно на ней, то вряд ли сможет еще кому-то сделать предложение. Словно чувствовал, что Лиза – его последний шанс, якорь, за который нужно хвататься, пока не поздно, последняя возможность жить правильно. Она повертела в руках стакан, закурила. Дину нравилось это в ней – запах сигарет, напоминающий о вечерах в Америке. Он представлял себе ее дом, там, в штате Орегон, на фоне вулкана Маунт-Худ*, представлял, как она сидит по вечерам на крыльце большого дома, кутается в красно-коричневую шаль и рисует выдуманные пейзажи, а он сидит рядом с ней. Они пьют виски, смеются, потом идут домой и занимаются любовью на полу. Может, когда-нибудь у них будут дети. Дин не уверен, что хотел этого хотя бы раз так сильно, как это необходимо для Лизы, но дети ведь всегда нужны семье. Только она сказала «нет». Сказала, что должна уехать в Италию и подумать об этом. У нее практика, курсы изящных искусств, она хочет стать бакалавром, утвердиться в жизни. Это недолго – семь, восемь месяцев. - Мы не потеряем друг друга, Дин. Все будет хорошо. Лиза вернется и тогда они точно поженятся, никто помешать не сможет. В последнюю ночь перед отъездом она хочет заняться с ним любовью. Дин лежит на кровати, смотрит на сложенные в пыльном углу чемоданы, чувствует ее теплое, мягкое тело рядом, чувствует кожей, но в мыслях он ее уже проводил. Он проводил ее в тот момент, когда она сказала «нет». И сам не понял, на восемь месяцев это или навсегда. Утром Дин отвез Лизу на вокзал, а потом поехал в квартиру, которая показалась ему очень чужой, и долго стоял у окна. Рассматривал свое отражение в длинных стеклах – вытянутое и сжатое. Дин почти зол на Лизу и в то же время готов вздохнуть с облегчением. Он должен понимать, что лишился чего-то очень важного. Должен. Но если музыки нет даже внутри, зачем пытаться танцевать? Завтра он все равно пойдет на работу. И люди вокруг будут теми же. И ничего не изменится. - Я дам тебе совет, - говорит М.К. – Не делай вид, что ты расстроен. Дин расстроен. Настолько, насколько позволяет перерыв между ужином и сном. Он еще молод, время еще есть, а Лиза обещала писать. Кто знает, вдруг она права и у них все получится. После трех месяцев и готовности жениться неплохо почувствовать себя совершенно свободным. Мальчишник на полгода, а то и больше. Практически еще одна сбывшаяся американская мечта. - Хороший мальчик. И постарайся хотя бы за эти восемь месяцев больше меня не огорчать. Договорились? Дин ходит на работу в отделение судебно-медицинской экспертизы – в здание на холме. Напевает. М.К. все-таки заразил его равнодушием к потерям. - Ты должен гордиться, малыш. Буржуазные шовинисты вроде меня не прощают американцев. А я тебя простил. М.К. ненавидит иностранцев. Но Дин-то умеет говорить «bien sûr». Договорились. *** В конце декабря участились случаи самоубийств. Бобби стал все чаще закрываться в комнате для хранения вещественных доказательств, одежды и личных вещей убитых и покончивших с собой. Дин догадывался, что старый врач делал среди чужих рубашек, платьев, часов и стоптанных ботинок – искал ответы с флягой в руке. Бобби прихлебывал из горлышка, будто переворачивал страницы судебно-медицинского атласа, также методично и спокойно. Стоял среди всего этого – грязного, порванного, сложенного в аккуратные кучки на полках по номерам. Кошелек мсье N поверх брюк мсье N на рубашке мсье N – с приторно-сладким запахом туалетной воды. Прощальная записка в пять строчек рядом – последнее слово безымянной проститутки. Сорочка старой вдовы, бросившейся с моста. Костюм-тройка в тонкую белую полоску, на жакете заплатка. На этих старых полках можно найти совершенно неожиданного соседа, да только поговорить с ним не получится, разве что прикоснуться своими вещами к его, так, ненароком, незаметно, пока никто не видит. Вот и этот милый молодой человек никак не ожидал, наверное, что его дорогая трость с серебряным львом, чудом сохраненная, будет чинно стоять в углу около убитого жизнью – нелепый французский каламбур – заляпанного пятнами дешевого зонтика. Хотя, скорее всего, этот молодой человек вообще не думал, что будет потом, после. И нет в этом никаких кошмаров, никакой мистики. Это жизнь вещей, которая продолжается, которая несет с собой часть жизни их хозяев, сохраняет ее. Дань человеку. Ты носил меня, хранил меня, брал с собой, а теперь я расскажу о тебе миру. - Какого их так много в этот раз? - Бобби заходит в прозекторскую, поднимает фляжку ко рту, делает два больших глотка. Морщится. – И все молодые. Идиоты. Нет, никто из них ни в коем случае не романтизирует чужую смерть. И все же Бобби чувствует, что в комнате хранения есть ответы. - Зачитывай, что известно об этой. Руки привычно облачаются в перчатки. Берут инструменты. Натренированный сощуренный взгляд на приоткрытый рот. Привычные движения. Ответы, которых гораздо больше в обнаженном теле на столе. - Дин, иди сюда, сынок. Отнеси это на вторую снизу, положи в правый угол, к ее остальному добру. Маленькая серебряная сережка с кристаллом – извлечена из горла. Пусть и такие же маленькие, ответы вещей тоже необходимы. В этот день Бобби отпускает его пораньше. Все запланированные вскрытия закончены, протоколы оформлены. В этот день Дин сидит у печки, устало смотрит на вечерний город. Он думает о своей девочке, о Лизе. Внушает себе, что если будет думать о ней почаще, то точно не потеряет. Бобби моет кружки, осматривается и выпроваживает Винчестера куда подальше. - Иди погуляй. И не попадайся этому черту на глаза! М.К. мог бы быть отменным чертом. Обычный день. Который Дин никогда не забудет. В этот день он держал маленькую сережку с белым кристаллом, извлеченную из горла мертвой молодой девушки. И встретил Кастиэля. Сначала он решил, что воспользуется советом Бобби и будет просто гулять по улицам, дойдет до place de Greve, постоит немного и уйдет с парижских кварталов, навестит Сэма, возможно, останется у него на ночь. Но как только на углу перекрестка появились первые телефонные будки, Дин свернул к ним и набрал номер М.К. - Ты вовремя, мой мальчик. У меня на вечер отменные планы. Мастер зовет его в свой любимый бар, в подвал с ни у кого не вызывающей сомнений репутацией, говорит, что там сегодня просто фурор: его старый друг patron Готье пригласил профессиональных музыкантов, сменил официантов и организовал совершенно новую программу. Дин догадывается, что новая программа – это очередное шоу для таких старых извращенцев, как М.К., но ему все равно. Испарения, которые Винчестер вынес из морга, все никак не могут выветриться, никак не исчезают. Почему-то эта маленькая блестящая сережка болтается и болтается в мыслях, висит на стерильных резиновых пальцах Бобби, и бледное лицо старика в свете ярких белых ламп еще больше сморщивается, сжимается, как-то скукоживается под звук, похожий на хруст бумаги, которую начинают мять в кулаке. Дин увидел сегодня, своими глазами увидел, как в минуты постарел его наставник, один из самых толковых судебных медиков Франции. Это неприятно на самом-то деле. Так что ни М.К., ни его любимые мальчики в блестящих костюмах не помешают Дину отдохнуть. М.К. встретил его у небольшого ресторанчика на бульваре Сен-Жермен. Он был возбужден больше обычного, из верхнего кармана его дорогого черного пиджака торчал какой-то пошлый красный цветок, глаза блестели, как и педантично начищенные ботинки. Можно было наклониться и рассмотреть себя в них, как в зеркале. Дин ненавидел М.К., когда тот выглядел именно так: только полоски слюны не хватало из угла рта для довершения картины конченного педераста, вызывающего мир на дуэль. Но мастер любил себя, этого у М.К. было не отнять. Из всех людей, которых Дин успел узнать, М.К. был единственным старым педрилой, бесконечно себя любящим. Народу в баре в тот вечер было очень много. Дина удивило, что помимо завсегдатаев здесь были толпы гостей, включая и молоденьких парижанок с сутенерами, а, может, это были их родственники или любовники, кто знает. Девушки были оживлены и взбудоражены, много пили и смеялись, а их спутники пытались сохранить вид скорее надменный и сдержанный. М.К. брезгливо поморщился, но настроен был решительно, пожалуй, чрезмерно решительно, и сразу направился к барной стойке, к которой тут же приклеился. Дин усмехнулся. Не нужно было гадать, чтобы определить сегодняшнюю цель. М.К. подобрался, встал в стойку, как собака, готовая принять команду, и, совершенно точно, решил без результата не уходить. Он прицельно смотрел на молодого бармена, разливающего напитки. Впрочем, в этом занятии мастер был далеко не одинок. Ради интереса Дин осмотрелся. В углу стояли вечные «принцессы», громко обсуждая, кто как провел ночь, а ночи их были незабываемы, если все получалось. А не получалось, так – «они попробуют еще раз. Нет проблем» «Принцессы» громко хихикали, взмахивали яркими рукавами, прикусывали губы и поминутно кидали взгляды на бармена. Но Дин руку бы дал на отсечение, что эти взгляды не означали никакой перспективы, ничего, кроме смутного интереса, почти эстетического. Сутенеры, родственники или любовники потирали шелковыми платками очки, курили сигары, делали вид, что слушают своих собеседниц, но смотрели на бар, будто видели там смутное спасение. Может, они просто хотели больше выпить. А, может, и нет. Однако главными здесь были друзья patron Готье. Они слетались к стойке, как мухи на мед, толпились, заказывали выпить, отходили на приличное расстояние, чтобы было лучше видно, а потом подходили снова. Наверное, многие из них и хотели бы поиметь этого парня, но понимали: даже если он продается, вряд ли это им по карману. Поза бармена, его неприступность, притягивающая красота были отличным коммерческим ходом. Дин решил, что парень либо принадлежит хозяину, либо никому вообще не принадлежит, и patron Готье держит его в качестве приманки, от которой трудно оторваться, но и забрать себе никак нельзя. С нескрываемым злорадством Винчестер смотрел, как удивленно вытягивается обычно благодушно расслабленное лицо М.К., привыкшего всегда получать, что хочет. - Я вижу, ты нашел себе дело. Пожалуй, оставлю вас в покое, - улыбнулся он мастеру, но тот молниеносно схватил его за рукав. - Останься. Я, пожалуй, присяду и понаблюдаю издалека. Дин ждал услышать разочарование в его голосе, но там был скорее интерес, как если бы М.К. вдруг придумал какую-то очень удачную шутку и собирался ее произнести. - Составь мне компанию. «Он же одинок» - напомнил себе Винчестер. Одинок и счастлив, а, значит, никогда не поддается унынию. Впрочем, мастер не был таким уж негодяем или конченным плохим парнем. Порой Дин испытывал к нему нечто сродни жалости, но в основном – уважение и отвращение одновременно. М.К. почти никогда не искал чьего-то общества для простой беседы, кроме общества братьев, и никогда не вступал в отношения. Никто из окружения, будь то профессора из Королевского Госпиталя или «принцессы» в темном углу, не мог сказать, была ли у этого человека хоть когда-нибудь семья, дети и даже друзья. Вряд ли, раз уж он так истово ненавидел женщин. Хотя М.К. ненавидел людей в целом, искал уважения и преданности, однако – только за деньги, и если уж выдирал что-то, то выдирал с корнями. «Кровью. Кровью, мой мальчик» Загадка в темноте. Загадка, которая могла оплатить выпивку. Поэтому Дин пожал плечами и пошел к столику для особо важных гостей. С другого конца зала, зажимая в изящных пальцах целую бутылку коньяка, к ним уже спешил хозяин бара – patron Готье. Его Дин ненавидел еще больше, чем временами – М.К. Готье был настоящим французом, но отвратительным до крайности. Жадный, жирный, лоснящийся, с уложенными какой-то вонючей дрянью черными волосами. Маленькие поросячьи глазки практически ничего не выражали, кроме презрения и похоти, голос – высокий, дерганый, жеманный. Винчестеров он называл исключительно «американцы». После пяти минут беседы с Готье Дин был готов слушать мягкий бархат М.К. вечно, даже если это были рассказы о минете в подворотне. Готье, в отличие от М.К., ненавидел людей тихо, про себя, и предпочитал сначала подлизываться, а потом уже втыкать нож в спину. М.К. же был хирургом – этим, пожалуй, все сказано. - О, какие важные посетители! Добро пожаловать, милый М.К.! Как давно тебя не заносило ко мне, а? Ну, что скажешь? Как тебе мои… обновления? Готье сразу накинулся на их столик, бухнулся жирным задом, затянутым в дорогие брюки, на стул рядом с Дином. От него смрадно несло потом, толстые губы, блестящие от слюны, причмокивали. После его сальных пальцев не хотелось даже брать в руки бутылку, но эту проблему, к счастью, взял на себя М.К. - Скажу, что ты превзошел мои ожидания, друг. У тебя талант находить сокровища и поднимать их из глубин океана к солнцу. Тот, кого мастер льстиво называл другом, раскланялся над красной скатертью. - Где ты его раздобыл? Интерес в глазах, так похожих на глаза черта, все усиливался, и тут Дин понял, что сам свалял круглого дурака. Стоит М.К. попросить, и Готье прикажет бармену подойти к столику, если потребуется, попросит выпить с ними. С другой стороны, разве позволит слизняк вроде Готье дать хоть малейший шанс богатому дьяволу с цветком в верхнем кармане пиджака, если сам имеет виды на парня? - Помучайся немного, - Готье ухмыльнулся и принялся рассматривать свои аккуратные ногти. – Пусть это будет моей маленькой тайной. Глаза черта заблестели. - Он живет с тобой? Здесь, на втором этаже? - Да если бы. Я, конечно, предлагал ему это, но, увы… Он отказался. Снял какую-то комнату недалеко от вокзала. У него бывал мой администратор, говорит, там очень странно. - Странно? - Боже, да в этом парне все странно. Дину могло послышаться, но, кажется, в речи хозяина было… благоговение. - Ты только посмотри, М.! Посмотри на него. Какой стан, какая фигура. Какой голос, мальчики, вы не слышали, как он поет! А какие глаза, какой ротик, какая задница! Он мне достался не за один день, уж поверьте. В порыве восторга Готье вспоминал про Дина и обращался не только к М.К. Дина начало мутить от отвращения, но черт не хотел сдаваться. - Как его зовут? Или и это тайна? Готье улыбнулся во весь рот, скрипнул зубами, будто имя бармена было его личным достижением. - Кастиэль. - Пригласи его выпить. - Что? Нет, не уговаривай, не уговаривай, мой драгоценный. Ты тут же совратишь мне парня и уведешь его в свою роскошную квартиру! Они захихикали, а Дин пододвинул свой бокал ближе к бутылке. Ему становилось скучно. - Вы не возражаете, если я отойду? Готье не обратил внимания, а М.К. с готовностью и дьявольской улыбкой, которая сделала его чуть ли не красивым, кивнул и мягко коснулся рукава Винчестера. - Возьми себе выпить, мой мальчик. За мой счет. У стойки уже не было очереди. Видно, гости поняли, что им ловить нечего, и решили последовать примеру М.К.: сесть за столики в полумраке, пить и следить за Кастиэлем, как за красивой куклой. Дин облокотился на стойку и присмотрелся как следует. Парень действительно был очень неплох. Хорошо сложен, привлекателен. Холодная улыбка, с которой он смотрел на клиентов, делала его еще красивее. И впрямь завораживает. Толпа отхлынула, навалилась и снова отхлынула от бара, а Дин все еще сидел и не думал подзывать бармена к себе. Его невольно заворожили руки Кастиэля, сжимающие салфетки и бокалы, приятный голос Кастиэля, чуть надменный, чуть высокомерный, его плавные, мягкие, но уверенные движения в таком маленьком пространстве. Могло пройти уже минут пятнадцать, а Дин все сидел и сидел, словно загипнотизированный. Он и не думал пялиться на это олицетворение всеобщего восторга, но пялился все равно, не в силах оторваться. Он понимал, что выглядит, по меньшей мере, глупо и М.К., наверное, уже готов разорвать его на части, но Дину нравилось это медленное, неспешное наблюдение. Нравилось просто смотреть, и он вдруг поймал себя на мысли, что – черт возьми – понимает их, всех этих. Смотреть – беспроигрышно. Слушать, как Кастиэль отшивает кого-то, гораздо приятнее, чем слушать, как отшивают тебя. Смотреть же – приятно. Чертовски. Вдруг Кастиэль развернулся и посмотрел прямо в сторону Винчестера. Света было достаточно, чтобы определить, как равнодушие на красивом лице сменяется вниманием. Дин натянул на лицо приветливую улыбку и слегка махнул рукой. Кастиэль подошел, облокотился на стойку с противоположной от Дина стороны. От него пахло корицей. - Ты кто? - спросил он спокойно. - Американец, - от неожиданности Дин ляпнул первое, что пришло в голову. И – да, Готье не преувеличил. Глаза были действительно синими. И внимательными, очень внимательными. - Часто здесь бываешь? Раньше я тебя не видел. - Не особо, - почему-то слова Винчестер начал подбирать с осторожностью. – Почти не бываю. - Ты не один здесь, так? - Нет… Дин попытался обернуться в сторону М.К., чтобы показать, с кем он пришел, но в последний момент передумал. Не хватало еще, что его примут за друга Готье. Хотя… какая разница? - Как тебя зовут? - А тебе какое дело? - Да никакого. Мне просто нужна информация. - Дин. Меня зовут Дин. - Кастиэль. - Я знаю. Ты сегодня – знаменитость. - Не заметил. Так что, налить тебе? - Пожалуй. Но это я должен был предложить. - А почему не предложил? – Кастиэль наклонил голову к плечу и неожиданно очень тепло улыбнулся. Дин был немного ошарашен этой улыбкой. - Да вот, не успел. - Не успел? - Ну… растерялся, - пожалуй, это была правда. - Растерялся? Американец? – улыбка стала еще шире и совершенно точно понравилась Дину. Он уже собрался кое-что сказать в ответ, как почувствовал за спиной чье-то приближение. - Мой мальчик, я смотрю, ты нашел компанию получше ворчливых стариков. М.К. практически из-под чужой задницы выдернул свободный стул и сел рядом с Дином. - Познакомишь меня со своим другом? – хотя вопрос был Винчестеру, смотрел М.К. исключительно на Кастиэля. Ну, еще бы. - Желаете еще выпить? – сухо спросил бармен. - Пожалуй. Patron Готье сказал, ты не француз. Но на американца не похож. Откуда ты? Кастиэль пожал плечами. - Какая разница, мсье? Я работаю в Париже, значит, я – парижанин. Он достал рюмку, налил М.К. коньяк. - Это все? М.К. медленно кивнул и нарочито растянуто начал: - Может, ты хотел бы… - Простите, у меня клиент. Кастиэль одарил М.К. своей снова вспыхнувшей на лице ледяной вежливой улыбкой и отвернулся. - Вот и поговорили. Дин повернулся к М.К., желая то ли подшутить, то ли утешить, но, к его удивлению, на лице мастера отражалось не отчаяние и разочарование. Он улыбался, но не как Кастиэль. Он улыбался победно, злорадно и в то же время ласково. - Мне нравится, как все идет. А тебе, Дин? Винчестер вздрогнул – М.К. редко называл его по имени. - А причем здесь я? Белозубая улыбка черта ослепила Дина. М.К. никогда не улыбался, если его отшивали. Никогда. Особенно так. Так… искренне. - Кто знает… По этой самодовольной, что-то знающей физиономии очень хотелось ударить, сбить спесь, вытрясти пидорскую породу. В очередной раз Дин подумал, ну как можно быть таким: умным, талантливым, знаменитым и настолько гадким, настолько циничным, настолько любящим самого себя. - Не теряйся, мой мальчик. Черт растворился в мутной темноте бара. И даже не позвал с собой. Пф, естественно. Теперь два старых сноба будут сидеть и трепаться о чудесной жизни. О, дивный мир свободы, привет-пока, бэби, деньги не имеют начала и конца, а все остальное имеют по полной. Слава рыцарям Франции, смотрите, вот они. - И какой он? – раздался вдруг прямо над ухом мягкий голос. - Что? Дин широко раскрыл глаза, уставился на Кастиэля. Тот перегнулся через стойку и рассматривал Винчестера. - Смысл жизни. Ты ведь о нем думал с таким безнадежным видом. Никакой, говорила Лиза. Смысла нет, и это весело. - Он… мне пока не открылся. Но в этом что-то есть. - Не думаю. Дин рассмеялся – настолько рассудительной показалась ему интонация Кастиэля. - Ты был в Нью-Йорке? Красивый город? - Говорят, красивый. Не такой, как Париж. Там никто не болтается и у всех есть цель, даже у бездомных. - Цель? – Кастиэль приподнял левую бровь. – Покорить мир? - Все может быть. - Ты точно американец. Дин осознал, вот просто так, на ровном месте, что ему становится очень хорошо. Это как идти, идти и идти сквозь душный туман между двумя горячими кирпичными стенами по бокам, такими шершавыми на ощупь, царапающими подушечки пальцев, такими яркими между плавящимся цементом, идти долго и, наконец, выйти к озеру и большому звездному небу. Может, это ощущение родилось не из-за Кастиэля, может, он вообще не причем. Но… черт возьми, если с кем-то вот так вдруг приходит свежий воздух, надо быть идиотом, чтобы отворачиваться. Улыбка так и застыла на губах Кастиэля, Дин смотрел и физически не мог не улыбаться в ответ. Это было здорово, действительно здорово – просто улыбаться, потому что хорошо. - Бармен! – кто-то позвал с другой стороны. - На минутку, - Кастиэль подмигнул Дину и снова отошел. Музыка зазвучала громче, причем она уже не пела, она начала тарахтеть – признак любого вечера, который перестает быть более-менее приличным. Дин засмотрелся на всполохи света в бутылках, чем-то даже похожих на запечатанные жидкие звезды, и не заметил, как из зала к нему снова подошли. - Как думаешь, где ты сегодня закончишь этот вечер? Голос был сладким. Сладким до приторности. И принадлежал человеку, по которому сразу видны предпочтения в пище: жареное на углях мясо и пирожные. Бледно-голубой костюм – с блестками, конечно же, с ними – как вторая кожа обтягивал длинное тощее тело. Прямо под подбородком из застегнутого на все пуговицы пиджака и белой рубашки выпирал малинового цвета галстук. Одеждой он ничем не отличался от «принцесс» и на этом сходство заканчивалось. На бледном лице сияли подведенные черным карандашом серые глаза, яркие, выразительные. Губы растянуты в ухмылке, тонкие, длинные, и вся фигура как будто вырезана хорошо заточенным ножом. - Скажи, сладенький. Тебе улыбнулась удача? Каждое слово – покрытый жирным слоем ванильного крема кусок торта. А в серых глазах, вырезанных ножом, в ухмылке, в зачесанных назад светлых волосах – практически ненависть, только-только снятая с вертела, отдающая костром и углями. - И вот еще что мне скажи. С чего ты решил, что это – удача? Это такая странная смесь: сахар с перцем чили на сладкой вате. - Скажи мне! Дина отбросило назад, когда серые глаза вдруг приблизились на расстояние нескольких сантиметров, тонкие, острые губы, намазанные блеском – полоска клубничного джема в общей картине – практически прикоснулись к губам Дина. И это был омерзительно настолько, что Дин закрыл глаза, на долю секунды решая проблему очень по-детски: я тебя не вижу, значит, тебя нет. А когда открыл, странный, мерзкий тип уже отодвинулся. - Какое тебе до меня дело, приятель?! И кто ты вообще такой?! - Я одно тебе скажу: не стоит. - Что не сто… Поймал. Поймал себя на мысли, что начинает оправдываться перед разряженным в блестки гомиком нового пошива – из тех, кто слишком любит воевать с общественным мнением самым открытым текстом: посылая на хер. - Не стоит, сладенький. Еще секунда злости, а потом он разворачивается и просто уходит. Дин смотрит в пространство пустым, невидящим взглядом. Смотрит и понимает, что только что выглядел как сжавшийся котенок. И перед кем? И кто смеет ему что-то указывать? Здесь, среди такой толпы, выбрать его и выставить на посмешище. Да какого черта вообще? Что ему стоит, а что не стоит, он как-то в состоянии решить сам, без подсказок и намеков. Сэм мог бы рассмотреть в этот момент, что происходит с душой его брата. Как она закипает от злости, за доли секунды превращается в железную панель с рычагами «вкл/выкл». Сэм знал, насколько сильно его старший брат ненавидит, когда ему указывают, и знал, что Дин обычно делает в таких случаях: поступает наперекор. Из принципа, от злости. Рычаги взлетают вверх от состояния среднего функционирования до запуска мощности на всю катушку. «Иногда тебе полезно говорить гадости» - это Сэм так шутит. «Они тебя расшевеливают» Шутит, да. - Эй, Кас! Кастиэль подходит снова и на его щеках неожиданно появляется румянец. Дин знает, почему. Знает очень хорошо. Когда он вот так на кого-то смотрит, прищуриваясь по-кошачьи, облизывая мягким кончиком языка губы, покраснеть может даже М.К. Сэм шутит, это очевидно. Шутит, потому что ерунда это все, глупость. Дин уверен, что отлично держит себя в руках. - Хочешь выпить? Со мной. Если ему сейчас кто-то скажет, что его голос звучит мягче, чем обычно, тише, заставляя собеседника наклониться поближе, Дин фыркнет и ответит: чушь. Сэм знает еще кое-что. Когда его брат запускается на полную мощность, он и сам не знает, хочет делать то, что делает или нет. Но он делает. Делает все равно. Поэтому полная мощность – это иногда отличная штука, она помогает ступить туда, куда ступить не решался. А иногда это просто повод сделать глупость. - Хочу. Еще я хочу знать, с кем буду пить. Ты же не один из дружков Готье. - Нет, - и как это, мать его, здорово. Почти торжественно. Как это кардинально расставляет по разные стороны Кастиэля и всех остальных, всех этих грязных извращенцев. – Я знаком с ним, но мы не друзья. - Так кто ты? Бродяга времени? Он угадал или почти угадал, хотя гадать, вероятно, не собирался. Для Дина это важно, это приближает Кастиэля еще на несколько шагов. - Почти. Я подолгу живу в прошлом. Синие глаза смотрят внимательно. По-настоящему, подкупающе внимательно. - Забавно, наверное, жить в прошлом. - С чего бы? - Ничто так сильно не меняется в последнее время, как прошлое*. Глядя на него, так и хочется облизать губы еще раз. Хотя бы чтоб увидеть реакцию. - Ну что, мы выпьем, Кастиэль? Дин видит, как перемещается кадык, когда Кастиэль сглатывает. Как будто он добровольно заглатывает крючок. - Коньяк? - Коньяк. Вулкан Маунд-Худ* - вулкан в Северной Америке, штат Орегон. Ничто так сильно не меняется в последнее время, как прошлое** - фраза из передачи Френки-шоу "Энола Гей"