Дорога на place de Greve

Ублюдка в голубом костюме зовут Анжело. Дин узнает это на четвертый месяц. Он приходит к Готье и не застает за столиком М.К. Кастиэль подмигивает ему, сажает рядом с собой – на высокий стул у бара. - Готье говорит, у нашего гения сложная операция. Но он просил тебя подождать. - Да еще бы. Представь хоть один вечер без меня. Дин рад – нет, он чертовски рад, что может остаток ночи провести вот так, рассматривая усталыми глазами свой до конца не принятый подарок судьбы – в белой рубашке, с расстегнутыми верхними пуговицами. - В этом есть и хорошие стороны. Я с тобой. Я сейчас налью тебе выпить, и ты не будешь замечать тех, кого замечать не хочешь. - Предпочитаю, когда ты со мной дома. - Тяжелый день? - Не то слово. Кастиэль наклоняется, шепчет Дину на ухо пару слов, и Дин возбуждается, просто потому что эти слова произносит Кастиэль, потому что Кастиэль дышит ему на ухо – горячо, глубоко, потому что чуть шершавыми губами касается кожи. Становится легче, сразу. Это как сбить температуру. Переместить давление из головы в пах. - Ты можешь уйти пораньше? - Дин… - Хочу, чтоб ты меня расслабил. Несколько раз. - Твой защитник тебя не простит. - Как и твой. Мне плевать. Пойдем, а? Это не вопрос даже. Дин знает, что Готье никогда не отпустит своего ледяного принца раньше времени. Это не вопрос. Это благодарность. Так Дин говорит «спасибо». Его «Я хочу уйти и трахнуть тебя» - значит, «спасибо, что ты со мной». «Спасибо, что выбираешь меня». Мэтр Готье появляется из темноты, как привидение. На нем бордовая рубашка – под цвет глаз. Похоже, со сном у него проблем примерно столько же, сколько и у Бобби в последнее время. Дин надеется, Готье не проживет долго. Он надеется, Готье хватит инфаркт, инсульт, тромбоэмболия, внезапная остановка сердца – что угодно, - а М.К. не окажется рядом, чтобы ненароком, шутки ради, его спасти. - Кастиэль! Так подзывают к себе непослушных собак. - Подойди! Дин успевает сжать ткань белой рубашки прежде чем Кастиэль уходит от него, закатив глаза. Они потом посмеются над Готье. Над жирной, больной, одинокой тварью. Потом. А пока Дин хочет его смерти. Желает его смерти. - Как давно это было? Голос раздается прямо сверху. Над Дином. Над Дином никто обычно не возвышается, кроме Сэма. А этот голос идет сверху. - Как давно ты первый раз поимел парня? Ублюдок в голубом костюме, облокотившись на стол, пожирает Дина Винчестера въедливыми, острыми глазами. Будто два отравленных лезвия. Будто тысячи блестящих звездочек костюма – точечная галактика на голубом фоне – созданы, чтобы выцветить окружающий мир. - Сладенький. Кого ты хочешь обмануть своей неприступностью? В черных зрачках Дин видит жала. Шпили. Наконечники. Иглы. Бесчисленное множество маленьких игл, раскаленных до предела. Угловатая фигура настолько сточена, что можно порезаться, дотронувшись до края голубого пиджака. До края малинового галстука. Дин смотрит на губы и видит следы бледно-розовой помады. Чувствует карамельный запах – объемный, плотный, вязкий. - Кто ты, мать твою, такой? У него поистине крахмальная улыбка. С оттенком ванили. И примесью шоколада. Тошнота, вот что ощущает Дин. Поднимающаяся из желудка, как личинка насекомого. Мохнатая, толстая, перебирающая по стенкам пищевода сотнями маленьких, цепких, волосатых лапок, неотвратимо подползающая к горлу. Зеленого цвета. Огромная зеленая личинка в пищеводе. Сбрызнутая дорогими духами. Поедающая мышцы. Дин хочет встать и уйти. Хочет пойти в туалет и там выблевать из себя это пидарастическое дерьмо. Встает и тут же садится на место, когда крепкая, мощная рука зажимает ему плечо и опускает вниз. - Меня зовут Анжело, сладенький. Я – главный администратор бара. Он хочет казаться человеком, который пришел с миром. Хочет показать, что у него есть для тебя подарок – пасхальный кролик в идеально ровном кармане пиджака. Золотое руно. Чаша Грааля. Энциклопедия судебной медицины. Патологоанатомический атлас. - Я должен узнать тебя поближе, мистер Дин Винчестер. Радужка похожа на серое, выжженное каменное поле. Пыльное. Радиационное. - А не пошел бы ты? До сих пор Дин был уверен, что загипнотизировать его способен только один человек. Маленький человек в дорогом черном костюме, расписывающий свою историю чужой кровью. Гениальный хирург и старый извращенец. Только М.К. - Вместе с тобой, красавчик. Оказывается, Анжело тоже это умел. Вблизи его лицо похоже на расколотое зеркало. В каждой неглубокой морщине, каждой складке кожи, подведенных выщипанных бровях Дин может увидеть кусочек себя - часть своего Я. - Давай так. Я расскажу тебе. А ты – мне. - Какого черта тебе надо? - В золотом мире гейских надежд нет ничего интереснее таких, как ты. У тебя между ног болтается мощный инструмент. Ты обладаешь реликвией, mon cher ami. - Слушай, парень. Анжело или как там тебя… Если ты пытаешься ко мне подкатить… - Кастиэль! – Анжело крикнул так громко, что Дин невольно отпрянул в сторону. Сладкая улыбка. И от нее вдруг снова, как в первую их встречу, запахло углями. Костром. Костром, о каких рассказывал Бобби. Костром, на котором сожгли половину из всех умертвленных грешников Земли. - Принеси нам выпить, прошу тебя. У Кастиэля очень быстро получается – белые рукава рубашки выделяются в полумраке, длинные, тонкие пальцы ставят два бокала, наливают в них жидкость цвета янтаря. - Спасибо. С Кастиэлем он говорит по-другому. Мягко. Почти заботливо. Анжело садится рядом с Дином, вытесняет собой – галактика на голубом фоне – остальной мир. Его не хочется слушать, хочется убежать, но Анжело каким-то странным образом удерживает на месте. - Мне кажется, ты не усваиваешь урок, - говорит он. Покажи мне хорошего слушателя. Открой рот от удивления. Впусти в себя мою историю. - Я никогда не был похож на тебя. Но я знаю, что никто не начинает этот путь вот так. Как ты хочешь показать нам. Он рассказывает о своей жизни. Рассказывает грустную повесть о мальчике, запертом в своем теле – таких тысячи можно услышать на улицах города. В пабах. Барах. Подворотнях. Рассказывает, как его первый раз поимели. Как первый раз поимел он сам. В этой истории, как и во всех, подобных этой, много жесткого, бесконечного анального траха, пальцев в заднем проходе, инородных предметов – холодных, смазанных слюной, - шлепков в темноте, скользкого пола, стен, слепых пятен, черных точек перед воспаленными глазами. Дин все это уже видел, уже слышал. Анжело говорит об этом, как об устройстве автомобиля, перебирая детали. - Это то, что мы видим каждый день, Дин Винчестер. Что видишь ты. Серая радужка охватывает черные зрачки плотными, зажимающими тисками. - Я стал таким гораздо позже своего первого раза. Мой первый раз был испытанием. Смешно звучит, да? Испытание любовью для старого пидараса. Это нисколько не смешно. Не смешно до такой степени, что Дина начинает трясти – мелко, колко, узнаваемо. - Он нравится мне, - Анжело смотрит на Кастиэля, обслуживающего высокого уродца с головой птицы и золотыми часами в кармане, - Ты уничтожаешь совершенство, Дин Винчестер. Ты уничтожаешь совершенство - Кастиэль никому не позволяет так говорить – слишком сильный у него характер. Но ты его бросишь, я прав? Серые глаза отпускают Дина, вырезают его из своего обзора. Анжело смотрит на потолок – грустный комедиант, принужденный сообщить плохой диагноз. - Он принесет тебе несчастье, сладенький. Его любовь когда-нибудь потребует. А ты не сможешь. Ты мертвый, Дин. Ты высушен. Дин смотрит на очередь у бара. Смотрит на толпу, вылупляющую на Кастиэля глаза – жадные, слоистые, заплывшие. Кастиэль идеален сам по себе. Я люблю тебя Дин ненавидит тех, кто пытается с ним заигрывать. Ненавидит тех, кто подмигивает ему. Ненавидит тех, кто трогает его. Излишне долго смотрит на него. Кто думает о нем. Ненавидит их всех – выжигающей, палящей красной ненавистью. Его желание вживить Кастиэля в себя, сделать собственностью, которая уже никогда никуда не денется – это желание сжирает его, изнутри выгибает его, выжимает его. Ему нужен Кастиэль, нужно его тепло, его сила – яркая, серебряная сила, - его кожа, его запах, его вкус, его влажный, мягкий язык, его член, жар его ануса. Нужно все от Кастиэля, до последнего. Дин мог бы, мог бы его поглотить. Он знает, что это неправильно. Знает, что это душит. Убивает. Знает, что ничего не готов давать взамен, только брать. Брать и брать. Ты мертвый, Дин Ты высушен Анжело прав. Любовь – какой бы она ни была – когда-нибудь потребует. Даже если сама этого не заметит. И Дин ничего не сможет ей дать. Кастиэль нужен ему, чтобы напитать дыру в сердце. Пустоту. - Если бы у тебя было время… Он мог бы тебе помочь. Мог бы вырастить твою душу заново. Знаешь… У Кастиэля хватит сил. Хватит терпения кормить тебя собой. Однако… Как я понимаю, ты не собираешься ему это время давать. Анжело залпом выпивает свой почти полный бокал. Морщится. Из правого серого глаза медленно течет слеза. - Ты зря это начал, сладенький. И я знаю еще кое-что. Ты бы не начал вообще, не будь у тебя за плечами какой-нибудь истории. Своего испытания. Которое ты не прошел, как и мы все. Кастиэль машет Дину, показывает, что скоро закончит. - Ты бы не подошел к нему. Не почувствовал его, если бы до этого уже не спал с парнем. Когда-нибудь, Дин, когда ты придешь сюда, я хочу услышать, как это было. В голос возвращается конфетный привкус. Хотя все еще пахнет углями. - Может быть, ты передумаешь. И дашь ему время. Дин собирается возмущенно фыркнуть и указать Анжело на его место. «Я не такой, как ты» Натыкается на взгляд с почти видимой эмблемой радиационной опасности, только не пурпурной на синем фоне, а ярко-красной на сером.[1] Личинка в пищеводе начинает шевелиться с удвоенной силой. «Я не такой, как ты» «Я не такой, как вы все» Перебирает мохнатыми лапами, вонзает зубы в стенку, перегрызает сосуды. - Раз уж ты собрался сломать Кастиэля, подари мне хоть немного своей гордости. Это будет честно, Дин Винчестер. Дину хочется кричать. Кричать от отчаяния. Он хочет выплюнуть Анжело в лицо, смешать его кожу и кости с кровью. «Я НЕ ТАКОЙ, КАК ТЫ!» Он хочет сказать, что никто не посмеет сделать Кастиэлю больно. Хочет сказать, что вытраханые во все щели пидоры приобретают с возрастом бабскую сентиментальность. Хочет сказать, что его жизнь и его намерения никого не касаются. Хочет сказать, что не давал никому никаких обещаний. Хочет сказать, что все заканчивается. Все всегда заканчивается. Так какого черта он должен соответствовать чужим идеалам? Играть по чужим правилам? - Ты все равно мне об этом расскажешь. Знаешь, Дин… Потом время пойдет медленнее. Время пойдет назад. «Я не такой, как ты» - Ты будешь отматывать пленку. Заново. И заново. Одно и то же кино скучно смотреть одному. Я не такой, как ты. Я все сделаю по-другому. Я все сделаю правильно. Кастиэль – мой перерыв на выходные. И он прекрасно знает об этом. - Ты уже решил, что все мне расскажешь. Позже. Когда мы сравняемся в счетах. Красный радиационный трилистник горит на сером выжженном поле. Голос Анжело уставший. Как будто он повторял эту речь много-много раз и каждый раз знал, что все бесполезно. *** В этом не было смысла. Но для Дина тогда смысл не имел никакого значения. Родителей и Сэма нет в доме. Учебники лежат на столе забытым грузом. Дин сидит на крыльце – красивый молодой парень восемнадцати лет, подающий большие надежды. Зеленые глаза нетерпеливо шарят по знакомой улице, пальцы выбивают дробь на коленке. Рваные джинсы, борцовка болотного цвета, бутылка пива – Дин Винчестер отдыхает сегодня. Он ждет Джо, своего лучшего друга. Это лето, время каникул. Джо приходит, они болтаются вдвоем весь день. Гуляют по городу, смотрят на незнакомых девушек, подставляют руки безбожно палящему американскому солнцу. Они довольны – городом, летом, друг другом. Для друзей нет большей радости, чем вырваться на свободу вместе, почувствовать запах расслабленного юношеского родства. Пот течет по спине и грудной клетке, они носятся по пляжу, умываются соленой водой, бросают друг в друга песок. Просто картинка для поздравительной открытки. Дин не просит милости. Не просит от жизни уроков. Но получает и то, и другое. Он счастливчик. Любимец жизни. Вечером друзья пошли в дом Джо – там тоже никого не было. Полезли в душ, голыми пили пиво. Одеваться не хотелось. Ничего не хотелось. Дину нравилось это легкое, безымянное волнение между ними – искра, страшную суть которой он даже не предполагал обдумать. Посмотреть какой-то идиотский фильм, облившись пивом. Лежать рядом – с кем не бывало, да и что тут такого? Дин смягчается с каждым глотком, пространство между ним и Джо становится податливым, упругим, по нему можно перемещаться, и Дин перемещается, потихоньку, осторожно, сам того не замечая. И вот уже они лежат, касаясь друг друга, и ничего не отдает в голову, никакого предупреждающего сигнала, словно так и надо, словно так и правильно. Голова опускается на подушку, ресницы дрожат, кончик языка слизывает горечь пива с губ. Дин засыпает, зевнув. Свет гаснет. А потом. Внезапно свет снова врывается через закрытые веки. Ночник у кровати включен, свет яркий, белый, неприятный со сна. Дин морщится, перебирает руками простыни, просыпается. Джо сидит рядом, что-то ищет на кровати, говорит, что его кто-то укусил – то ли клоп, то ли комар. Дин не понимает, фыркает, но не злится. Ему приятно смотреть на Джо – такого близкого, понятного, обнаженного. Он смеется и притягивает парня к себе, треплет его по макушке, называет как-то. Он хочет успокоить Джо, но почему-то сам начинает волноваться еще больше. Тянется, выключает бессовестно яркую белую лампу ночника. Шнур дрожит в руках, тонкий, белый шнур. Но даже когда темно, лицо Джо видно совсем близко – шторы на окнах распахнуты, свет с улицы падает прямо на кровать, выделяет ее квадратом. Джо тяжело, загнанно дышит, Дин не понимает, что дышит с ним прямо в такт и незаметно для себя гладит сильные плечи парня – парня, которому нет и восемнадцати. На лбу выступают бисеринки пота. Пальцы Джо судорожно, нервно сжимаются. Он знает, он каким-то чудесным образом знает, что сейчас произойдет, что случится и, возможно, даже знает, чем все закончится. Но это – если думать, а он не думает, они оба – не думают, думать некогда, им обоим меньше двадцати. Нет последствий, нет целей, нет еще внутри ничего сломанного, ничего покосившегося, ничего больного. Поэтому можно дергать, поэтому – делай, что хочешь, вперед, бэби. Дин наклоняется, как бы случайно, как бы вскользь, и целует Джо прямо в губы. Аккуратно, но уверенно. Аккуратно, но с намерением пойти дальше, до конца. Дин Винчестер ничего не делает в те годы наполовину. Это потом он научится уходить, это потом он научится оставлять за собой полчашки чая и пустую бутылку коньяка. Это потом он наберется сил, наполнится энергией, излучаемой на большие расстояния, энергией, способной покрывать дорогу Америка – Франция. Энергией, которая будет говорить за него: «Мне никто не нужен». Энергией, которая будет исходить из него, из его привлекательных зеленых глаз. «Мне никто не нужен» - это будет потом, позже. А пока что он может пить свою почти невинную влюбленность до конца, от одного края до другого, глотать жизнь щедрыми глотками. Сердце тогда впервые разрывалось от нежности, колотилось – еще ровно, еще не сбиваясь с ритма, голова кружилась, было страшно, иссушающее жарко. И боль тогда была открытием – чистая, торжествующая боль, такая сладкая, что можно продать душу. Тогда было… тогда было все. И искренность. И робость. И неловкость. И радость. Утром Дин проснулся первым. Джо лежал рядом – взъерошенный, теплый. Солнце через окно падало на его красивое тело, плечи, расслабленно лежащие запястья, бедра, ягодицы. Джо был прекрасен. Он был невероятно, невозможно прекрасен, был самым милым и самым нежным созданием, но он был парнем. Он был парнем. Дин смотрел на него, спящего, открытого, и на себе ощущал силу, нереальную притягательность чужого мужского тела. Эта сила, эта необъяснимая тяга вобрать в себя, пропустить и насладиться – внезапно испугали. Дин как будто впервые увидел своего друга – самого лучшего друга, - увидел, что тот лежит рядом с ним без одежды, что на нем следы укусов и засосов и все это оставил Дин. Дин. Это как стоять перед входом в темный, запутанный лабиринт. Как смотреть в бездонный колодец. Как бесконечно просыпаться внутри одного и того же кошмара. Дин бежал. От Джо, но, главным образом, от самого себя. Бежал, чтобы не зайти в этот лабиринт, не упасть в колодец, не замкнуться в кошмарах. Дин бежал тогда от будущего. Бежал от своей нынешней жизни, к которой все равно пришел. Пришел, спотыкаясь и уворачиваясь. Ему было восемнадцать лет. Джо – и того меньше. Дин старался вытравить из себя воспоминания о той ночи, перестал общаться с Джо, перестал даже смотреть на него. Это помогало поначалу, но потом каждый красивый мальчик – достаточной милый, достаточно похожий на Джо – вызывал у Дина те же смутные, тревожные ощущения, скручивающиеся в приятный теплый узел в паху. Мышечная память на возбуждение – Дин проклял ее в те годы, когда его собратья ей восхищались. Увидел обнаженное тело и получил эрекцию – ты молод, бэби, ты горяч и воодушевлен. Воодушевление Дина Винчестера потеряло покой на несколько долгих месяцев. Он пришел в себя – разумеется, конечно, пришел – не сразу и не безболезненно. Женское тело стало спасательным жилетом. Дин закутывался в женщин, как в одеяло, накрывался ими, входил в них без стеснения, без неловкости. Его спокойствие напрямую зависело от количества соблазненных им девочек. Так было правильнее, так было спокойнее, так было проще, гораздо, в разы проще. Бывало, ему снились кошмары. Снился длинный больничный коридор с зелеными стенами. Дин бежал по нему, открывая одну дверь за другой. Одну за другой. Одну за другой – в бесконечности. Двери, никуда не ведущие, кроме как в продолжение одного и того же – зеленая краска на стенах, на полу – скамейки и на одной из них все время, раз за разом, за каждой дверью – человек в черном. Он сидит, сгорбившись, в самом углу, голова опущена к сложенным на коленях рукам, лицо сморщено, перекошено злобой. На нем круглые солнцезащитные очки синего цвета, черная кожаная куртка, черная рубашка, черные брюки, черные ботинки. Кожа больного белого цвета, как бумага, на указательном пальце правой руки – Дин хорошо это запомнил, запомнил, потому что каждый раз, как дверь открывалась и этот человек показывался снова, он сверкал – перстень с ярким изумрудом. Огромным, начищенным до блеска. Человек кричал во все горло, хриплым, прокуренным голосом, на весь пустой коридор – совершенно один, в совершенной пустоте из зеленых стен и дверей – черный человек недовольно, злобно и прогоркло кричал-каркал во весь голос. Дин убегал от него, прибавлял шаг возле него, но за новой дверью они снова встречались – пустой коридор и черная точка в самом углу, беснующаяся в положении сидя. Может быть, в этом крике не было раздельных слов, может быть, там не было связанных предложений. Но смысл Дин улавливал всегда – съежившийся черный страх, покрытый иголками ненависти. Чем быстрее Дин бежал, тем громче его черная тень причитала. Чем дальше Дин отходил, тем ближе потом оказывался. Пустые глаза за синими стеклами круглых очков исподтишка впивались, въедались в Дина, указательный палец правой руки всегда, словно ненароком, указывал на него – бледного, запыхавшегося. Драгоценный камень перстня сверкал на бледном белом пальце слишком, неправдоподобно ярко – зеленым в зеленых стенах. Этот круговой кошмар зеленого лабиринта без выбора пути заканчивался под утро. Заканчивался всегда. Но там, внутри, постоянный, непрерывный бег, зеленый блеск изумруда на бледном пальце и черная каркающая тень не заканчивались никогда. Там они были вечностью. Там они были личным Адом Дина Винчестера. К счастью, Дин так и не встретил человека, похожего на своего преследователя из сна. К счастью, нет. Со временем он забыл о Джо. Тогда черный человек исчез. Дин расскажет об этом Анжело. Расскажет потом. Когда они действительно «сравняются в счетах». Тогда Анжело отдаст Дину свой стакан. Улыбнется. Скажет: - Ты его еще встретишь, Дин. Встретишь в зеркале. Об одиноких геях из баров нужно знать одну вещь: они никогда не ошибаются. *** Как описать те несколько месяцев? Дин бы не смог никак. Однажды он, напившись, держась одной рукой за Сэма, второй – за Анжело, выплевывал из себя эти воспоминания – как будто выковыривал ржавым ножом пули из обоих легких. Его вырвало несколько раз на ботинки Сэма. Потом он поскользнулся и упал в лужу, увалив с собой Анжело. Дин почему-то запомнил это – как лежал в грязной воде, бил по ней ладонями и напевал что-то, а Анжело сидел рядом, спокойный и притихший. Он сидел в черно-серой парижской грязи, его блестящий костюм был заляпан крупными и мелкими пятнами, и он просто сидел и ждал, когда Дин успокоится и сможет встать. Как описать эти месяцы… Кастиэль будто чувствовал что-то. Дин не понимал, каким образом – может, видел письма Лизы, в которых она писала, что скоро вернется. Может, он настолько научился считывать настроение Дина. Может, с самого начала знал, что так будет. Он стал больше пить. Дин приходил в бар и ловил от Кастиэля горький дезинфицирующий запах. Как если бы Кастиэль пытался заранее залить себя антисептиком. По ночам, когда они, вжавшись друг в друга, засыпали, Дин слышал невольно вырывающиеся глубокие вдохи. Вдохи и выдохи. Кастиэль перестал напевать, когда варил кофе. Перестал гулять по Парижу. Как-то само собой получилось, что он подружился с Сэмом. И это вышло очень просто и очень тихо. Сэм устал от историй М.К. и ушел к барной стойке, где стоял Кастиэль. Пара слов – и они мирно разговаривают весь оставшийся вечер. Кастиэль даже – пусть это и будет один раз – скажет, что лучше бы он встретил Сэма. Сэм не нахмурится, не испугается. Он знает своего брата. Знает, как с ним сложно. Они еще выпьют. И еще поговорят до самого закрытия. Позже, глядя на Дина, выблевывающего на асфальт внутренности, Сэм подумает, что – да, так было бы лучше. Было бы лучше ему быть любимчиком М.К., ему слушать его бесконечные рассказы и чувствовать, как от них в прямом смысле заливает кровью через дыхательное горло. Было бы лучше ему с закрытыми глазами находить place de Grève, ему – тащиться в забитый извращенцами гей-бар, ему потерять голову от Кастиэля. Он знал, что по природе своей не сможет этого сделать, но… черт возьми. Глядя на Дина, Сэм жалел об этом. Глядя на Дина, лежащего на мокром и грязном асфальте, Сэм жалел, что счастливый билет по праву младшего брата снова достался ему. Тогда, в те месяцы, Кастиэль ничего не говорил о Лизе. Он вообще мало говорил. Ему нравилось забивать рот Дином – его пальцами, губами, членом. Чем угодно. Что угодно, только не говорить, не обсуждать. Кастиэль отдавался ему, как ненормальный. И Дин был этим вполне доволен. Он был доволен почти всем, кроме одного. Несмотря ни на что, несмотря ни на какие споры, выигранные у себя самого, несмотря ни на какие подведенные итоги и доводы, Дин не представлял себе, что уйдет от Кастиэля. Не мог этого представить. Мир, ставший для Дина лучше любой подводной лодки, заключался в этом полуподвале Кастиэля. Зато Дин мог себе представить, мог абсолютно четко, как время для них останавливается и они живут здесь до скончания времен – вдвоем, с джазом перед рассветом. Письма Лизы были красивы. Они были полны любви. Искренние. Эмоциональные. И кто-то другой, конечно, смог бы найти в них все самое лучшее, самое драгоценное, что может дать мужчине женщина. Кто-то мог бы перечитывать их перед сном и ждать ее – свою невесту. Кто-то, но не Дин. С упорством, граничащим с паранойей, Дин убеждал себя, что любит ее. Что ждет ее и все будет хорошо. Как будто заучивал урок. Он не хотел облажаться. Не знал, что сделать, чтобы не облажаться. Не знал, что сделать с собой. Тогда, напившись, глядя под ноги на свою блевотину на ботинках Сэма, Дин пытался рассказать, что – чушь это все. Что он все знал уже тогда. Что он просто хотел пострадать, как ему и положено. Как он любил страдать. Что он мог бы все исправить, мог бы не допустить. Он пел похабные песни, дергал Анжело за рукав и выл. Выл о том, как он ненавидит глупцов, как он злится на свою правильность, как ему жаль… Как ему жаль… Сэм молчал. И Анжело молчал. Дину нравилось, что они ничего не говорят, хотя все – совершенно все – понимают. Знают. Переглядываются за его плечами, сочувственно и устало. И когда Дин снова падает, они не пытаются его поднять. Он лежит на земле, поет и рассказывает, как трахал Кастиэля в те месяцы. Как сильно он его хотел и как жестко трахал каждый день. Как Кастиэль стонал, словно дышал последний раз, как Кастиэль глотал, как сосал. Дин выплакивает, выкрикивает это все, лежа на земле. Говорит, что Кастиэль любил насаживаться сверху, любил лизать Дина, вылизывать его соски, его веснушки. Говорит, каким роскошным был Кастиэль, сидящий на Дине и выдрачивающий себе тонкими пальцами пианиста. Говорит, лучше задницы нет ни у кого – ни в Америке, ни во Франции, ни в чертовом мире. Его снова рвет, уже на себя, на дорогую кожаную куртку. Дин не замечает этого. Он смеется. Бьется лопатками об асфальт, плачет и смеется. Сэм и Анжело ждут. Тихо ждут в стороне. Следят, чтобы Дин не подавился собственной рвотой, и ждут. Как описать эти месяцы? Как плохой конец чего-то, у чего не должно было быть начала? Кастиэль уже перестал ждать. Перестал ждать, что в один прекрасный день Дин распечатает письмо, пожмет плечами и уйдет. Он перестал думать, что Дин когда-нибудь уйдет. Просто запретил себе так думать. Обмануть себя он все равно не мог, но так было немного легче. Немного. Но легче. Дин не мог смотреть на него. Лиза написала, что приезжает через две недели, Дин должен был сказать Кастиэлю. Должен был сказать, и не мог посмотреть на него, чтобы произнести это. Открывал рот, набирал воздух и уже начинал говорить, но всегда останавливался. Кастиэль смотрел на него, как ребенок. Беспомощный. Напуганный ребенок с ясными синими глазами. Это не вязалось, не складывалось в общую картину, не понималось Дином. Он столько раз делал Кастиэлю больно во время секса, и каждый раз тот только улыбался, стонал и выгибался от удовольствия. Дин столько раз видел силу Кастиэля, видел в глазах металлическое, холодное спокойствие, злость и раздражение. Видел все. А теперь – вот теперь, когда нужно всего-то сказать несколько предложений – Дин ощущал себя ничтожеством. Ему казалось, что словами он разрушит что-то важное внутри Кастиэля. Такого сильного, такого совершенного Кастиэля. Чем ближе к приезду Лизы, тем плотнее становилось это вязкое красное марево перед глазами Дина. Он знал, как поступит. Но не знал, что ему делать. Кастиэль повторял, повторял и повторял, словно заведенный: «Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя». Дин все чаще ощущал тошноту от этих слов. Не мог их принять, не мог поглотить, поэтому сопротивлялся изо всех сил. До тошноты сопротивлялся. Бобби говорил, если собираешься куда-то, не вздумай прощаться, потому что хуже глупых прощаний только глупые встречи. Бобби говорил, счастье в незавершенности. Говорил, любить проще один день, любить проще далеко, любить проще один раз. Он подшучивал, выписывая «рецепт счастья» на бланке заключения о вскрытии. Он кашлял и думал, что намекает на Лизу, на самом деле понятия не имея, что Дин спрашивает про Кастиэля. Бобби говорил, у любви нет времени, чтобы быть вечной. Говорил, за любовью нужно успевать, иначе ей конец. Говорил, совершенная любовь – это та, которая вовремя завершается. Которая не успевает протухнуть в разочаровании и времени. Которая обрывается с максимально возможной болью. С болью на пределе. Которая оставляет после себя такую черноту, что за всю жизнь не закрасить. Бобби говорил, время утешает. Утешает работа. Он никогда не рассказывал о себе. О тех, кого потерял. О тех, кого любил. Его правда была скрыта в тяжелых учебниках на массивных деревянных полках. В начищенных до блеска инструментах. Его правда была в бесконечности странгуляционной борозды. В историях о кострах, казнях и смертях. В историях о притаившихся в темноте. В историях о криках. В историях о смерти. Бобби любил рассказы о призраках. Он жил с призраками. Дин начал думать, что Париж вечного праздника – это последний приют отчаяния, последний дом сбившихся с пути одиночек, ищущих в городе любви хоть что-нибудь под ритм черного джаза. Он не знал никого, кто был бы здесь счастлив. Может, потому что он притягивал к себе совсем других людей. Все чаще Дин ловил на себе взгляд М.К. – сосредоточенный и выжидающий, новый взгляд. М.К. теперь много и долго молчал, будто терпеливый зритель, притихший в ожидании развязки. Дин злился на него за молчание, за то, что М.К. перестал заполнять тишину болтовней. Но когда он начинал говорить, Дин злился еще больше. В те месяцы М.К. говорил, что правильно поступают только глупцы. Говорил, что никому никогда ничего не сочтется. Говорил, никто не преподнесет тебе счастье за хорошие оценки. Говорил, Небеса и Ад – это, по сути, одно и то же. Один и тот же мусор, только в разных условиях. И там, и там ты раб. Говорил, в Раю ты обязан блаженно смотреть сквозь облака и любить господа, а в Аду можешь вставлять раскаленные штыри кому-нибудь в задницу, любить своего хозяина и, может быть, он на время вытащит штырь из тебя. М.К. затягивался сигарой. Выпивал. Ласково смотрел на освещенную огоньками толпу у барной стойки. Его голос – чистый бархат. Его голос – черная вода. - Но… оно ведь того стоит, мой мальчик. Нет никакого удовольствия спасать, если ты сам уже спасен. И какое же наслаждение мучить, когда мучаешься сам. Дину нравилось ощущать вибрацию внутри от этих слов. Нравилось ненавидеть М.К. И знать, что он прав. - Ты жесток, - отвечал он иногда. М.К. улыбался ему, как сыну: - А ты ограничен. Посмотри на себя. Что ты умеешь лучше всего? - Работать. - Вскрывать. И попробуй сказать мне после этого, что ты – агнец Божий. Он говорил, люди ненавидят быть счастливыми. Говорил, потому что выбирают счастье по шаблону. Говорил, шаблон – как выставочный образец в любом магазине. С красивой этикеткой. Ты его покупаешь, приносишь домой, ставишь в угол и идешь искать новый. М.К. говорил, из-за этого все рушится. Люди не знают, чего хотят. И пытаются убедить себя, что хотят, как все. Когда он произносит эту фразу, Дин видит красный свет в его глазах. М.К. говорит: «Прелесть в том, что и все ничего не знают». М.К. дьявол. Дьявол в черном костюме. Он не получает удовлетворения, когда работает. Это было был слишком просто. Он не призывает изменить свою жизнь. - Изменить можно любое место. И толку не будет. Ты – судебный медик, мой мальчик. Так и вскрывай себя. Снимай слой за слоем, пока не найдешь клад – настоящего Дина Винчестера. Свое «ядро». Наверное, ядро дьявола существует. - У бога нет глаз, Дин. Он не смотрит за тобой. Он не ждет, что ты будешь вести себя хорошо. Но я скажу тебе, что у него есть – бессчетное число видеокамер. И когда-нибудь, мой мальчик, тебе весь этот отснятый цирк покажут. Я точно знаю, что на моем фильме ни бог, ни его ангелы не уснут от скуки. Снимай хорошее кино, Дин. Качественное. Позабавь бога. Дин вскоре поверит, что М.К. один здесь не потерял здравый смысл. Он – король этого сброда, король подворотен, перекрестков, темных закоулков. Король последних вздохов умирающих. Первых криков новорожденных. Король вечного Парижа, «принцесс», проституток и голодных мальчишек, предлагающих ласку и нежность за сносный ужин. Богатый король бродяг. М.К. мог бы благословить их с Кастиэлем. Мог бы стоять в красном облачении кардинала у алтаря из костей и читать наставления со свей собственной Библии. Покажите мне фокус! Покажите мне шоу! Покажите мне трагедию! Позабавьте бога! Дьявол существует. М.К. ненавидит, когда умирают его пациенты. Не потому что ему их жаль. А потому что смерть – это победа над ним, над тем, кто больше всего обожает контролировать ход забавы. Обожает играть с болезнью и смертью. Обожает сам решать, кто будет жить, а кто – нет. М.К. играет в салочки с небесами. Веселит бога. - Ты – время, потраченное впустую. Наивный фильм о правильной жизни. Смертная скука. Все схвачено, по правилам и ничего не потеряно – из этого привык исходить Дин. М.К. исходит из того, что все потеряно изначально. Незачем напрягаться, когда можно бросать вызов и играть в высшей лиге с небесами. Покажи мне экспрессию! Покажи мне разбой! Покажи мне отчаяние! - Мне жаль, мой мальчик. Я столько тебе говорю, но… Если у таких, как ты, есть выбор, они всегда выбирают правильность и девочек. - И это говоришь мне ты? Ты? - Я не выбираю чью-то сторону, Дин. Я говорю, что знаю. Это основное его дело – знать. Знать и наблюдать. - Ты не создаешь, Дин. Ты разрушаешь, бэби. И не остановишься. Потому что разрушать – божественно. [2] Дин верит, что М.К. – самая главная камера. Важнее камеры бога. Это видеокамера веселого, гостеприимного и всегда открытого ада. Он всегда был силен. Всегда смотрел на Дина, зная, что ответить. Зная, что делать. Его голос мог бы стать глашатаем истории. Сильнее его, пожалуй, был только один человек. Сильнее его был Кастиэль. Кастиэль начал говорить о своей прошлой жизни. Начал заполнять ей время и тишину, чтобы у Дина потом было хоть что-то от него. Какие-то воспоминания. Дин будет вспоминать. Будет вспоминать уже безрадостное время последних недель их с Кастиэлем жизни вместе. Он запомнит все, до мельчайших деталей. И никому это не отдаст до конца своей жизни. Если верить Бобби, их любовь была совершенной. Хотя бы потому что тогда Дин все еще не осознавал, что скоро натворит. Тогда Дин все еще думал, что поступает правильно. Что все будет хорошо. Он разговаривал с Кастиэлем про себя. Признавался в своей трусости. Про себя он оправдывался. Говорил, что не из тех, кто может исцелить и согреть. Он говорил: «Я люблю тебя» Говорил: «Нет, я не обманываю» Говорил: «Я люблю тебя. И вряд ли смогу так сильно полюбить еще кого-то» Дин вспоминал, как они встретились впервые. «Кас, ты помнишь? Ты увидел меня и вдруг покраснел, а я даже не понял сначала, почему. Потом мы сидели, пили какую-то дрянь и говорили. Я был смелее тогда. Надо ли объяснять, почему? Ты ведь и так понимаешь. Потому что не ждал ничего в ответ. Я просто слушал твой голос» Дину нравилось, когда Кастиэль ложился рядом с ним с мокрыми волосами. Было жарко, капли падали на кожу. Дин перебирал черные волосы Кастиэля, собирал с них воду. От них вкусно пахло. От Кастиэля всегда вкусно пахло. «Я вижу твою жизнь, Кас, вижу ее насквозь. Вижу твою душу через столько разных точек отсчета, что все и не запомнить. Знаю, что ты любишь смотреть в небо, будто там есть ответы. Знаю, когда тебе холодно. Знаю, когда тебе плохо. И когда тебе хорошо, я тоже знаю» Под утро Кастиэль замерзал и прижимался к Дину, чтобы тот обнял его, обхватил руками и прижал к себе вплотную. Он любил слушать стук сердца Дина. По большому счету, больше ему ничего не было нужно. «Это неправильно, Кас. Я – это неправильно. Я хочу до смерти, чтобы ты скучал по мне. Чтобы ты желал меня. Чтобы ты не мог спать, чтобы чувствовал меня, слышал мой голос, а потом открывал глаза и вздрагивал. Чтобы тебе было плохо, понимаешь? Хочу, чтобы тебе было плохо, так плохо, как никогда не было. И чтобы причиной всего этого был я» Дин мог бы убить его. Мог бы запереть его в себе. Мог бы уничтожить его. Мог бы задушить. «Если бы ты знал, как хочу я научиться выражать словами, что происходит. Руками, губами, языком, как угодно, только не одними глазами. И почему внутри меня все застывает и кричит «НЕТ!», когда мы вместе, я не знаю. Не знаю, малыш, не знаю, не знаю» Дин не говорил вслух, но почему-то решил, что Кастиэль и так его слышит. Так ему было легче, так не нужно было ничего объяснять. Дин удивился, когда узнал, что Кастиэль ничего так и не услышал. Что Кастиэль думал о своем. Дин удивился, что Кастиэль оказался способен переживать за себя. «В твоей жизни еще будет много хорошего. Ты будешь невероятно, безудержно счастлив когда-нибудь. Скоро приедет Лиза. И я уйду» 1. Международный знак радиации впервые появился в 1946 году в радиационной лаборатории университета Калифорнии в Беркли. В то время знак был пурпурным на синем фоне, позже стал обозначаться как черный на желтом фоне. Примерный временной промежуток фанфика приходится на 50-60-ые годы ХХ века, поэтому цвета взяты изначальные. 2. "Ты разрушаешь, бэби, а разрушать - это божественно" - цитата из романа С.Кинга Темная Башня, часть 7.