Отверженные

— Смотри, нижний ярус. Двое и девчонка. — С оружием? — Хрен их знает. Все в плащах, не видно ни черта. — Попасть сможешь? Хёнджин удобнее перекладывает на предплечье приклад винтовки и жмурит один глаз. Картинку пересекает крестовым прицелом, в плечо упирается прорезиненный затыльник. Винтовка лежит в руке, как влитая, и Хёнджин легко, на косточках левой руки удерживает ствол. — Сейчас – нет. Выстрелить могу, но не насмерть. Разбегутся. Надо дождаться, когда они из-за лестницы выйдут, иначе я сейчас максимум в корпус могу попасть. Повезёт, если в лёгкое или пищевод. И то не факт – непонятно, что там у них под одеждой. — Бронежилет? — хмыкает Феликс. Хёнджин косится на него без тени улыбки. Феликс сидит за ограждением балкона, прислонившись спиной. На нём стандартный рабочий комплект – джоггеры с сотней карманов и шлёвок, чтобы рассовывать холодное оружие, поверх футболки – плотная тяжёлая куртка, по отделениям рассованы запасные лезвия, что-то из метательного, кастеты, дротики... И одежда вся – обязательно чёрная. Чтобы не было видно крови и туши твоей поганой, если прострелят череп. Заброшенный завод гулко хрипит своим проржавевшим брюхом. — А ты думаешь – нет? — А я и не думаю, это не моя работа, — отмахивается Феликс, вертя в пальцах укороченный крис. — Чану сообщить? Хёнджин задумчиво вздыхает и снова прикладывается глазом к прицелу. Головы фигур внутри стёклышка отделяет от него решёткой металлической лестницы. — Сообщи. Если в течение двух минут не стреляю, пускай они с Хо идут. — А Чонин? Хёнджин морщится. — Не нравится мне это. Рано его с поводка спускать. Если устроит нам тут кровавую баню, даже Чанбин не отмажет. Начнут расследование. — Чанбин замнёт. — Три трупа на старом автомобильном заводе он может и замнёт, — соглашается Хёнджин, разминая пальцы на рукояти. — А вот три размазанных по рабочим станкам тела с мозгами по всей стене – вряд ли. Сообщай Чану. Феликс смотрит на него с лёгким сомнением, но – не возражает. Достаёт из нагрудного кармана пейджер – маленькую коробочку с экраном и кнопками ниже – и включает автоматическим нажатием. Фигуры стоят на месте долго, всё переговариваются о чём-то в центре Хёнджинова крестика, жестикулируют и то принимаются спорить активнее, то бросают это дело. Хёнджин наблюдает в привычном сосредоточении, весь целиком существующий внутри прицела с диаметром едва в монетку. Всё видеть и всё слышать – у Хёнджина охотничьи инстинкты и реакция дичи; сорваться готов в любой момент. Девушка первая делает шаг от стены, и её тёмная макушка с собранными в пучок густыми волосами оказывается в радиусе поражения Хёнджиновой винтовки. — Стой, — кратким дрожанием воздуха останавливает он Феликса; занемевшие губы не шевелятся, только бьётся о нёбо язык. Феликс замирает. Девушка отходит от своих спутников всё дальше, оборачивается, что-то им говорит, возмущённо разводя руками. Хёнджин не слышит, не слушает – наблюдает в охотничьем трансе. Ждёт. Считает вдохи и выдохи. Проходит одна или две секундных бесконечности, прежде чем мужчины покидают своё невольное укрытие. Сначала тот, кто помоложе – светлый короткий ёжик виднеется из-под шапки; затем другой, грузный и в возрасте – широкоплечий, но приземистый, с сединой в отросших волосах и с морщинистым лицом. Хёнджин видит это в увеличительном стекле прицела. Облизывает языком губы и останавливает дыхание – не слышно сердца и собственных мыслей. Кровь принимается течь тише. Хёнджин обращается в навык. Отработанный, совершенный навык. Убийцы, не ведающего своего греха. Указательный палец напрягается на спусковом крючке. Женщина, упокой господь её душу, своим возмущением тянет мужчин глубже в центр зала. Здесь совсем уже легко целиться. Хёнджин расслабляет мышцы, чтобы ни одна часть натренированного тела не вздрогнула, опускает плечи, отключает слух. Порой ему жаль, что он не успевает испытать сладостного трепета убийства перед тем, как нажать на курок. Феликс часто рассказывал об этом, как о вкуснейшем десерте – стекающая по лезвию кровь для него всегда пахнет солёной карамелью. Но Хёнджин – снайпер, и его дело – стрелять. Поэтому, когда женщина замирает на месте, он выжидает ещё мгновение. Сверяется со своим шестым чувством, имя которому – опыт. И плавно, словно снимает пробу с талого мороженого, жмёт. Раздаётся короткий хлопок. Следом ещё один. И третий. Три тела с простреленными висками падают на пыльный пол. Хёнджин отнимается от прицела и медленно вдыхает. — Скажи Чану, пусть звонит Чанбину. Завтра у него рабочий день. Феликс выбирается из-за ограждения и перекидывается через него животом. Светлые пряди лезут ему в глаза. — Всегда удивлялся, как ты с такого расстояния можешь во что-то попасть, — ухмыляется Феликс; его тёмно-шоколадные глаза довольно щурятся, когда он смотрит на мешком рухнувшие на пол тела с пробитыми черепушками. — Особенно, когда оно движется. Хёнджин снимает винтовку с плеча и цепляет ремень для переноски на антабку. Старается не улыбаться, но кончик губ приподнимается в довольном изломе. Когда Феликс говорит про него так – это всегда приятно. — Ой, да заткнись. *** Гремит, конечно, так, что не слышно собственных мыслей. И сверкает – что руки едва отличаешь от носа. Пол под ногами грохочет и дрожит, как спина огромного рычащего аллигатора. Вот-вот щёлкнет пастью. Джисон пробирается сквозь толпу ближе к барной стойке и сияет глазами по задымлённому паровой машиной воздуху. Дым бликует и вспыхивает, подожжённый огнями лазеров и софитов, а экзальтированная толпа пульсирует на танцполе единым бездумным организмом. Пахнет алкоголем, гарью, немного – тупым бестолковым счастьем. Сильнее всего – опустошённостью. Джисон всегда это так ощущает: люди собираются в клубах тогда, когда им не с кем и негде собраться кроме. Они пьют жидкий экстаз, жгут вены спиртом, а мысли топят во всеобщем восторге. Это немного похоже на первобытные обряды – жрецы одиночества приносят свою молодость в жертву богу безумия. В награду он лишает их способности думать и чувствовать. Закрепляется всё ритуальным танцем, от которого идут волнами стены. Иногда жрецы совокупляются – тоже, вероятно, часть процесса. Впрочем, может, Джисон и ошибается. Может, есть в этом какой-то тайный смысл. Сокровенное значение. Ведь не могут же все здесь – поголовно быть пустоголовыми идиотами? Наверняка нет. И что-то ведь приводит их сюда, они зачем-то приходят, они перекрикивают грохочущие вопли колонок, они гладят своими пластиковыми прямоугольниками кассовые терминалы, они пьют и танцуют, смеются и сверкают вспотевшей кожей, целуются и снова пьют. Наверняка, смысл в этом есть. Впрочем, Джисону не должно быть до этого дела. Если только из чисто научного интереса. Он приходит сюда за иным – приходит по графику, приходит регулярно, и каждый раз играет улыбками, манит смугловатой кожей, растворяется в запятнанном дымом пространстве. Он здесь работает. Очень специфическую работу. Джисону нельзя быть приметным: он одет в простые чёрные джинсы, на которых дырки по бёдрам оставлены не дизайнерской мыслью, а тяжестью жизни, в белую футболку, потемневшую от времени, и серую оверсайз кофту на молнии. Это – его рабочая форма. Таких комплектов в разных цветовых сочетаниях (в диапазоне от снежно-белого до угольно-чёрного со всевозможными промежуточными) у него добрый десяток. В его профессии категорически нельзя одеваться одинаково каждый день. Лучше всего – ещё и иметь с собой что-то запасное на смену. Никогда не знаешь, как повернётся день. В случае Джисона – чаще даже ночь. Он пробирается, проскальзывая между людей, словно смазанный маргарином. Ловко, скоро сквозь них протекает. Джисон не слишком высокий, не слишком широкий в плечах – его будто сама природа выточила под его дело. И руки у него тонкие, быстрые, ловкие. Из привлекательного – только глаза. Иногда – щёки, но на любителя. Но вообще, это всё хорошо. Чем дальше от рук – тем лучше. Его не знают за стойкой. Это может показаться удивительным, учитывая, что он здесь раз в три дня на постоянной основе; но у него такая работа – чтобы его не знали. И не запоминали. Поэтому бармен едва окидывает его взглядом, да и только. Джисон садится у края стойки – не в самом углу (так обычно сидят фрики и подозрительные, к ним вечно присматриваются) и не в самом центре, чтобы не мозолить глаза. Заказывает себе безалкогольный мохито – разум должен оставаться чистым, пальцы – проворными, взгляд – ясным. И тянет бурду через трубочку. Джисон терпеть не может мяту, но она его бодрит. Это большое преимущество мохито – во втором часу ночи очень хочется застрелиться. Ну или хотя бы поспать. Он сканирует толпу взглядом – вздувающегося многорукого зверя – и в голове сразу возникают пометочки возле тех, кто кажется ему привлекательным. Это похоже на компьютерную игру: вот ты замечаешь человека, наводишь на него курсор, кликаешь, и над макушкой начинает подпрыгивать жёлтая светящаяся звёздочка. За ночь таких звёздочек набегает под сотню. А собрать получается дай бог чтоб пять. И то – в лучшем случае. Но у Джисона намётан глаз, поэтому звёзды эти рассыпаются такими монетами, какие он бы не заработал и за неделю честного труда. Джисон – профессионал своего дела по нескольким причинам. Первое: он терпелив. Он умеет ждать столько, сколько нужно, даже если для этого придётся просидеть за стойкой до самого утра. И это даётся ему без особого труда; иногда Джисону даже начинает казаться, что он слышит какой-то ритм в этой безумной какофонии звуков. Возможно, это начинает ехать крыша от громкой музыки, запаха алкоголя и сигарет. И всё-таки отчего-то Джисону это нравится. Не только работа его, а вообще всё – в целом. Сидеть и смотреть. Разглядывать людей, их гладкие волосы, пустые улыбки. Чувствовать себя частью этого мира. Да, Джисон однозначно – его часть. Немного не такая, как думают другие. Ну и что же? Зато Джисон нашёл своё место, и вписался идеально, словно кусочек пазла. И непонятно даже, то ли место это было выточено под Джисона, то ли Джисон так хорош в том, чтобы мять и лепить себя под ситуацию. Девушка – высокая, стройная, темноволосая – отбивается от танцующей толпы и приближается к барной стойке. Она красива, как сама матерь божья, и наверняка пользуется схожей популярностью. Ещё бы: с такими-то плечами – острые чёткие линии изрисованы ровными полосами теней, – с такими руками – длинные нежные пальцы высечены из мрамора, – с таким лицом – маленькое, с огромными светящимися глазами, с широкой искренней улыбкой, с крохотным носиком и чарующим разлётом ресниц. Не пластиковая кукла; молодая девчушка с живой кровью. А во взгляде томится какая-то растерянность. Джисон на всякий случай приглядывается (невзначай, потягивая мохито через трубочку), приценивается и, выждав пару мгновений, направляется к ней. Она ожидает напиток. Это очевидно по спокойно сложенным на стойке рукам, по блуждающему по разноцветным ярким бутылкам взгляду. Волосы вьющимися пышными локонами спадают по плечам. Красавица. — Голубую лагуну будьте добры, — Джисон кладёт на стойку несколько гладких купюр стоимостью чуть больше коктейля. Это важно: во-первых, позволяет при необходимости смыться сразу, не боясь, что тебя отловят на выходе за неуплату; во-вторых, чем новее твои бумажки, тем уважительнее к тебе отношение. Конечно же, говорит Джисон всем своим видом, я не представляю никакой угрозы. Девушка чуть поворачивает в его сторону голову. Джисон едва ощутимо задевает её плечом и тут же отодвигается. — Прошу прощения, — с улыбкой извиняется он и возвращается к ожиданию своего коктейля, делая вид, что ему совершенно нет дела. Мимоходом поправляет рукава кофты, светит дорогими Cartier на запястье. Оригинал. Такие разовые вложения окупаются, это Джисон уже выучил. Взгляд у девчонки становится чуть удивлённым, но не похоже, чтобы она при этом рвалась завести диалог первой. Великолепно, думает Джисон. Значит, она тут не ради наживы. А все, кто приходит сюда не на охоту, сами становятся жертвами. Он прикидывается, что совершенно её не замечает, ещё какое-то время. Она получает свой напиток первой, он – чуть позже, а пока ждёт, листает ленту на экране телефона. Она, похоже, тоже теряет интерес. Джисон достаёт из кармана ручку и оглядывается по сторонам. — Девушка, прошу прощения. У вас не будет какого-нибудь листочка? Она оборачивается к нему, чуть удивлённо приподняв брови. Джисон сохраняет нейтрально-вежливое выражение лица, не выказывая никакой особенной в ней заинтересованности. — Листочка? — переспрашивает она. Джисон кивает и демонстрирует зажатую между пальцев ручку. — Да, листочка. Вечно забываю свой блокнот. Памяти своей я не доверяю, а в телефоне потом найду разве что номер приёмной ада. Она чуть слышно хихикает, губы изгибаются в мягкой улыбке. Тянется пальцами к маленькой сумке, перекинутой через плечо, щёлкает застёжкой. — Разве что салфетка? — смущённо предлагает она. Джисон с готовностью кивает. — Буду признателен. Она достаёт из сумки упаковку сухих салфеток, вытаскивает одну и протягивает Джисону; Джисон принимает из её рук аккуратно, стараясь не соприкасаться кожей о кожу. Она с любопытством наблюдает, как он разворачивает белый бумажный квадрат и принимается что-то быстро на нём записывать; чёрные гелевые чернила расползаются по волокнам. — Вы странно говорите, — отмечает она, и Джисон победно улыбается тем уголком губ, что скрыт от её взгляда. — Неужели? — он не отрывается от своего занятия, лишь приветливо щурит глаза. — Да, — она тихонько смеётся. — Манерно. В таких местах так обычно не разговаривают. Джисон, наконец, прекращает писать. Остановившись на секунду, щёлкает колпачком. Выжидает положенную секунду, которая нужна, чтобы крючок впился в горло бесповоротно и глубоко, цепко засел в глотке. Поворачивает лицо. — Вы меня в чём-то подозреваете? — с добродушным полусмехом уточняет он. Фальшивым, конечно – но откуда ей знать? Она лишь жмёт плечами, соглашаясь с правилами игры. — Да нет. Просто удивительно, что человеку, вроде Вас, делать в таком клубе. — Вроде меня? Она неопределённо ведёт головой. — Вам паршиво даётся прикидываться местным. Моя золотая, если бы ты знала, каким местам я принадлежу, ты держалась бы от меня за милю. Но я отменный лжец, а ты – слепая в своей доброте. Такой ядовитый тандем. — Вы сохраните мой секрет? — он таинственно подмигивает ей. Она улыбается – многозначительно – и заговорщически кивает. Лживая сделка скреплена честными клятвами, стоящими на обмане. Они снова будто бы каждый занимается своим делом, но Джисон чувствует тонкую, крепкую нить, протянутую между ними. Она провисает посередине, а Джисон её не натягивает – нельзя, чтобы лишнее напряжение спугнуло свежую дичь. Только сидит, пятнает буквами салфетку, бьёт невидимым хвостом, как дикий кот. Терпеливый, но алкающий сладкой крови. Проходит, кажется, минут двадцать или около того, прежде чем время начинает густеть. Джисон чует, как трещит воздух, и собирается. Случающиеся с ним события – чистая удача; но Джисон – чёртов пасхальный кролик, везучий до чёртиков, любимый младший ребёнок Фортуны. У него четырёхлистный клевер набит на сердце, а глаза – большекрылые божьи коровки. Парни, что принимаются клеиться к девушке, поначалу спокойны и словно бы даже не агрессивны. Джисон только слышит их голоса, едва пробивающиеся сквозь грохот музыки – три глубоких, низких, намного более грубых, чем у самого Джисона – и видит боковым зрением размытые силуэты. Всё ещё упирается в свою бессмысленную записку, но уже ставит шерсть дыбом; вот он подбирается, его шанс. Парни невысокие, слава богу, не слишком массивные. В общем, ничего особенно угрожающего; ему, конечно, не девушке. Девушке как раз вполне себе угроза. Там что-то настолько банальное, настолько избитое, что Джисону, прислушиваясь, хочется стукнуть себе по лбу ладонью от противного пепельного привкуса во рту. Порой ему кажется, что такому, наверное, действительно где-то учат; иначе как объяснить, что столько одинаковых молодых парней говорят такое количество таких одинаковых скучных вещей? Словно выпущенные с одного завода – «может, познакомимся? Да почему нет? Ну давай. Да ладно тебе, не ломайся. Мы просто поговорить. А телефончик свой не дашь? Ты не бойся, мы нормальные». Где-то на шее у них точно должен быть серийный номер. Джисон ждёт – пантерой ложится на брюхо к земле, жмёт к голове уши, хлещет самым кончиком хвоста. Готовится. Вот они подбираются, вот встречают первый отказ. Не такие уж и напористые – наседают потихоньку, неспешно; но как принимаются давить, так наваливаются сразу все, скопом. Джисон ловит носом изменившийся запах душного воздуха и, наконец, разворачивает лицо. — А вам, молодые люди, совсем нечем заняться? «Молодые люди» кажутся старше Джисона лет на пять. Впрочем, это может быть и иллюзией: Джисон и сам выглядит совсем юнцом, а молодёжь нынче идёт породистая. И в Джисона вцепляются три хмурых, прищуренных пары глаз, пытающихся навскидку оценить, насколько он в действительности опасен. Джисон рисуется безмятежностью в глазах – потому что действительно безмятежен – и лакает коктейль через трубочку, как ребёнок – яблочный сок. — А твоё какое дело? — бычится на него один, тот, что поменьше остальных ростом. У него маленькое лицо, глаза, нос, рот – всё в кучку; и торчат острые скулы-плавники. — Вы пугаете девушку, — спокойно отвечает Джисон, снова глотая синей дряни. — Вам же сказали «нет». — А то ты-то доберман? — неразборчиво гудит другой, с крупной головой на толстой шее. — Рыцарь? Чо, больше защищать некого? Джисон чуть не икает от досады. — Д’Артаньян, — поправляет он, сообразив. — Мамку твою защитить бы. Джисон не знает, как эта херня срывается с его языка – но он проворный, везучий чёрт. Он прислушивается к своему внутреннему голосу даже тогда, когда есть вероятность, что с ним говорит дьявол; к дьяволу, вероятно, он прислушивается даже внимательнее. Про маму, конечно, это совсем детсадовский уровень. Но Джисону так кажется правильным; и они с местными идиотами, которые проходят фейс-контроль на входе только потому, что умеют вовремя захлопнуть пасть, как трусливые собаки, едва ли не вцепляются друг другу в глотки. Всё происходит быстро и, кажется, тянется многие часы: первым порывается вперёд мелкий, тот самый, с торчащими сквозь кожу скулами, и Джисон полуавтоматически отодвигает девушку подальше, запрятывает себе за спину, отсекая своим тощим телом от подвывающих гиен с глазами из дрянного пластика. Она что-то испуганно пищит перед этим – говорит вроде что-то, или выкрикивает – но Джисон не успевает понять, что; чувствует только, как напрягается её живот под его ладонью, когда он укрывает её позади, и чувствует её пальцы, перепуганно сжавшиеся на его плечах, и ещё, кажется, её волосы мазнули ему по шее. Руки у Джисона – быстрые и ловкие: он пригинается прежде, чем ему в лицо прилетает чужой кулак, да так, чтобы отвести от девушки удар; аккуратно её, руку, перехватывает, отводит коротким движением в сторону, прихватывает за предплечья фарфоровую фигурку, и быстро, быстрее вздоха, вмазывает кому-то по желудку. Завязывается драка. Мелькают конечности: Джисону по глазам бьёт яркий свет прожекторов и чей-то висок. Он успевает хватануть ртом душного дымного воздуха – и тут же выдыхает под давлением размашистого удара. Болит вывернутая в сторону челюсть. Джисон несколько раз приезжает кому-то по колену, попадает в ребро, но не сильно, и лбом прикладывается о зубы. В ушах грохочет музыка и сотрясённые мозги. Джисона роняют на стойку и едва не сносят череп. Охрана подлетает минуты через три или пять. Для Джисона – хренова бесконечность. Его за это время успевают несколько раз приложить виском о посуду и отбить со спины почки. В общем и целом – ничего неожиданного. Когда их всех вчетвером вышвыривают из клуба – по разным выходам, чтоб не сцепились снова, как уличные дворняги – девчонка благодарно улыбается на прощание. Джисон примечает блеск её глаз, несмотря на слепящий свет и начинающее отекать веко. Кривовато, но искренне улыбается в ответ. На улице его окатывает ночной прохладой. Воздух кажется таким свежим и чистым, что давит на голову изнутри. Джисон присаживается у стены отдышаться и трёт ушибленную челюсть. Звенит в ушах. Его правый карман приятно тяжелеет. Джисон выжидает, пока картинка перестаёт крутиться, и ныряет туда пальцами. Наружу вынимает уже целую стопку – визитницу с картами (бесполезные куски пластика, хотя ими можно оплачивать себе обед пару дней, пока не заблокируют). Утянутые у парней грязные, провонявшие сигаретами купюры. Проездные. Телефон-раскладушка (фантастика!). Ещё – чьи-то ключи в ключнице. Всякий мелкий хлам. Вообще-то, Джисон не планировал обчищать парней, они просто попались под руку. Джисон планировал обчищать девчонку. Для того и весь этот фарс – пока он прятал её себе за спину, перепуганную дрожащую птицу, шастал пальцами по её сумке. Оттуда – гигиеничка, влажные салфетки, пробник духов во флаконе. И самое главное – кошелёк. Совсем тонкий, на узкой молнии. Внутри – приличная пачка наличных номиналом сильно больше того, что он оставил в клубе на коктейль. На такое можно без забот жить неделю; а работает Джисон почти ночь через ночь. И удостоверение ещё. Студенческое. Джисон переворачивает карточку – там фотография, номер айди и имя. Джисон подносит ближе к глазам (за клубом нихрена не видно из-за выбитых лампочек в фонарях) – Шин Юна. Красавица с красивым именем. Ну что ж, вздыхает Джисон, прости, Шин Юна. Вот так вот тебе сегодня не повезло. Просто руки у Джисона ловкие. Особенно, когда на них никто не смотрит. В драке, например. *** Две недели спустя, когда фингал с Джисонова глаза окончательно сходит, он отправляется на новую вылазку. Уже в другое место – в одном и том же чаще раза в месяц мелькать лучше не стоит. Иначе придётся делиться выручкой. Джисон согласен делиться только ядовитыми словами в лицо и ударами по суставам. В десятом часу Джисон лакает уже второй слабоалкогольный коктейль – непозволительный непрофессионализм – и блуждает глазами по толпе. В этот раз – бар, и народ в основном рассыпается по столам многочисленными щепотками. Где-то всего по двое (таких столов мало, и на них Джисон не обращает почти никакого внимания), а где-то – человек по семь или даже восемь. Вот за ними Джисон наблюдает с интересом. Можно даже сказать – с терпкой усладой. Это всё долгий, томительный процесс. Вечер пятницы пахнет всеобщим облегчением. Вечер пятницы искрится измученными улыбками. Вечер пятницы – злачное время. В такое время в центре всегда полно молодёжи. Наличкой с них не разжиться, но если обчистить нескольких за раз – а в десятом часу вечера посетителям едва хватает концентрации уследить за своими стаканами, не говоря о кошельках – вполне можно неплохо заработать. Для этого, правда, нужно много мельтешить по залу. Для этого, правда, Джисону сегодня не хватит настроя. Он смазывает горло выпивкой – алкоголь лижет ему глотку и шипит на стенках пищевода. Жгучий запах проникает в нос, жжётся на слизистой, искрится в лёгких. Джисон опрокидывает в себя остаток со дна стакана, стучит дном о стойку и оставляет под стекляшкой купюру – мятую и грязную; сегодня ему некого ловить на чистые деньги. Музыки в баре особо нет, только гулкий женский вокал из колонок под самым потолком; помещение лопается от хаоса голосов и смеха. Вот они интересные – Джисон примечает ленивым взглядом компанию у самой двери, пять человек весело чокаются пивными кружками и громко хохочут. Смех такой глухой и басистый, несмотря на мелкий рост всей пятёрки, что глушит все остальные звуки. Джисон приценивается – присматривается к расположению, оценивает расстояние до выхода, положение сумок, курток, карманов. Вечер пятницы – злачное время. Вытирает лицо ладонью и трёт глаза – вид должен быть достаточно рассеянный, взгляд – достаточно плавающий. Актёр бы из Джисона, положим, не вышел (не приняли бы в театральное), но шут гороховый – точно. Вот такой вот он, Джисон: голова набекрень, шальные бесхозные руки, растерянная по углам нравственность. И весь целиком светится чем-то грязно-серым. Это его обычный трюк: выходить нужно обязательно слегка покачиваясь, но не сильно; обязательно – узким проходом, протискиваясь между рядов плотно сомкнутых стульев. Джисон чувствует задницей чью-то спину, когда пробирается бочком, а падать принимается, уже выбравшись. Неловко цепляется носком ботинка за ножку стула, заваливается плечом вперёд и – руками цепляется кому-то за плечи. Почти падает сам и чуть не роняет мужчину, в чью спину вцепился. Охи раздаются с обеих сторон – Джисон принимается испуганно квохтать первым. — Ох, господи, — испуганно икает он, и, пока чьи-то руки помогают ему подняться, забирается пальцами в наружный карман на рюкзаке; кошелёк моментально исчезает в рукаве. — Извините пожалуйста! Я вас зацепил? Я не специально. Нога у Джисона очень (не)удачно застревает между двух стульев, так что пока мужчины расползаются вместе со своими сидениями в стороны, он обчищает им куртки. Всё, что может показаться небесполезным – купюры, проездные, часы, только что не документы – от тех мало проку. Сидящая с мужчинами женщина – надо полагать, коллега – активно руководит процессом с другого конца стола: — Да ну что вы так грубо, вы же ему сейчас ногу сломаете! Джунхан, аккуратнее, придвинься ближе к столу. Минхёк, да ну не надо так резко, так же можно на обувь наехать! Молодой человек, Вы в порядке? Джисон высвобождает ногу, последний раз неловко опирается на спинку чужого стула (тащит из кармана что-то, напоминающее карточницу) и смущённо улыбается. — Боже, вы меня простите, правда. Я, кажется, перепил слегка. Последний коктейль был лишним. Я вам не слишком помешал? Мне очень жаль, я не специально, честное слово. У Джисона щенячья морда – он это знает. Щенячья морда и кошачья удача. Ещё – лисье очарование. Поэтому и спектакль весь этот ему даётся без особого труда; он сам себе почти верит. Зрители – и подавно. Зрители – дурные доверчивые дети. Именно поэтому Джисон – обеспеченный лоботряс. По своему мастеровитый, но всё же. Это всё ебаное лицедейство, интерактивная постановка, в которой участники не знают своих ролей. Все друг другу делают лица – вежливые, проникновенные, дружелюбные. Все готовы подставить ближнего своего. Джисон вот – тащит с кармана телефон. Подумаешь, дело. Ему едва не впихивают на прощание луковое колечко в кляре в качестве извинений (кто перед кем должен извиняться?), но Джисон не принимает, чтобы не звенеть своими рукавами-мешочками. Под кофтой у него тоже полно всякого добра – он ещё по пути утащил у какого-то доходяги плеер. Кто в наши годы пользуется плеерами? Можно сдать на запчасти и оплатить себе с этого поход в сабвэй. На улицу сразу нельзя – на улице его мигом будут искать, если вдруг обнаружат пропажу. Джисон сворачивает с коридора у входа и заскакивает в туалет; прячется в кабинке, достаёт улов, принимается перебирать добычу. Сорока-воровка щёлкает клювом над своими сокровищами. Сокровища тут небогатые: на наличку можно прожить дай бог до конца месяца, телефоны покоцанные у краёв, в пожёванной карточнице скидочные из круглосуточных продуктовых. В кошельке – фотографии, купоны на скидку. Джисон вытряхивает оттуда мелочь на ладонь, вытаскивает купюры, остальное – выкидывает в мусорку. Камеры здесь уже давно не работают, Джисон хорошо знает эти места. Двадцать минут спустя – можно выдвигаться. Он делает всё осторожно, но без излишней робости: будет дёргаться – могут замести. Тревожников тут загребают в первую очередь – слишком подозрительные. Поэтому у Джисона обзор, как у голубя – он смотрит сразу во все стороны, ни разу не поворачивая головы. Вальяжно переступает ногами-лапками. Подошва ботинок цокает по половицам, как мелкие птичьи коготки. Джисону не хватает только раздаться в груди надутым воздушным шаром, и разориться на глубокое голубиное курлыканье. Он сбивает с себя лишнюю спесь; чересчур важным казаться тоже не стоит. На таких тоже смотрят. А Джисон – невидимая тень, полупрозрачный дым. Он то тут, то там, его нигде не видно, а он заполняет собой всё помещение целиком. И, исчезнув через трубы для вентиляции, забирает с собой всё, что успевает прихватить призрачными лапами. Матёрый пройдоха. Пробирается из туалета. Ушки на макушке, нос по ветру. Проходя мимо, косится глазами в сторону зала – знакомый столик пустует. Значит, уже ушли. Ну и слава богу. Если повезёт – успели усвистать достаточно далеко в поисках драгоценной пропажи. Но всё равно стоит быть осторожнее. Осторожность – вообще самое важное качество. Для зазнавшихся умельцев вроде Джисона – особенно. Только этим и живы. Джисон проворачивает запястье и смотрит на новенькие часы – двадцать минут прошло. Нормально, можно выдвигаться. И выдвигается. Отталкивает от себя тяжёлую металлическую дверь (стилизация ебучая, чтоб вам пусто было) и вываливается на свет. На тьму. Время – к десяти, на улице – чернота хлеще заклеенного по всем окнам помещения. И прохладно. Прохладно, слава тебе господи. Хотя лето. Джисон глотает с лихвой свежего ночного воздуха – он заливается ему в лёгкие и по пути приятно остужает трахею и грудь. Ветер сухим языком облизывает щёки и лоб. Хорошо. В этом районе очень тихо, хотя это и странно. Старое здание мануфактуры в самом центре города – прибежище для всевозможных забегаловок, лавочек, питейных. Брюхо мануфактуре расслоили на отсеки, и теперь в каждом кармашке-помещении тухнет своё заведение. Снаружи – одинаково-красный кирпич. Красиво и по-своему иронично. Это место уже однажды отмерло, когда-нибудь отомрёт и ещё раз. Зато тихо. Вот чего не отнимешь. Жаль, что Джисон не курит. Ой, как картинно было бы закурить здесь сигарету с оранжевым мигающим кончиком. И томно посмотреть в небо. Но сигареты и небо подождут, тем более, что у Джисона нет ни первого, ни второго – одни только тёмно-серые тучи, прикидывающиеся ночным синим куполом. Их камуфляж плешивит: их выдаёт игра света от городских уличных фонарей на пушистых шерстяных боках. Да и нет времени; Джисон никуда не опаздывает, разве что на собственный арест. От него он благополучно бегает семь лет – с тринадцати. Бегает с карманами, до отвалу набитыми чужой дорогой мелочёвкой. И планирует бегать по крайней мере ещё столько же. А для этого – нельзя терять хватку. И расслабляться нельзя. Джисон так высоко взлетел только потому, что никогда не пытался штопором взмыть вверх. Держись своих облаков, Джисон, и никто тебя не поймает – вот как он думает. Он шагает проулками между невысоких одноэтажных корпусов совсем тихо – всё так же тенью. Лакает освежающий кислород. Если прикрыть веки и слушать, как за стеной из зданий автомобильные шины трутся об асфальт, а усталые водители гудят друг на друга сигналами, можно нечаянно достигнуть нирваны. Джисон любит это; не нирвану, в смысле, а слушать шелест многолапого острозубого города с тёплыми глазами-янтарями. Но и нирвану Джисон тоже любит, только другую – ту, что звучит у него в наушниках, когда он вставляет пластиковые капельки, связанные с телефоном по блютузу. За ними не слышно звуков. Многолапого и острозубого, к сожалению, тоже. Но Джисон взамен мягко оглаживает его взглядом, прочерчивая глазами контур соседних крыш. В голове у него растекается голос мертвеца – Курт Кобейн затягивает «Smells like teen spirit» со своей сладостной хрипотцой в голосе. Банально, как мир, зато как красиво. Джисон вообще большой фанат старого «классического» рока, который никогда не умрёт и, видимо, гриб. Джисону прилетает сзади по затылку ровно на строчке “With the lights out”. Свет действительно пропадает. А вот с опасностью везёт меньше. Впрочем, остаются и хорошие новости – темно Джисону не от того, что он теряет сознание, а потому, что ему натянули какую-то чёрную полиэтиленовую херню на голову. Если это, конечно, можно считать хорошими новостями. Джисон дёргается и непроизвольно тянется руками к горлу – возмутительно наивная ошибка для профессионала вроде него. Действие предсказуемое, как результаты президентских выборов. И сопротивляться, вообще-то, тоже бесполезно. Но Джисон до сих пор на свободе только потому, что всегда дёргался до последнего. И он дёргается. Получает за это по печени. Вот вечно оно так, думает Джисон, пока ему обматывают скотчем глотку – стоит на секунду расслабиться, и тебе тут же прилетает коленом в живот. Из-за чего – из-за телефона что ли? Да подумаешь, телефон. Тем более, покоцанный. Нашли из-за чего устраивать разборки. Телефон и купоны сраные, на скидку. Да уж, за купоны Джисона ещё не били. Пока он прикидывает, где успел просчитаться, ему заламывают за спину руку и выкручивают сустав. Специально не дают на землю упасть, суки, крутят, чтобы побольнее было. Джисон то ли хрипит, то ли скулит; вообще, он старается экономить воздух. Ему плотно накрутили пакет и смотали вокруг горла, так что воздух ему пригодится. Как минимум, пока он не высвободит руки. А когда тебя хуярят с трёх сторон, с этим возникают некоторые сложности. — Что, не нравится тебе, пидор? — злобно рычит кто-то ему в ухо через пакет. О, Джисон узнаёт голос! И удар по почкам со спины – тоже. Такое не забывается. — Ну как, сука, хочешь поговорить? — язвит голос с другой стороны. Который это именно из троицы, Джисон не уверен; но подозревает, что тот, про чью мамку он шутил первой. Нет, ну ты погляди, какие упорные. Это ж почти полторы недели нужно было за ним по пятам ходить! Джисон нервно дёргается. — Пакет снимите, — сипит он, но снаружи это, должно быть, звучит как «акесимите», потому что в ответ раздаётся хоровое: — Чо? — Пакет снимите, долбоящеры! — взрыкивает Джисон, но скорее от страха. — Как мы блять будем разговаривать, если у меня башка в скафандре? — А ты поуказывай! И Джисону прилетает ровнёхонько под ребра, в солнечное сплетение. Перехватывает дыхание, и перед глазами идёт цветастыми кругами на чёрном фоне. Джисон охает, сгинается, стонет. От резкого движения сильнее ему выкручивает руку. Сука, ну полное комбо! Джисон чувствует, как ресницы становятся влажными. Но пакет сдирают. Пакет сдирают, и бог свидетель, Джисон никогда в жизни не дышал с такой алчностью! За те несколько минут, что его колошматили с полиэтиленовой дрянью на голове, всё внутри успело страшно запотеть, а Джисон уже чувствовал, как начинает задыхаться. Из положительного – всё лицо стало таким мокрым, что теперь невозможно определить, то ли он ревёт, то ли запотел. Вот такие у нас теперь хорошие новости, думает Джисон. Нервно хихикает и падает на колени. Ему с полной силы хуярят в горло – аккурат в адамово яблоко. Джисон давится вдохом. Затем прикладывают ещё раз. На второй удар Джисону кажется, что ему сломали шею. Дышать нечем, все позвонки – по сторонам, как кегли. Джисон уже плачет, не стесняясь, потому что вытерпеть такое с гордым ебалом – невозможно. И незачем. Выть тоже не получается – любая попытка издать звук вызывает адскую боль в шее. Так что он мочит глаза и щёки слезами, чувствуя, как сопли забивают нос. Несколько вещей становятся понятны. Во-первых, парни явно не настроены на разговор. Поначалу Джисон решил, что раз это те самые мудаки с клуба, что разрисовали ему лицо синяками, то им, скорее всего, нужны их цацки обратно. И извинения. Слёзные. Теперь становится ясно, что нет. Иначе ему не били бы по горлу. И под дых. С перебитой глоткой, знаете ли, сложновато вести диалог. Во-вторых, кажется, Джисона сейчас отпиздят до обморока. Хорошо, если насмерть не забьют. Если ребята пришли не поговорить и не вернуть имущество, им явно просто по приколу его избить. А если по приколу – могут ведь и в висок. И затылком об асфальт. Одна новость оптимистичнее другой, честное слово. Джисона укладывают мордой в землю. Он прочерчивает виском щебень в яме на дороге, и хрипит. Хрип идёт откуда-то из живота, потому что в глотке у него всё ещё ком. По ощущениям – из бетона и камней. И крови. Кожу над бровью жжёт калёным железом; Джисон чувствует, как в свежую рану набивается уличного песка. Его бьют ботинком в спину, чуть повыше копчика; причём бьют со всего размаха, так что Джисона впечатывает в землю животом. Тут же прилетает носком в бок. Джисон сворачивается, как испуганная гусеница (Джисон правда – испуганная гусеница), и его тут же хватают за голову и бьют ею об асфальт, как мячом. В ушах принимается пищать. Нихуя себе вечерочек, думает Джисон. Из рукавов вываливается упрятанный в скрытые карманы кошелёк. Сверху раздаётся какой-то гогот и квохтанье. Джисон не может разобрать, потому что не слышит ничего, кроме пронзительного писка в ушах. Мир немного крутится; у Джисона закрыты глаза, но он и так это чувствует. Мир крутится, и Джисон прижимает к голове руки, чувствуя, как правая ладонь покрывается кровью. Кровь густая и липкая, и неприятно размазывается по лбу. Пачкает веко. Не то чтобы это было большой проблемой – Джисон и так нихрена не видит. Вывалившееся из рукава добро ненадолго отвлекает Джисоновых карателей. Это даёт ему пару секунд форы, чтобы прийти в себя. Даже не оклематься – это слишком сильно сказано. Просто понять, где верх и где низ. И где он. Джисон вообще плохо соображает, не утащили ли его куда-нибудь мимоходом. Мог и не заметить, пока его хуярили по рёбрам со спины и отбивали позвоночник. Ещё болят бёдра сзади. Аж кости ноют. Джисон скулит и ревёт. Тихонечко – что-то неприятно теплеет в горле. Не наглотался ли он крови часом? Вот же блять. Вот блять. Тем временем один из придурков заканчивает размахивать крыльями над нежданной добычей. Возвращается к Джисону. Заезжает ему в ухо и надменно склоняется над. Морда – самодовольная, руки – в карманах. Важная птица. Петух бесхвостый, с обидой думает Джисон. Злобно хлюпает носом. — Что, не понравилось тебе? — с сарказмом тянет бесхвостый. — А кошельки наши тебе пиздить понравилось? Джисон не может ничего выдавить из-за забитого чем-то горла. Оно и к лучшему – он бы наверняка принялся лепетать какую-нибудь херню, просить отпустить его, предлагать вернуть вещи; а эти мудаки бы не согласились. Не из принципа даже – просто им прикольно пиздить людей. Особенно втроём на одного. Им такое нравится. Иллюзия власти, комплекс неполноценности или хуй его знает, что ещё – Джисон читал, но не помнит. Да и к чёрту. Короче, хорошо, что он молчит. Иначе выглядел бы совсем жалко. — В молчанку играть будем? — оглядывается на него второй, с огромной головой и шеей. За его спиной маячит третий, которого Джисон помнит хуже всего – глазастое чудовище с тупым срезом вместо челки. Выглядит таким же бестолковым, как и его дружки. — А вы попробуйте поговорить, когда вам всю гортань отбили. Этот голос звучит спокойно и твёрдо. Ещё – вдумчиво. Его обладатель умеет владеть речью. Это слышно даже по одному предложению – как чётко произносятся все буквы, и ровно идёт интонация. Его обладатель умеет владеть мыслью. Его обладатель – совершенно точно не из этой троицы. Они все оборачиваются к противоположному концу проулка. Даже Джисон – тому тяжело, но интересно. Ладно, не то чтобы интерес был ключевым фактором, но движение получается рефлекторно. У Джисона перед глазами – цветастые шары и цирковые огоньки, поэтому всё, что он видит – сидящую на здоровых мусорных баках широкоплечую фигуру. — А те чо, хочется проверить? — сплёвывает тот, который с острыми скулами. Парень на баках даже не шевелится. Как оказывается мгновением позже – он на него и не смотрит. Сидит, опираясь одной рукой на пластину закрытой крышки позади себя и без особенной заинтересованности разглядывает картину. — Эй, Джисон, — говорит он, дёргая подбородком вверх. — Жить хочешь? Джисон переворачивается на бок и пытается привстать, опираясь на локоть. Не выходит. Он заваливается, переносит вес на одно предплечье, ладонью упирается в асфальт. Что-то неясно курлычет. В горле – какое-то месиво из жижи и камней, по ощущениям. — Откуда ты меня знаешь? — сипит он. Прямо вот сипит – голос звучит сорванным шёпотом. В глотке саднит щебёнкой. — Птичка напела, — невозмутимо раздаётся в ответ. — Так что. Хочешь? Я ведь действительно предлагаю; могу уйти. Они тебя изобьют до комы. — А ты типа чо, мимо проходил? Ты думаешь, мы тебя пешеходом отпустим? — тявкает длинношеее. — Ебало закрой, — вдруг оглядывается на него парень на баке и слегка подаётся плечами вперёд. Его лицо попадает в свет уличного фонаря, болтающего на драной нитке-проводе – крупный нос, тяжёлый взгляд тёмных глаз, мелкий шрам над левой бровью и небольшой аккуратный рот. А взрыкивает он так, что мелкий придурок отшатывается от неожиданности. Затем возвращается глазами к Джисону. — Ну так хочешь? Джисон понимает, что его действительно спрашивают. Это абсолютно неироничное предложение. Джисону предлагают выбор. И он может выбрать любое. Может попросить спасти его. Может – оставить. Почему-то непонятно становится, что опаснее. — Хочу. И вся эта философщина, это, конечно, здорово, но у Джисона, кажется, сломано ребро. И вывихнута рука. Возможно – сотрясение. В лучшем случае, его реально изобьют до комы. Кем бы ни был тот парень, он явно более приятная компания, чем три безмозглых отморозка в берцах. Хорошо бы только, чтобы он не оказался работорговцем. — Жизнь за жизнь? — уточняет тот, и уголок его губ тянется вверх. У Джисона по спине скатывается холодный пот. Он знает, что это значит, он вырос на улицах. Жизнь за жизнь – Кровавый долг оплачивается кровью. — Да, — хрипит Джисон. Трое придурков испуганно дёргаются, когда парень спрыгивает с баков на землю. — Что ж, — говорит он, и троица напрягается, пытается сделаться шире в плечах и показаться крупнее. — Договорились. Минхо. Из тени за баком выскальзывает другая фигура – тоньше, выше, изящнее. Ладное телосложение, аристократичная выдержка. Джисон видит едва ли лучше, чем несколькими минутами ранее, но с расстояния может различить лёгкие чёрные пряди, отливающие тёмно-фиолетовым, ровный прямой нос, почти мертвенную бледность на лице. И взгляд. Собранный, ложно-безразличный. Леденящий. Джисон видел такой только однажды. Джисон знает, кто на улицах имеет привычку смотреть так. — А теперь, ребята, — произносит юноша, которого тот первый назвал Минхо. — У меня для вас деловое предложение. И плавно, словно кавалерист стальную саблю, достаёт из внутреннего кармана тёмного бомбера пистолет. Щёлкает затвором. Глядит сосредоточенно и с угрозой. — Сейчас я считаю до пяти. Парни принимаются хлестать крыльями, бросают на месте все свои уныканные у Джисона пожитки и пускаются бегом. Грамотное решение. Джисон слышит подошвы их ботинок, спешно бьющиеся об асфальт. Расслабленно падает спиной на землю. В груди становится чуть-чуть легче, и Джисон вдыхает, несмотря на боль. Всё ещё звенит в ушах, но теперь, по крайней мере, ему ничего не угрожает. В некотором смысле. Джисон прикрывает глаза и чувствует, как наплывшая от холодного ночного ветра слеза щекочет ему край скулы. Раздаётся выстрел.