Дорога на place de Greve

На ней было зеленое платье и зеленая шляпка. Она стояла, оглядываясь по сторонам, красивая как никогда, а вокруг стелился утренний туман и гудели поезда. Дин прислонился к стене у входа на платформу, смотрел на нее и ждал какого-то внутреннего сигнала. Ждал, что вот-вот почувствует что-то, что сможет спасти его. Лиза повернулась в его сторону. На ее загорелом лице появилась широкая, ослепительная улыбка. Дин подошел к ней, нелепо улыбаясь в ответ. - Ну, будешь целовать жену или нет? – спросила она по-французски. Ее тело – крепкое, стройное, округлое, женское – вжалось в него. От ее волос пахло духами, солнцем и поездом. Дин целовал Лизу в шею, в губы. Не мог остановиться. - Да подожди ты, ненасытный! Дай я на тебя посмотрю! Никому в жизни он не был так рад, как ей. - Милый? С тобой все в порядке? Дин молчал. Сквозь слезы облегчения смотрел на нее и молчал. Он ушел ночью, пока Кастиэль спал. Ничего ему не сказал, не стал будить. Посчитал, что так будет правильно – оставить свою песню на выходные доигрывать в полуподвале самостоятельно. Лиза всегда была его верной, решенной дорогой в будущее. Обнимая ее сейчас, Дин чувствовал, что тугое красное марево наконец отпускает, рассеивается. Как будто его очень долго водили кругами по лабиринту и вот теперь – он нашел выход. Лиза много рассказывала о жизни в Италии, ругала его за то, что он не отвечал на письма, но злость ее не была настоящей, Дин это видел. Он был слишком искренне рад ее приезду, она не могла этого не заметить. В этот же вечер он снова сделал ей предложение, и на этот раз она сказала «да». Бросилась ему на шею, повторяла «да», «да», «да!» в ухо, целовала. - Как прекрасно снова вернуться в Париж, - говорила она ночью, когда они лежали обнаженные в постели. – Как прекрасно вернуться к тебе. Дин запретил себе думать о Кастиэле, потому что хотя бы этот вечер он собирался провести только с Лизой, без посторонних в их спальне. И хотя Дин делал все, что от него зависело, Кастиэль уже стоял между ними. Пусть невидимый, пусть оставленный позади. Дин мог представить себе, как он сидит в своей комнате, один или уже с кем-то, на полу, вытянув ноги, и пьет коньяк. Белая рубашка расстегнута, на висках капельки пота. Кастиэль знал, куда ушел Дин. Знал и тихо разговаривал с ним. Лиза лежала рядом, теплая, сонная, довольная. От нее пахло женщиной и уютом. Дин осторожно поцеловал ее левое плечо, потом – раскинувшиеся по подушке волосы. Он был счастлив в тот вечер и в ту ночь. Несмотря ни на что, был счастлив. Последний раз Дин увидел Кастиэля три недели спустя. Они столкнулись у входа в бар, куда Дин шел после долгих уговоров М.К. Кастиэль молча взял Дина за руку и повел к стоянке такси. Дин пошел за ним без возражений. Он шел без возражений, хотя боялся, что Кастиэль будет обвинять его за то, что Дин ушел, не сказав ни слова. Но этого не было. Не было ничего, что Дин мог бы предсказать. Кастиэль не говорил. Он даже не смотрел в сторону Дина, только держался за край его куртки, чтобы тот не сбежал. Дома Кастиэль дошел до середины комнаты, остановился. Снял пиджак. Начал медленно расстегивать пуговицы на рубашке. Это было не приглашение, не соблазнение. Это была не мольба даже. Кастиэль смотрел в пустоту, когда Дин подошел к нему, хотя мог и не подходить. Он смотрел в пустоту, когда Дин провел ладонью по его коже на грудной клетке, хотя мог не дотрагиваться. Дин мог до него не дотрагиваться, но дотрагивался все равно. Дотрагивался и готов был расплакаться от ощущения теплой кожи Кастиэля под пальцами. Он отчаянно, как ребенок, был рад сжимающемуся комку внутри, сгусткам плотной красноты перед глазами. Кастиэль не смотрел на него, он смотрел в пустоту своей комнаты, пока его тело, возбужденное, дрожащее, прижималось к Дину. - Кас… Кас… Хотелось отыметь его, хотелось трахнуть его душу. Хотелось до бесчувствия тупо, как животному. Дин не мог бы остановиться, даже если бы Кастиэль потребовал. Но он не требовал. Он ничего не требовал. - Кас… Дин прикусывал его кожу, вылизывал его, срывая с себя одежду. Кастиэль мягко, почти безучастно поглаживал Дина, послушно выгибался, послушно раздвигал ноги, послушно стонал, послушно целовался. Дин впивался в него ногтями, царапал, сжимал и выворачивал руки. Он вытащил член, плюнул на пальцы, и, не снимая с себя джинсы, всадил Кастиэлю – слишком быстро, больно. Дина трясло, его сжимало изнутри – потребность, непонятная, необоснованная, животная потребность иметь, трахать Кастиэля, как потребность дышать. Ему хотелось руками разорвать Кастиэлю кожу, мышцы, ребра, залезть к нему внутрь, сжать в руках его сердце, закрыться в нем и там и остаться, остаться внутри этого тела, от которого Дин зависел, от которого не мог никуда убежать. Кастиэль лежал на спине, повернув голову в сторону. Он не смотрел на Дина. Дин поворачивал его к себе лицом, целовал и Кастиэль отвечал на поцелуи, отвечал как всегда, будто только их и ждал в своей жизни, но когда поцелуи заканчивались, он снова отворачивался и смотрел в сторону. Дин бил его по щекам, бил по шее, трахал его, всаживал изо всех сил и кричал в голос, чтобы Кастиэль повернулся. Но он не поворачивался. Дин перестал что-либо понимать, перестал что-либо чувствовать, кроме жара внутри, похоти и соленого, горячего привкуса крови от прикушенной губы. Он двигался вперед-назад, как загнанный, будто это была его последняя в жизни возможность, последний шанс быть с кем-то. Пот стекал с него, капли падали на Кастиэля, на его совершенное, прекрасное лицо. Дин стирал их руками, нагибался и целовал Кастиэля, целовал его губы, щеки, веки, лоб, волосы. Запускал в его волосы пальцы и тянул назад, чтобы поцеловать подбородок и шею, чтобы зарыться в Кастиэля еще прочнее, чтобы он мог обнять Дина и руками, и ногами, полностью, чтобы они врослись друг в друга, подсоединились друг к другу телами. Если бы можно было войти в Кастиэля еще глубже, если бы можно было пройти через него, похоронить его в себе или себя в нем, Дин бы согласился. Его тело жило Кастиэлем, дышало им, питалось им, требовало его, и чем быстрее Дин двигался, тем больше ему нужен был Кастиэль. Дин начал просить, тихо выстанывать, выскуливать, умолять, сам не зная, чего, начал умолять Кастиэля, звать его, будто падал в пропасть, и он падал, знал это, понимал физически, что падает куда-то, с жаром внутри и похотью, падает очень быстро, и если Кастиэль его не поддержит, не поможет, Дин так и останется там, в этой неизвестности, в чем-то плотном, красном. Дину нужно было что-то понять, что-то поймать и удержать, именно сейчас, именно в постели, мокрому и возбужденному, трахая Кастиэля, нужно было это чертово спасение, это прояснение, которое никак не приходило. Дин уже почти потерял себя, почти потерялся в путанице, которую сам же и создал, когда Кастиэль повернулся к нему. Повернулся и посмотрел прямо в глаза. Посмотрел совсем как раньше, когда они засыпали вместе каждый день, когда ни одна ночь и ни одно утро не проходили без ласки. Кастиэль смотрел все также, все с тем же выражением ярких, ясных синих глаз, преданных и бесконечно влюбленных. - Дин. Будто и не было последнего месяца. Будто они всегда были вместе. Будто всегда будут вместе. Он смотрел на своего Дина, которому напевал по утрам, которому варил кофе. Которого любил, каким бы Дин ни был. Руки и ноги Кастиэля вжались в Дина, прижали его к себе, как это было раньше, опутали, скрепили их влажный, потный кокон, закрыли от всего – от Парижа, от Лизы, М.К., Сэма, Готье, от воспоминаний о прошлом. - Ты хороший, Дин. Мой хороший… Кастиэль отдавал все свое тепло, всю свою силу для Дина, отдавал, чтобы Дину хоть ненадолго стало легче. Чтобы Дин был спокоен. Чтобы Дин знал, что Кастиэль все для него сделает. И от этого тепла, от огромной, до глупости огромной отдачи жар внутри начал проходить, выходить наружу. Дин прижался лицом к шее Кастиэля, втянул его кожу в рот, прикусил зубами, прикусил до крови, зажмурился до множества маленьких красных точек в черноте перед глазами и кончил. Эту ночь Дин провел у Кастиэля. Они не спали, просто лежали вместе, обнявшись, как было всегда. Утром Кастиэль поднялся первым, оделся и сварил кофе. Дин не стал его пить. Он не стал проходить на кухню, не стал просить прощения. Он так и хотел уйти, просто уйти. Анжело говорил: «Ты уничтожаешь совершенство» - Дин. Дин Дин мог бы сказать, что должен возвращаться к Лизе, но он никому ничего не должен. Он мог бы сказать, что ничего не получится, что им не дадут жить, но он никогда и не пытался, чтобы получилось. Он мог бы сказать, что Кастиэль сам привел его сюда, опять привел в свою комнату, но Дин не сделал ничего, чтобы остановиться. - Ты ведь хочешь остаться. Дин знал, что соврет, но это не так уж важно на самом деле. Ты разрушаешь, бэби. А разрушать – это божественно - Нет. Не хочу. - Останься. Пожалуйста. К горлу вдруг подкатила невыносимая тошнота. Дину показалось, что его вот-вот действительно вырвет прямо на Кастиэля, на пол, на стены, на эту чертову комнату. Ему показалось, что вся его жизнь так и будет состоять из сменяющих друг друга режимов: желания и усталости. Кастиэль снова дал ему то, что Дину было необходимо, снова согрел, а что дальше? Что будет дальше? Ты уничтожаешь совершенство - Ты не будешь с ней счастлив. - Это не твое дело. - Ты ее не любишь. Ты никого не любишь. Дин повернулся к двери. Остановился. Подумал пару секунд. - Прощай, Кас. Он был уверен, Кастиэль не ответит. Но Кастиэль ответил. Очень тихо. - До встречи. Об этой ночи Дин не рассказывал никому. Никогда. *** Иногда Дин видел Кастиэля во сне. Он перестал ходить в бар к Готье. М.К. ничего ему не рассказывал, если они встречались где-то еще, зато рассказывал Сэм. Дин слушал, кивал и пожимал плечами. Кастиэль должен был исчезнуть из его жизни, и Дин делал все, чтобы он исчез побыстрее. Но побыстрее не выходило. Не выходило никак. Эти истории сводили с ума. Несколько раз Дин вскакивал с места, чтобы пойти в бар, найти Кастиэля и увести домой, в их полуподвал на отшибе города. Каждый раз ему удавалось опомниться и остановиться. И каждый раз он не понимал, правильный это выбор или нет. Дин внушил себе: если он ничего не может сделать для Кастиэля, то должен сделать хоть что-нибудь для Лизы. Они сняли однокомнатную квартиру – уютную, чистую, с бежевыми обоями и коричневой мебелью. Лиза была в восторге, Дин – тоже. Он очень торопился со свадьбой, уговаривал Лизу сократить сроки на неделю, потом еще на неделю. Она только смеялась, недоумевая, с чего такая спешка, гладила его по щекам и говорила, что никуда больше от него не уедет. Никуда больше от него не уедет. Сэм смотрел на нее, как на привидение. Если они вместе обедали, он молчал, хотя раньше говорил даже слишком много. Лиза спрашивала, что так изменило всегда улыбчивого парня, и Сэм несколько секунд широко улыбался ей, чтобы ничего не отвечать. Он не мог отвечать и не хотел придумывать. Дин его не винил. Он никого не винил. Бывало, он вспоминал, как Кастиэль тянул к нему руки, беспомощный, испуганный. Вспоминал, что называл Кастиэля ребенком, вспоминал, как морщился каждый раз, когда видел в синих глазах ту любовь и то обожание, на которые сам был не способен. Поворачивался к Лизе и в ее глазах тоже видел любовь. Любовь женщины, готовой пожертвовать своей свободой ради Дина. Она говорила, что быть женой в какой-то степени унизительно, потому что женщине нужно бороться за мужчину, а те своих жен просто выбирают. Говорила, что хотела его все эти месяцы так сильно, что даже идея стать послушной девочкой перестала ее пугать. Говорила, что бросит курить, если Дин попросит. Выбросит краски, если Дин попросит. Больше не было смысла работать в ночную смену. Бобби пожал плечами и перевел Дина на обычный график. Возвращаясь с работы, Дин подолгу стоял на маленьком балкончике их с Лизой квартиры и смотрел на ночной Париж. На веревках часто весело постиранное белье. Дин ощущал его запах – порошка и чего-то домашнего. Устоявшегося. Этот запах – общего белья, выставленного на всеобщее обозрение улицы прижатыми к нему прищепками, очень быстро стал напоминать запах ошейника. Дин злился на себя за такое сравнение. Злился, потому что сам это выбрал, сознательно, но с каждым разом чистая одежда на балконных веревках и запах порошка казались Дину все туже и туже затягивающимся кожаным ремешком на шее. Лиза отчаянно желала его. Каждую ночь она придумывала что-нибудь особенное, чтобы Дин был удовлетворен. Поначалу это вдохновляло, после секса Дин чувствовал долгожданный покой и правильность своей жизни. Он засыпал, прижимая маленькое упругое тело Лизы к себе, и уверял себя, что большего и желать нельзя. У него есть работа, есть брат, есть женщина. Все, что нужно. Но такая жизнь, как и любое кажущееся совершенство, надоела быстрее, чем Дин себе представлял. Ласки Лизы сначала стали вызывать брезгливость, потом отвращение. Ее красота все еще оставалась якорем, якорем, на который Дин бы с удовольствием смотрел издалека. Цепляться за него он устал за два месяца. Но одну вещь Дин осознал: с Лизой было проще, чем с Кастиэлем. Скучно, пресно, но проще. Потому что он ее не любил. Когда Дин это все-таки понял, Лиза уже купила свадебное платье. По ночам Дин долго думал перед сном. Мечтал о чем-то. В его мечтах не было никого из реальной жизни, кроме Сэма. Сэм всегда был рядом, Сэм всегда был на месте, что бы ни случилось. Он уходил и неизменно возвращался – единственный, в ком Дин не сомневался никогда. Единственный, у кого Дин мог бы спросить, что делать, если бы кто-нибудь когда-нибудь научил его просить. Дин не спрашивал совета, а Сэм не спрашивал, интересно ли его старшему брату знать, что происходит с Кастиэлем. Не спрашивал, просто рассказывал. Он ходил в тот бар гораздо чаще прежнего. Приходил туда почти каждый вечер после работы. Если мог, отвлекал Кастиэля разговором. Если мог, держал его у себя весь вечер. Пьяного. Веселого. С горечью, будто все еще удерживал во рту непроглоченный коньяк, Сэм говорил об одном и том же – об отчаянии. Он не смел давать советы, но и мириться с тем, что видел, тоже не смел. Таков уж был Сэм. Он мог взять на себя ответственность беспокоиться о ком-то, кто поначалу вызывал у него почти отвращение. Таков уж был Сэм. И Дин злился на него такого. Отказывался признаваться самому себе в этом, но злился, потому что у Сэма было нечто исключительное. Он чувствовал других людей. Дин мог догадываться, знать, анализировать, требовать, использовать. Но не чувствовать. Иногда для Сэма этих чувств было даже слишком много. Однажды, за несколько недель до свадьбы, Дин не выдержал, вскочил с места, выбежал на улицу, пробежал почти сотню метров, когда понял, что если добежит до бара, добежит до Кастиэля в этот раз, то никогда не сможет уйти от него. Остановился. Закрыл глаза. Досчитал до шестидесяти. Медленно повернулся и побрел назад. Сэм сидел на стуле – сгорбившийся, сжавшийся. Уставший до крайности. Глядя на него, можно было себе представить, каким уставшим выглядел Кастиэль. - Я больше ничего не хочу слышать, Сэмми. Ок? За Сэмом интересно наблюдать, когда он изо всех сил пытается сохранить спокойствие. - Помнишь, я как-то сломал ногу, и ты побежал за родителями? Ты бежал тогда также быстро. И не остановился. Дин гордится своим младшим братом. Его младший брат умеет бить в солнечное сплетение, не сходя с места. Двигаясь только грудной клеткой, набирая и выдыхая воздух. - Я все сказал, Сэмми. - Я слышал. Дин. Дину было бы легче, если бы Сэм начал спорить. Но Сэм настолько не в команде своего брата в этот раз, что даже спорить с ним не будет. Он отвернется и проглотит то, что мог бы сказать. А потом задаст какой-нибудь отвлеченный вопрос, будто и не было никаких разногласий. Это было давно, они с Сэмом были детьми, часто носились просто так и часто падали. Дин не помнил, чтобы когда-нибудь плакал сам, но один раз они явно переборщили с шалостями, Сэм упал, ударился так сильно, что не мог встать и лежал на холодном асфальте в своем забавном зеленом костюме для прогулок, выставив вперед поцарапанные ладошки. Лежал и рыдал почти навзрыд. Мальчишки не плачут, все так, ха-ха, детка. Но Сэму было больно, очень больно, а Дин не мог ничего сделать. Он бегал вокруг брата, пытался шутить и смеяться, пытался поднять, поговорить, но Сэм только всхлипывал и прятал от Дина красное испачканное лицо. - Сэмми? Эй, Сэмми, ты что, наложил в штаны? Кто-то стал девчонкой? - Я сломал… ногу. Кажется. Не могу пошевелить. - Сэм? Да брось ты уже! Прекрати! Вставай сейчас же! - Не могу. - Ты на слабо меня берешь, да? Не валяй дурака, идем. - Не могу, Дин! Я не могу пошевелиться! - Хорошо, ладно. Отлично сыграл, ковбой. Моя задница тобой гордится. А теперь вставай. Сэм, уже не смешно! - Мне не смешно, мать твою, мне больно! Когда Дин поверил, поначалу испугался. А потом побежал. Возможно, это был его самый первый побег, его старт, начало всех следующих побегов. Он бежал мимо домов и свалок, задыхаясь и быстро, в прыжке, втягивая в себя холодный воздух, перепрыгивая лужи, до самого дома. Забежал на кухню, прямо в обуви, запыхавшийся, растерянный и еле выдавил из себя название улицы. Он был бледным, с искусанными губами, с испачканными кровью языком и белыми зубами, взъерошенный мальчишка, до смерти перепугавшийся за своего брата. Нет, он все сделал правильно, отец его похвалил, а переломы Сэма потом удачно срослись. Но до конца своих дней Дин будет помнить, как, убегая, оглянулся, и увидел на земле сжатый в два раза дрожащий комок и вытянутые вперед бледные ладошки с черно-красными царапинами. И точно также, до конца своих дней он будет помнить то чувство непомерного облегчения, когда мама с папой вскочили со стульев и выбежали искать Сэма, прямо как были – в домашней одежде, мама – с забытым в руках полотенцем, папа – с переломанной на две половинки ручкой. А Дин пошел за ними: уже не одинокий, уже не ответственный. Ему было десять лет. Он имел право убегать. А теперь ему тридцать. Иногда, отвернувшись от Лизы к стене, он представлял на месте Сэма Кастиэля. Что чувствует ребенок, когда от его протянутых рук отворачиваются? И важно ли, сколько ребенку лет и сколько он может простить. Важно, как сильно он в тебе нуждается. Дин путается в себе. Это, как разговаривать с зеркалом. Ты кричишь на него и обвиняешь, а оно в ответ кивает и говорит, какой же ты молодец. М.К. прав. Ты делаешь, что умеешь, и делаешь это по высшему разряду. Ты разрушаешь, бэби, а разрушать – божественно. *** Десять лет назад отец дал Дину возможность пройти бесплатное обследование у специалиста по невротическим расстройствам. Он думал, его сыну просто не с кем поговорить. Дома пахнет мясом, овощами и банным теплом. Лиза моет овощи в раковине. От воспоминаний о том человеке у Дина мало что осталось. Очки в роговой оправе, нейтральность костюма – как вывешенный флаг толерантности и непричастия ко всему окружающему. Док был забавным. Даже очень. Овощи аккуратно разложены, вода закипает. Лиза мурлычет что-то под нос. Прибавляет громкость радио. Он поставил диагноз: уход от реальности. Бегство от жизни. Чистый, тщательно выглаженный серый костюм в белую полоску – как давно это было. В Америке аналитики сидят в кожаных креслах, положив ногу на ногу. Наверное, это национальная традиция. - Так что со мной, док? Лиза расставляет перед собой стерилизованные паром банки. Она любит слушать радио. - Доброе утро, дамы и господа! Сегодня я приготовил для вас такую программу, от которой даже блохи ваших собак начнут петь! В какой-то момент Дин окончательно поверил, что все психотерапевты носят серые костюмы в белую полоску. Что это отличительный признак. Такой же, как шапочка художника Лизы. - Ты потерялся, Дин. Заблудился в темноте. - Да бросьте, док. Я же здесь, с вами. Где я мог заблудиться? Лиза напевает. Это старый джаз. Аккуратно берет обернутыми в полотенце руками горячую стеклянную банку и закладывает туда овощи. Свет постоянно бил в окно. Яркий-яркий. Он попадал не на спину человека в кресле, а на его правую половину тела. Очки блестели. Почему-то они всегда встречались в часы, когда свет был особенно ярким. - Дин. Док никогда не говорил много. Но в тот раз он, видимо, устал. - Ты знаешь, чем измеряется норма психики? Рой Элдридж поет «Une Petite Laitue», Лиза подтанцовывает, надавливая пальцем на исчезающий в банке огурец. Слабость и бегство от жизни. Внутренняя слабость. Старина «Little Jazz» «Я никогда не был слабым. Это чушь» Лиза поет. - Маленькая, маленькая, маленькая глупая женщина… - Однажды кто-то не дал тебе того, что ты хотел. Кто-то ушел от тебя. Ты очень испугался. Решил, что он ушел, потому что ты слишком сильно на него давил. Ты решил, что уничтожишь всех, кого любишь. - Чушь. - Une petite… petite laitue… - Ты ушел туда, где тебя никто никогда не потревожит – в спокойное и тихое одиночество. Любить стало слишком больно. Слишком опасно. Если ты позволишь себе любить кого-то, ты его сожрешь. Или он тебя. - Бросьте эту сентиментальность, док. Солнечный свет должен бы был радовать, нести облегчение. Но облегчения никогда не было. Блики на очках в роговой оправе были, а облегчения не было. - Что ты помнишь? Помнишь хоть кого-нибудь, кого бы ты не разрушил? Хоть кого-нибудь, кто был бы с тобой счастлив? Банка наполнилась. Лиза взяла крышку, положила и надавила сверху ключом. Повернула. Повернула еще раз. Лучше быть сильным и плохим, чем слабым. - Ты знаешь, чем измеряется норма психики? - Док… - Верой в человеческую любовь. Когда маленький ребенок остается один, никому не нужный, брошенный, что он делает? Он кричит, но его не слышат. Он страдает и просит о помощи, но всем плевать. А потом? - Убегает? Как я? - А потом ребенок внушает себе, что он очень плохой. От плохого можно уйти. Плохого можно бросить. Плохому никто не нужен. Плохой может мстить. Плохой живет тем, что уничтожает других и имеет полное право обвинять себя. Ненавидеть себя. Плохой реален. А слабого просто нет. Ты пойдешь на что угодно, лишь бы верить, что ты злобное ничтожество. Но на самом деле ты боишься. До смерти боишься быть один. - Па-па-парам-па… Следующая банка. Поворот в одну сторону. Поворот в одну сторону. Поворот, поворот. Всегда в одну и ту же сторону. А потом – быстрое раскручивание. Раскручивание. - Маленькая и глупая! Маленькая и глупая! Глупая, глупая. Глупая. Поворот ключа в одну сторону. В одну сторону. - Боишься, что тебя бросят. Что как бы ты ни старался, тебя выкинут, потому что ты – чудовище. Потому что ты сжираешь то, что любишь, и никто, никто не должен прикасаться к тебе, чтоб не замарать руки. Вот ты и делаешь первый шаг. И выкидываешь кого-то сам. Господи. - Па-там… Па-там, па-там. - Загляни себе в душу и посмотри. Выслушай себя хоть раз. Поворот в одну сторону. Поворот. Поворот. У Лизы красивая зеленая юбка и яркие туфельки на каблучках. Как она только умудряется готовить в такой одежде? Раскручивание. Раскручивание. Раскручивание. - Спасибо, дорогие мои! Итак, блестящий Рой Элдридж исполнил свой незабываемый хит, а теперь мы переходим к моему любимому! Поворот ключа в одну сторону. С легким царапающим звуком. Он убежал тогда. Просто вскочил с места и вышел из ярко освещенной солнцем комнаты, чтоб никогда не возвращаться. Там было слишком опасно. Там было что-то, чему противилось все его существо. Он внушал себе в тот день: я сильный. Я сильный. Я сильный, я все могу. Я со всем могу справиться и мне ни черта не нужна ничья помощь. Я буду один, я лучше всегда буду один. Ключ царапает стекло. Поворачивается в одну сторону, в одну чертову сторону. Я сильный, разумеется. Конечно же, я сильный. Я жил тем, что защищал от себя этих бесконечно глупых людей, которым так и хотелось нарваться! И если они страдают, значит, я уже ничего не смог сделать! И все всегда в одну эту чертову сторону и никогда, никогда в другую. - Берегите уши, дамы и господа! На проводе… И все-таки. Раскручивается. Быстро-быстро. Он ведь был прав, этот сидящий в кресле человек. Его правильный серый костюм, блики на очках, поза ногу-на-ногу. Он был просто слишком молод, знал слишком много и торопился это сказать. Не нужно было торопиться. Чтобы принять такое, нужны годы. Долгие годы, как оказалось. Чтобы принять, что ты не сильный вовсе. Но ты еще можешь стать сильным. И что тебе просто нужна помощь. Нужна вера в эту… норму психики. «Я бросил Кастиэля, потому что испугался. Потому что я хочу быть самым любимым. Хочу быть единственным. Хочу, чтоб никого больше не было у того, кого я люблю, только я. А если это происходит, я боюсь, что меня уничтожат. Что меня сожрут, как сжираю я» - Un sourire en chantant… «Я спасаюсь за пустотой. Я не умею любить честно, поэтому внушил себе, что не могу любить вообще. Поверил в это. И перестал чувствовать» Лиза покачивается в такт. В переднике и зеленой юбке, с идеально уложенными волосами. Убивать себя и убивать собой. Дайте двойную дозу. Тройную. Ты разрушаешь, бэби, а разрушать – это божественно. Это похоже на наркотик: заходиться в вечном реве мазохистического счастья. Ненавидеть себя, что может быть лучше. Тащиться от ненависти к себе, устроить ей культ в своей голове, холить ее и лелеять. Вот она – радость жизни. Скажите, скажите мне, что я неправ. Скажите, что я плохой, ну пожалуйста, пожалуйста, и я смогу, я смогу! Я смогу еще больше себя ненавидеть! Покажите мне разочарование! Покажите мне отвращение! Покажите мне жалость! Чтобы я смог наказывать себя до конца времен. Чтобы я смог защищать от себя до конца времен. А еще лучше - покажите мне незаинтересованность. Безразличие. Покажите, что не видите меня. Что я – пустое место. Ничто, как бы я ни старался. Я просто обожаю быть в центре невнимания. Я плохой, но я же самый плохой. Я должен защищать других от себя, таких уязвимых и чудесных от такого ужасного и неисправимого. От такого монстра. Ха-ха. Как много ты на себя взял, малыш. Раскидал по комнате игрушки и решил, что устроил апокалипсис. А что на самом деле? А на самом деле ты убежал. О, я сильный, я не убегаю. Я просто слишком сильный, чтоб все это переносить. Смешно, малыш. Это смешно. - Дин? Милый, хей, ты в порядке? Она отложила банки и подошла. Легкий макияж на лице. Когда она все успевает? Если бы хоть кто-нибудь знал, как я устал быть один. Как я устал быть один. - На тебе лица нет. У нее красивое лицо. Но не такое, как у Кастиэля. У нее нет ничего такого, что есть у Кастиэля. Ничего. «Так что ты здесь делаешь, а? Дин. Что ты делаешь здесь, с ней?» - Милый? «Я хотел жениться на тебе, чтобы убедить себя самого: все в порядке. Но это ведь ни черта не в порядке» - Все нормально. Задумался. - Ты слишком много думаешь для патологоанатома. - Судебного эксперта. - Какая разница? Кастиэль никогда не называл его патологоанатомом. Никогда. Я устал быть один. Пожалуйста. Я очень устал быть один. - Ну… впрочем, никакой. Это не зов. Это не молитва. Это не выбор, не перемена. Это просто тихий шепот самому себе. «Пожалуйста…» Беспомощный шепот. «Я устал быть. Один» *** Дин знал, что все так и закончится. Знал, пожалуй, с самого начала. За несколько дней до свадьбы он сбежал из дома и уехал в Ниццу. За одну ночь Дин исходил все бары этого сверкающего города, а под утро, одуревший от спиртного и похоти, уже поднимался по лестнице в квартиру какого-то матроса. Он провел у него весь день, весь вечер и всю ночь. Когда вернулся, Лиза уже поняла самое главное. Вещи она собрала быстро. И тихо. Не сдержалась и начала кричать в самом конце, стоя на пороге. Дин слушал молча. Ему должно было быть стыдно, и он изо всех сил этого хотел, но стыда не чувствовал. Не чувствовал вины перед Лизой. Ничего, кроме усталости. Наверное, эта усталость передалась ему от Кастиэля через Сэма. Дин так думал. Так он был связан с Кастиэлем. В Париже похолодало. Часто шли дожди. Сэм приходил к брату каждый день. Иногда оставался на ночь. Он перестал рассказывать о Кастиэле. Перестал рассказывать вообще. Они развлекались тем, что часами сидели в комнате и читали. Дин – сосредоточенно вникая в текст, и Сэм – наблюдая из-под страниц за старшим братом. Холод успокаивал Дина. Умиротворял. Прозекторская казалась чище и ярче из-за холода, Бобби казался старше своих лет. Клиенты казались сохраннее – как замороженные куколки, нашпигованные историями. Дин забывал о времени, пока работал. Не хотел ничего, кроме сна, покоя и брата рядом с собой. Утро, завтрак, если Сэм приготовит, такси, работа. Бобби и его страшные сказки. Place de Greve. Дин настолько привык к ней, что мог представить себе песчаный берег даже если шел дождь.[1] Решение вернуться к Кастиэлю пришло само собой. Внезапное, как удар по голове. Стоя у рабочего стола с чужим сердцем в руках, Дин вдруг решил, что больше всего на свете хочет сейчас уснуть в полуподвале недалеко от вокзала. На постели Кастиэля. Рядом с ним. Дин решил вернуться к нему около десяти часов утра. А в час дня ему позвонил Сэм и сказал, что Кастиэль арестован за убийство Готье. *** Дин никогда его больше не видел. *** Он не приходил к Кастиэлю. Не ходил в суд. Кастиэль признался в умышленном убийстве и отказался от услуг государственного защитника. Вопрос стоял о смертной казни или пожизненном заключении. Дин не приходил к нему, зато представлял себе его камеру. Не приходил к нему. Но договорился в скором времени получить ключ от комнаты Кастиэля, чтобы переехать и остаться там. В подводной лодке на дне океана. Под старый джаз. Чаще всего он видел Анжело. Некоторые постоянные клиенты теперь боялись посещать бар, но Анжело постоянно сидел там, и пускал Дина внутрь, когда тот приходил. Иногда на него находило, и он начинал рассказывать о себе. Иногда они просто пили вместе, а иногда Анжело вдруг срывался, поворачивал к Дину перекошенное от злой безнадежности лицо и спрашивал, тихо-тихо: - Ты понимаешь, что натворил? Ты вообще хоть что-нибудь понимаешь? Дин понимал. Он понимал даже больше, чем ему казалось. Когда Анжело напивается, его угольный голос становится соленым от слез. Анжело можно плакать – кто станет спрашивать с гея? - Хочешь, расскажу тебе историю? Покажу тебе правду. Сверху на него смотрит одна ярко-синяя лампочка. Лампочка несуществующего небесного цвета. - Ты уже потерял все, что мог бы иметь. Блестки костюма переливаются, и это – игра, это – танец, это посвящение, детка, и будь добр пройти его с достоинством. - У тебя нет ничего здесь. Дин. Посчитай мне до трех. Потанцуй со мной. Раздели со мной чудесный вечер сонного Парижа. - И ничего уже не будет. Случайный прохожий, посмотри на меня. Проводи меня в постель. Успокой меня. Утоли меня. - Нигде не будет. Никогда. Дину кажется, что световые зайчики на блестящем костюме – всевидящие глаза, о которых говорил М.К. Белые несуществующие глаза на голубом фоне. Белые объективы на теле самого строгого из всех возможных судей – разочарованного гея из маленького французского бара. Снимите меня. Запечатлите меня. Увековечьте меня. Дин смотрит на них, смотрит на переливающиеся блики, смотрит на этот голубой костюм, который он ненавидит и который он готов полюбить – как самое ценное, что у него остается. Голубой костюм Анжело. И лицо М.К. Его пропуски в новую жизнь. Его билет в первый ряд. К толпам золотых тельцов. Он должен сказать, пропустите меня. Должен сказать, приветствуйте меня. Я бежал от вас столько времени и вот – вот, я ваш. Я принадлежу вам с этого момента и до конца жизни. Я вступаю в этот клуб и буду сидеть рядом с вами, буду рядом с вами пить и обводить уставшими, пропитыми глазами красивых молодых мальчиков. Я буду вместе с вами решать, кого из них угостить ужином, буду улыбаться и курить сигары, буду толстеть, лысеть и надену на палец перстень с большим изумрудом. Я влюблюсь по уши в очередного ангела за стойкой и прокушу все губы до крови, потому что он будет раз за разом отказывать мне. А когда к нему придет кто-то, кого я испугаюсь поначалу, я напьюсь так, что ни на день не постаревший М.К. даже заплатит за мою выпивку. Я испугаюсь привидения, похожего на белый прожектор. Испугаюсь, потому что увижу самого себя – уверенного и красивого. Очередной ангел будет для него петь, а я буду его ненавидеть. Но недолго. Потом я все пойму. Я попрошу Анжело – пожилого, но неизменного Анжело в своем ужасном голубом костюме с блестками – налить тому парню за мой счет. И пусть он ни черта не поймет поначалу. Пусть. Я улыбнусь. Я буду улыбаться. Слышишь, Кас? Я буду улыбаться, как ты хотел. Я буду напевать. Я буду день за днем гладить свою белую рубашку. И тот парень, тот самый новый белый прожектор, когда-нибудь сменит меня. Все закончится. Все всегда заканчивается. М.К. говорит, мир не создан для таких, как мы. Он говорит, нам всем нужна жалость. И мы находим способ пожалеть себя, придумывая сказки. Сказки о любви, которой нет. - Ты пожертвовал им ради идеи быть самолюбивым чудовищем, потому что так проще. Но ты не чудовище. Ты трус. Дин хотел бы дать Анжело нимб. Хотел бы дать ему крылья. Поклоняться ему как пророку в голубом костюме с блестками. - Ты в любом случае в выигрыше. Уже никогда его не вернешь и сможешь жалеть себя до конца дней. Лучше оправдания придумать нельзя. Он прекрасен в своей чистой злости. В правоте неоправданной надежды. Я не выполнил обещание, которого не давал. Я потерял все, потому что ничего не просил. Мы не были счастливы, Кас. Но ты любил меня. Теперь я готов разделить эту любовь с тобой, наконец-то готов. И я готов это сделать только потому что больше никогда тебя не увижу. М.К. говорит, у жизни отменное чувство юмора. Давай посмеемся, Кас. Давай. Посмеемся. *** Письмо от М.К. ждет на тумбочке. На конверте стоит пометка без даты. Дин смотрит на нее. Закрывает глаза, чтобы она исчезла. Открывает. Но она не исчезает. Вердикт вынесен присяжными единогласно. Он написан на конверте. Только вердикт, без даты. Дата казни указана внутри. Кастиэль будет казнен по решению суда. Умышленное убийство, совершенное эмигрантом и нелегалом. Всё закончится. Дин стоит в прихожей. Смотрит на конверт. Когда ты начинаешь задумываться, как все-таки красиво пульсирует человеческое сердце, то невольно прислушиваешься к своему. И слышишь редкие перебои – аритмия от волнения, не более. На тумбочке рядом с конвертом стоит телефон. Дин берет трубку и набирает номер квартиры Кастиэля. Идут гудки. Я люблю тебя Дин почему-то уверен, что сейчас Кастиэль ему ответит. Что это все ерунда, не было никакого убийства, никакого суда, и Кастиэль возьмет трубку, скажет что-нибудь, чтобы Дин был спокоен. Кастиэль ведь не может по-другому, он же всегда заботится о Дине, старается, чтобы Дину не было плохо. Не может Кастиэль никуда исчезнуть, он должен ответить, должен что-нибудь сказать. Дин медленно садится на пол. В трубке длинные гудки. Я люблю тебя Дин слышит гудение проводов телефонной линии. Кастиэль почему-то все еще молчит. Дин сидит и ждет. Аритмия – она от волнения, не более. Сейчас пройдет. Сейчас все пройдет, надо только посидеть чуть-чуть и подождать. Все, все. Все хорошо. Хорошо. Ну давай же. Ну… Это просто жизнь, твоя собственная жизнь, ты к ней привык. Успокойся, сейчас же. Кастиэль не хочет отвечать. Он, наверное, очень занят. Или все еще обижен на Дина. Так не пойдет. Кто решает такие проблемы по телефону? Это ведь чушь, правда? Такие проблемы, как у них, нужно решать с глазу на глаз. Нужно встать, пойти в бар, найти там Кастиэля и помириться с ним. Я люблю тебя Дин убирает трубку от уха, чтобы не слышать, как гудят провода. Письмо все еще лежит на тумбочке. Аккуратный почерк М.К. почти светится синими чернилами. Дин сидит на полу. Смотрит на конверт. А потом кидается к тумбочке, хватает письмо и начинает разрывать его, рвать на много мелких кусочков, разбрасывает по полу, поднимает и снова начинает разрывать. Только бы не осталось там ни одной буквы, которую можно прочитать. Ни одной буквы о дате казни. Когда от письма ничего не остается, кроме маленьких смятых обрывков, похожих на снежинки, Дин успокаивается. Отходит назад, смотрит на них и выходит из квартиры, мягко закрыв за собой дверь. Сейчас пять утра. Асфальт сырой после ночного дождя. Ноги промокли насквозь. Дин идет в бар, где его уже ждут. Где Анжело уже отложил для него бутылку коньяка. Где жмутся в углу сонные «принцессы». Где Кастиэль когда-то напевал тихонько: - It’s the time of April snow… 1. Название place de Grève происходит от французского слова grève, которое означает плоский берег моря или реки, покрытый галькой или песком. Один из вариантов перевода place de Grève - песчаный берег.