ID работы: 12223595

Лёша никогда не любил алкоголь

Слэш
R
В процессе
4
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Мини, написано 17 страниц, 2 части
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
4 Нравится 3 Отзывы 0 В сборник Скачать

Часть первая

Настройки текста
Примечания:
      Лёша никогда не любил алкоголь.       У него стойкое чувство, будто он знал это слово всегда. По крайней мере, он точно не помнит, когда именно услышал его в первый раз и когда понял его смысл. В детском доме темы, которые в приличном обществе поднимать просто не принято, казалось бы, впитываются с пелёнок, а объяснить, что из этого плохо, а что очень плохо, детям просто никто не успевает. Да даже если кто-то из ещё не потерявших веру в человечество воспитателей пытается это сделать, их авторитет для отбитой мелюзги значительно ниже, чем авторитет "своих", тех, кто живёт по одним им ведомым понятиям.       Но если быть совсем уж честным, Лёша никогда не относился к "своим", так что и авторитет кого-либо из местной иерархии для него мало что значил. По крайней мере, не в вопросах их авторитетного мнения.       ...       Поначалу алкоголь был только иногда мелькающей фоновой темой, он был где-то там, далеко, а они тут, близко. Как тот страшный монстр, что, по словам старших, жил в подсобке на третьем этаже, алкоголь был существом мифическим, но поскольку он хотя бы не должен был напасть на тебя из темноты, стоит тебе взять ведро для мытья пола, он не интересовал абсолютно.       Потом Лёша как-то незаметно для себя понял, что именно алкоголь делает Бориса Петровича таким смешным — шатающимся, излишне говорливым и постоянно мямлящим какую-то несусветицу. Он даже испугался, когда такой знакомый Борис Петрович, но хмурый и внезапно очень серьёзный, рявкнул на них, когда они пошли тайком смотреть на привидение после отбоя. Его голос, — настоящий голос, как Лёша позже понял, — напугал тогда их до полусмерти и всю следующую неделю они бежали в свои комнаты даже раньше, чем их загонят спать.       "Это он просто без бутылки сегодня," — так сказал тогда Васька Рыжий, гоблин. Почему-то это оказалось понятным и многое разъяснило.       ...       В младших классах происходило очень много всего — их стало будто больше, они впервые встретились с домашними, жизнь ещё сильнее оказалась закована в узкие рамки, учёба казалась ещё чем-то новым и увлекательным. А ещё старшие стали казаться ещё более значимыми фигурами, ведь они уже так давно учатся, много знают и вообще они ведь совсем взрослые.       И, конечно, бывало такое, что кто-то из них заговорщически ронял что-то вроде "у Санька из восьмого Б сегодня видел с собой...", и с тихими смешками эти очень взрослые мальчишки, да, чаще всего всё же мальчишки, очень по-взрослому обсуждали какие-то очень взрослые вещи. И алкоголь стал одной из таких вещей. Для большинства тех, кого Лёша знал, этого было достаточно, чтобы считать выпивку одной из тех "крутых" штук, как, например, курение или... другие, более смущающие вещи.       Впрочем, Маша в их число никогда не входила.       Орчиха, появившаяся в детском доме, когда ему было три, и после перевода из другого детского дома державшаяся обособленно, не считала никого из взрослых достаточным авторитетом, чтобы следовать их примеру, даже воспитателей. Эта девчонка со стрижкой под ёжика пёрла против всех, как танк, и умудрялась выжить в этом жестоком мире сиротства, который сами же сироты превращали в ещё больший ад.       И когда они с Лешей, неожиданно для всех, стали друг для друга почти как брат с сестрой, Лёша невольно перехватил эту её привычку.       Нет, он, конечно, не мог переть как танк. Маленький, щуплый и больше всего похожий на девчонку, а не на "нормального пацана", он себе такой роскоши позволить не мог. Его и без этого иногда ловили в коридорах и показывали ему всю свою детскую жестокость, и, хотя Маша всегда появлялась из ниоткуда и с диким рыком набрасывалась на каждого из обидчиков с кулаками, он не хотел заставлять её ходить за ним хвостиком, пока он собирает на этот хвостик всё неприятности подряд. Нет.       Зато он действительно понял, что не обязан подражать никому из взрослых. И что примером может быть не только "очень взрослый" старший, но и, например, Маша или герои книг, которые своей сказочностью затмевали реальный мир.       И, что примечательно, ни Маша, ни книжные персонажи алкоголем не увлекались.       ...       Он вообще очень любил книги. Это было отличным побегом от реальности, как он понял гораздо позже. Это было чём-то вроде увлекательного путешествия не только за пределы детского дома, но и куда-то ещё дальше, в мир совершенно особый и сказочный. Он научился читать даже раньше Маши, искренне влюблённый в красочные иллюстрации к сказкам про принцесс, принцев, храбрых рыцарей, а потом, когда он стал немного старше и картинки стали уже не необходимостью, а даже элементом, мешающим полету фантазии, в истории про невероятные приключения, эльфов, дворфов, подземелья и драконов. А еще, конечно, про любовь.       И, благо, ему было с кем поделиться своим восторгом. Неспособный удержать эмоции в себе, он в красках, активно жестикулируя и с особым рвением рассказывал о прочитанном Маше. Пересказывал саму историю, описания, — конечно, не наизусть, иногда подглядывая или своими словами, — и диалоги, причём чем старше становясь, тем сильнее стараясь изобразить персонажей голосом, манерой речи, жестами и даже выражением лица.       Откровенно говоря, не увлечься книгами, когда под боком рассказывают истории с таким заразительным упоением, достаточно трудно. И Маша очень быстро научилась читать и сама, и это оказалось не менее интересно, но... по-другому. И когда они читали вслух по очереди, Маша всегда больше любила слушать, а не читать. Впрочем, когда они обсуждали прочитанное после, Лёшка снова становился воодушевленным и активным, так что она теряла немногое.       — Я — эльфийский принц, Эниалис!       — Алёша опять рассказывает сказку? — заинтересованно спрашивает учительница параллельного класса, подходя к ним в в их "укромный" угол за занавеской. Лёша, похоже, снова слишком громко разговаривал, и испортил их укрытие. Он тут же затихает.       Лицо учительницы, выглядывающее с внешней стороны занавески, выглядит почти игриво, и Маша, чуть нахмурившись, кивает.       — Лёшка. Не Алёша, — с излишне агрессивным лицом поправляет она.       — Да, конечно, — кивает учительница, окидывая любопытным взглядом их убежище, — Алёшка, вырастешь, в театре будешь выступать, да?       Лёшка подвисает на полуслове, всё ещё держа в руках огромную книжку с иллюстрациями, которая выглядит больше него самого. Впрочем, ее он сейчас использовал для вдохновения, а историю рассказывал сам.       — Я об этом не думал, — честно признается он, краснея и с огромными глазами опуская лицо вниз.       Пару секунд он задумчиво ковыряет носком ботинка царапину на линолеуме.       — Но звучит... очень здорово.       Маша внезапно начинает улыбаться.       ...       Однажды в пятом классе кто-то из домашних пронёс в школу водку в бутылке из под воды. Лёша понятия не имел, откуда они её взяли, но детдомовских, как и большую часть оставшихся домашних, эта бутылка собрала в углу на перемене, как магнитом. И хотя Лёша уже знал, что алкоголь — это плохо, любопытство к странному переполоху примагнитило и его.       Бутылка, пластиковая и уже изрядно помятая, ходила по рукам — каждый хотел посмотреть, понюхать, и, может быть, даже глотнуть. И Лёша даже не заметил, как это всё переросло в соревнование на слабо, а бутылка уже оказалась у него в руках. И в тот момент он окончательно понял, что алкоголь — это странно и до ужаса противно. Едкий, пробирающий запах казался чем-то совершенно неправильным, и последнее, что сделал бы Лёша, найдя подобную дрянь в своём стакане, это выпил бы её.       — Лёха, пей давай, я следующий, — взбудораженный голос в правом ухе резко выдернул из раздумий, и Лёша замотал головой.       — Это же... гадость... — с искренним отвращением и полными непонимания глазами выпалил он, пытаясь просто передать бутылку следующему, избавиться от неё в собственных руках и уйти отсюда.       Славик, которому принадлежал голос, хотел было взять бутылку, но Васька не дал ему это сделать, с противной ухмылкой оттолкнув руку Лёши от его руки.       — Че, зассал? — на гоблинском лице подобный оскал смотрелся ещё неприятнее.       — Нет, просто...       — Раз нет, пей и передавай дальше, пока мы не подумали, что ты ссыкун, — он громко усмехнулся.       В этой кучке ребят стало до пугающего тесно. В какой-то момент ему захотелось кинуть бутылку и убежать, но он слишком поздно понял, что его зажали у окна. И около пары десятков глаз неотрывно смотрят прямо на него.       Но тут их всех накрыло большой тенью.       — Вы что притащили в школу, отморозки? — знакомый рык выдернул из образов проносящейся перед глазами жизни, и рядом с этой кучей возникла спасительная гора — Маша, самая высокая в их классе и с самыми жёсткими кулаками. — Хотите, чтобы вас всех комиссия проверяла?       Честно говоря, для Лёши в то мгновение не нашлось бы ничего приятнее, чем это выражение загнанной в угол жертвы, внезапно промелькнувшее на гоблинском лице Васьки.       — Ты, блять, этого не сделаешь. Тебя же тоже проверять будут, оно тебе нахуй надо? — он пытается тянуть лыбу, но выходит довольно жалко.       — В отличие от вас, Вась, мне предъявить нечего, пусть хоть всю сумку и кровать обыщут, — Маша смотрит сурово, без единого намека на улыбку.       — А Лёха твой? — Васька хватается за спасительную ниточку, — Он тоже тут с нами хуевертится и бутылка вон у него.       Маша переводит мрачный взгляд и поверх голов одноклассников смотрит всё ещё зажатому в угол Лёше прям в лицо.       — Лёшка. Пил?       — Нет, — голос выходит слишком сиплым и испуганным, но искренним.       — Тогда брось.       Он послушно разжимает пальцы. Помятая бутылка падает на пол с таким же помято-пластиковым звуком, а Маша тем временем мощным плечом расталкивает ребят и быстрым, но безболезненным рывком вытаскивает Лёшу из оцепления.       — Пиздит, — с вызовом бросает ей вслед гоблин, когда Маша, крепко сжав Лёшину руку, уверенным и не предвещающим ничего хорошего шагом идёт в сторону лестницы на второй этаж, где притаилась учительская.       — Ему я верю больше, чем отбросам вроде тебя, — отвечает она негромко, до мурашек холодно и не оборачиваясь.       Но Лёша уверен, что Васька услышал. Бесстрашная. Он бы так не смог.       ...       После того случая весь класс после уроков ждала долгая разъяснительная беседа, представляющая из себя лекцию длиной в полноценный учебный час и пару десятков унылых лиц, которым всё это время упорно пытались вбить в головы (к сожалению, только в переносном смысле), — что алкоголь — это плохо и он разрушает организм. Не только человеческий, но и гоблинский, и эльфийский, и орочий, и дварфийский, и чей только не.       Лёша не очень активно слушал, но, как и Маша, сидящая слева от него, ощущал какое-то мрачное удовольствие от происходящего. Впрочем, он узнал и новую для него информацию — с технической стороны вопроса, которую молоденькая учительница младших классов рассказывала особенно красочно и, как могла, ужасающе. Хотя те, кто на уроках биологии и химии пропускает всё мимо ушей, то есть, целевая аудитория её рассказов, и здесь скорее всего мало что поймут. В общем, вряд ли хоть кто-то здесь после такого, если раньше думал, что пить — это круто, перестанет так думать. А жаль.       ...       С того момента эта запретная тема, кажущаяся отбитой шпане сладкой, как запретный плод, постепенно наращивала обороты. И чем больше она интересовала других, тем сильнее было отвращение, которое они с Машей испытывали к ним и выпивке в принципе. Все это было неправильно, противно и нездорово.       — Лёшка, они просто идиоты, — спокойно бросала Маша, на перемене доставая из кармана всегда носимую с собой зеленку и сосредоточенно вымазывая ваткой сбитые кулаки. — Но нам такими же идиотами быть не обязательно. Они повырастают, убьют кого-нибудь или обворуют и сядут на полжизни. Нам же оно не надо?       — Не надо, — соглашался Лёша, — но... мы же сможем по-другому, да?       — Не сомневайся, сможем, — решительность Маши была до приятного заразительной, — Выпустимся, поступим, куда захотим, заработаем много денег и заживём нормально. Как нормальные взрослые люди, а не маргиналы из подворотни, которые сопьются за год.       — В театральный, — вздыхает он, обхватив Машину руку вокруг плеча, — Может, даже за границей...       — Ты талантливый, Лёшка, — гордо кивала она, — не удивлюсь, если и так сумеешь. И Лёша ей верил.       ...       Все изменилось, когда изменились их дальнейшие планы. Вернее, планы, которые они столько лет мечтательно и уверенно строили, планы, которые казались чем-то одновременно спасительным, невероятным и при этом даже достижимым, рухнули. Вернее, он сам их разрушил.       Усыновление. Это то, о чем почти каждый детдомовец мечтает в своих тихих и болезненных грёзах перед сном, бесшумно, одними губами прося у высших сил, чтобы пришли мама и папа и забрали его домой. В настоящее домой.       Лёша тоже был одним из таких. Он, как и многие, верил, что у родителей были причины отказаться от него. Но всё равно надеялся и ждал, что однажды родные вернутся и заберут его. Нет, даже не так, заберут их с Машей, чтобы у неё тоже была семья. Потому что он всегда с ней всём делился, и таким сокровищем тоже обязательно должен был бы поделиться.       Должен был.       Это не были его настоящие мама и папа, по крайней мере, никто ему об этом не говорил. Да и имя с фамилией ему дали воспитатели дома малютки, а не родители. Они ведь никак не могли бы его теперь узнать...       Дядя Дима и тётя Марина пришли неожиданно, и всё, как и всегда в таких случаях, очень долго всматривались в них. Лёшу раньше один раз даже как-то уже хотели забрать, и даже привозили посмотреть "будущий дом", но ничего так и не сложилось, в итоге они взяли совсем другую девочку. Наверное, она была красивее. И, если честно, с тех пор он давно перестал надеяться. Просто ждал, пока все эти смотрины закончатся, и их жизнь вернётся в привычное русло.       — А это Лёша, — толстая воспитательница загрубевшей рукой излишне картинно гладит его по голове, неприятно ероша волосы. Он бы пригнулся, но не успел. — Хороший, тихий мальчик. Странненький, но хороший. И учится хорошо, скромный, добрый очень. Лёше могло бы быть приятно, но Лёша сто раз уже слышал эти слова, словно заученную пластинку. Татьяна Григорьевна никогда его не любила, она вообще всех детей считала надоедливыми спиногрызами, так что каждое подобное слово из её размалеванных дешёвой помадой уст звучало фальшиво.       — Привет, Лёша. — тётя Марина улыбается почти дружелюбно. Лёша неловко сопит под взглядами чужих мужчины и женщины и думает о том, что они могли бы взять совсем маленького ребёнка, зачем им они?       Он косится чуть в сторону, где стоит Маша. Ей не дали рядом с ним встать, и её отсюда еле видно. Но она поддерживающе показывает ему большой палец.       Наконец каторга заканчивается, и все возвращается на круги своя. Или Лёша так думал. Тётя Марина и дядя Дима возвращаются снова через пару недель и... приходят к нему. Несут в руках игрушки, книжки — всё слишком детское для него, но... это так странно, когда что-то дарят лично тебе. У Лёши против его воли загораются глаза. Детдомовские всегда повторяли, что любовь — это когда тебе дарят подарки и всё такое. Лёша не был в этом уверен, но другой любви он не знал, только читал... В общем, это было слишком приятно, чтобы это игнорировать. Словно... забота? Наверное, именно так она выглядит?       — Лёшенька, привет, это тебе, — тётя широким жестом ссыпает подарки на кровать. А дальше они предложили взять его к себе домой. Стать его... родителями. Сказали, что уже забрали бы его, и он бы уже играл с новыми игрушками дома, если бы не нужно было его согласие.       Лёша обещал подумать — еле выдавил из себя эти пару слов.       Это было очень страшно, очень внезапно, но будило внутри того самого, совсем маленького Лёшку, который всегда мечтал о том, как приедут родители и позовут его домой.       А они сказали "дома"...       Но это была бы новая, совсем неизведанная жизнь для него. И... Маша.       Наверное, он бы не решился сказать об этом ей, ему это казалось неправильным, он уже думал отказаться и оставить всё, как есть. Но Маша была в тот момент в той же комнате.       — Лёшка! Соглашайся, — она выглядела куда более воодушевленной, чем он. Маша всегда была более реалистичной в своих взглядах, более твёрдой, более суровой. Но тема родителей оставалась для неё чем-то детским и наивным. Она твёрдо была уверена в том, что ей усыновление не светит, потому что "Лёшка, давай честно, ну кто возьмёт серо-зеленую страхолюдину?".       Лёша жутко обижался, когда она так себя называла, а она только смеялась. Грустно так, как ему всегда казалось, смеялась.       Но она всегда очень стремилась к уютному дому. Например, в собственном будущем.       — Маш, — Лёша внезапно чувствует ком в горле и принимается часто моргать, когда глаза почему-то становятся слишком мокрыми, — Как же я... без тебя, Маш?       — Лёшка, дурак, — Маша обнимает его своими крепкими объятьями, — Наоборот же, здорово! Ты раньше меня просто из всего этого выберешься, вот и всё. А я несколько лет, и догоню тебя. А там, сам подумай, тебе и спокойнее будет, и Васька с его шайкой прессовать не будут, и, глядишь, репетиторы будут и школа хорошая! Ты же сможешь в актёрский, Лёшка, как ты хотел.       — А ты? — Лёша всё ещё не уверен ни в чем, но готов снова и снова спрашивать, потому что Машин уверенный голос успокаивает.       Но она этот вопрос будто игнорирует.       — Или даже за границу, Лёш! А ещё, Лёш, будут... — она внезапно на мгновение задерживает дыхание, словно собирается с силами, чтобы сказать следующее слово, — Родители будут, Лёш.       Лёша в болезненном порыве обнимает её крепче.       — Я...! Я уговорю их может, и они и тебя возьмут, и мы вместе...       Маша резко мотает головой, перебивая его.       — Лёш, не надо, они может и хорошие люди, но меня точно не возьмут, они на меня даже не взглянули. А ты начнёшь их убеждать, они и тебя брать засомневаются. Лёш, это твой шанс!       Она медлит, а потом словно вспоминает его вопрос, оставшийся без ответа.       — А я... А я вот выпущусь, и мы с тобой, как хотели, заживём. И ты мне поможешь, да? Ты-то уже на ногах будешь, здорово!...       И он, попытавшись отгородиться от сомнений, соглашается.
Отношение автора к критике
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.