Отверженные

Джисону было двенадцать или тринадцать — он уже точно не помнит — когда он впервые смекнул, как можно разжиться деньгами, не попадая под тяжёлую отцовскую руку. До этого он клянчил грязные купюры только у Олигофрена-С-Блуждающим-Взглядом — так он называл ту версию отца, которая упивалась до состояния невменяемости и почти не представляла угрозы. Слово «Олигофрен» Джисон вычитал в Большом Медицинском Справочнике; кроме него на полках домашней библиотеки стояли только подробная биография Си Цзиньпина на пятьсот с чем-то страниц и кулинарная книга. Все три маленькому Джисону были совершенно не интересны и хранились в полупустом шкафу в гостиной только потому, что остались от матери. Мать умерла в 2009, когда Джисону было семь. Это было ожидаемо, но от того не менее болезненно — у мамы уже было два инсульта, и правая сторона лица у неё почти не шевелилась. Она работала с восьми до одиннадцати — сначала в школе, потом во вторую смену на кассе в булочной — не столько даже, чтобы прокормить семью, сколько чтобы обеспечить ребёнку безбедное существование, которого сама в детстве была лишена. Отец работал в автосервисе, и хотя поженились они по залёту, любовь в результате оказалась настоящая. Когда мама умерла, он выкинул почти все её вещи, чтобы не мозолили глаза, и запретил Джисону произносить её имя. Запил он не сразу — только через месяцев шесть или восемь. Зато — сразу крепко и до вертолётов. Первый раз Джисону прилетело горячим утюгом по рёбрам в восемь. С того раза у него под правой подмышкой остался шрам светлой расплавленной кожи. К девяти Джисон собрал настоящую коллекцию покорёженных конечностей и переломов души — пока одноклассники собирали наклейки и сладкие бусы, Джисон собирал знания, которые позволили бы ему уберечь свою голову от тяжёлого удара об угол кухонного стола. Обычно отец находился в состоянии лёгкого хмеля. Джисон называл это состояние Агрегатным. В нём отец был особенно мрачен и чу́ток к лишним звукам, но не слишком агрессивен. Любые резкие шумы раздражали его, а за сверзнутые с подноса для сушки кастрюльные крышки можно было отхватить холщовым ремнём по спине. Тогда Джисон выучился быть тихим и незаметным. Беззвучно нужно было делать всё: ходить по комнате, готовить ужин из остатков еды и даже проскальзывать в душ и туалет. Читать Джисон тоже начал сразу про себя; первое время молча шевелил губами, представляя, как выговаривает звуки. Так Джисон обратился в тень. Во втором состоянии отец был опаснее всего: он орал, метался по квартире в горячке, путал шкафы для одежды с соседями и колотил их гирями, которые раньше использовал для занятий спортом. Гирей однажды прилетело и Джисону — ему сломало и вывернуло кость на лодыжке, но в травмпункт он добрался не сразу: Тысячерукого Зверя, способного свернуть Джисону шею при желании, нельзя было злить, пока он не обратится через себя ещё два раза. Джисон пролежал на полу в коридоре часов десять-тринадцать, бесконтрольно дёргаясь верхней половиной тела первые четыре, пока нога не онемела. Зрение у него тогда шло пятнами, и ему на секунду показалось, что он тоже, вслед за мамой, отхватил инсульт, потому что правый глаз перестал видеть. Но нужно было лежать и молчать в себя — Тысячерукий мог бы переломать ему не только ногу, но и спину. Было непросто, а если совсем уж честно — Джисон давился воздухом, когда пытался горлом свистеть от боли вместо крика. К утру пальцы у него были все в драных ранах — он ночью цеплялся ладонями за сучковатый дверной косяк, чтобы хоть как-то отвлечься от ощущения передробленной лодыжки. В травмпункте на следующий день ему наложили гипс, но с тех пор он иногда (в основном скорее от нервов) мог вдруг начать внезапно прихрамывать на левую ногу или приниматься быстро-быстро болтать ею в воздухе. Так Джисон научился ждать и терпеть. В третьем состоянии отец был милостив, но почти не разговаривал — только мычал ограниченный набор согласных (в основном «м», «н» и «б») и широко распахнутыми немигающими глазами смотрел вперёд. Иногда у него изо рта шло что-то вроде пивной пены. Когда Джисон увидел это впервые, то решил, что отец умирает. (Сам не понял, рад ли этому обстоятельству или не очень). Вовремя сообразил, что решительных действий лучше сразу не предпринимать — отец действительно потом пришёл в себя, насколько это вообще можно называть «приходом в себя». Зато попозже Джисон смекнул, что пока отец слабо воспринимает реальность, его можно раздобрить на карманные деньги, которых практически хватало на пачку лапши в круглосуточном под домом, а иногда — на чашку сносного кофе. Кофе был чем-то вроде праздника. Но чтобы разориться на жжёные перемолотые зёрна с молоком, нужно было сначала матёрым шутом прыгать перед охмелевшим королём с короной из выпадающих волос, и учиться лебезить на грани, и ловчиться не льстить слишком сильно, не говорить слишком громко, не сомневаться слишком очевидно, не смотреть в глаза, когда неугодно, и смотреть, когда требуется… И Джисон выучился. Выучился читать по взгляду, по изгибу губ, по цвету лица определять настроение, по дрожанию пальцев примечать решимость. Собственные пальцы он обучил другому — быстро бегать по чужим карманам, собирать звенящие монеты, выпавшие из кошелька, прежде чем пропажу обнаружит владелец, он обучил их мелькать перед чужим лицом и отвлекать от собственного; он натренировал свой голос ложиться музыкой на чужие уши или резать по слуху ножом — в зависимости от того, чего требовалось добиться. Джисон приловчился менять цвета своей шкуры, словно хамелеон, чтобы любую ситуацию обернуть себе фартом. Иначе в его доме было не выжить. Впрочем, в его доме было не выжить и так, так что Джисону пришлось найти себе новый. Вернее — отказаться от всяких. Улицы не могли быть домом в том смысле, что не давали тебе защиты и обещаний завтрашнего дня. Зато давали другое – что-то, чего у Джисона раньше не было: возможности. Возможности открылись перед Джисоном, как поле белоглавых анемонов — он вдохнул полной грудью пыльцы из подколёсной пыли, втёртой автомобильными шинами в асфальт, и разом осознал, как хорошо, что родился от дикого волкодлака, способного по много раз на дню обращаться новой тварью. Джисон унаследовал это умение по крови, но, в отличие от отца, не был тем, кто грызёт глотки толстыми как ветки зубами – он был листохвостным гекконом, меняющим свой окрас под расцветку древесной листвы вокруг, и оборотничество его проявлялось в том, что своими огромными детскими глазами, смотрящими невольному зрителю в самое сердце, он глядел ещё и в душу, и себе за спину, и вообще на метры вокруг. А пока ты привыкал к его странной улыбке, которая чудны́м образом ложилась на твоё сердце, словно нежное шёлковое покрывало, он перевоплощался в совершенно иную тварь, и стирался из твоей памяти так же быстро, как деньги из кошелька. Всему этому Джисон обучился не сразу — он был скор в учёбе, но лишь потому, что на минуту времени совершал значительно больше ошибок, чем другие. За свои знания он расплатился помятыми рёбрами, рассечёнными бровями, гематомами на мягком животе и сломанным носом. Нос ему вправили там же, на улицах — детские друзья. Вскоре после этого парня, который держал его за плечи, пока ему равняли хрящ, убили за мусорками. Говорили, что он отказал кому-то не тому. И даже при всём при этом Джисон любил улицы. Он не был тут решительно своим — достойная учёба и мягкий на первый взгляд нрав делали его пусть и желанным, но всё-таки гостем. Джисон обучился науке улиц, как псы обучаются командам — надёжно, но не всем сердцем. В душе он не пропитался жестоким духом, как те его приятели, чьи костяшки вечно были сбиты, а под ногтями комковалась кровь и грязь. По своей натуре Джисон был перекидышем: он легко приспосабливался к среде, но так же легко её покидал. Уличные дети это чуяли. Но до тех пор, пока пронырливые руки и обаятельная улыбка Джисона приносила им дополнительную прибыль — принимали. Джисон всё это понимал, хотя и не знал, кто в этой ситуации в действительности кого использует. В некотором смысле, ему было плевать — пока у него была еда, сносный кофе и целые кости, его всё устраивало. Правила улицы были похожи на правила той квартиры, где он вырос: молчи, когда следует молчать, если надо бить — бей без сомнения и жалости, нос держи по ветру и не забывайся; если можешь что-то хватать — хватай и беги. А самым главным было — жизнь за жизнь. Кровавый долг оплачивается кровью. *** В себя Джисон приходит в какой-то халупе — обычная для него история. Над головой — облезлый потолок, с него сыплется желтеющая, идущая пузырями штукатурка, и известь. На стенах потолочный плинтус плачет засохшими подтёками. Подушка под щекой у Джисона колется и натирает кожу — наволочка не то из шерсти, не то из войлока; а может это вообще не подушка, а коврик для входной двери, если по ощущениям. И матрас своими пружинами-грибами больно пинается по рёбрам и тазовым костям. Как будто автомат для «whac-a-mole». У Джисона затекла шея и ноет в пояснице. Это если из основного. Он не очень хочет шевелиться — после расцветающих в памяти приключений на нём не должно бы остаться ни одного живого места. Порой Джисон проклинает свою чёртову кошачью живучесть. Такое чувство, что у него не девять жизней, а как минимум несколько сотен — и он разменивает их по разу в месяц на давленную печень и гул в ноющих боках. Иногда случаются перерывы; потом Джисон расплачивается за них с лихвой. С Джисоном никогда не было вот этой вот фигни — когда просыпаешься после тотального беспамятства, и ещё долго не можешь понять, что происходило до. У Джисона острая память — как и острый глаз; без такой в его деле не обойтись. Острая память и порывистая натура, которую он ревностно держит в узде, чтобы та не навлекла на него бед. Поэтому и глаза он открывает не сразу — только узкими щёлками. Сначала — оглядеться через просвет между век, прислушаться к звукам, принюхаться к запахам. Торопиться ему некуда, если только на кладбище. Неосторожный вор — мёртвый вор. Чья-то небрежная рука цепляет лежащую на столе (на столе?) стопку каких-то книг, и твёрдые обложки шуршат по дереву, расползаясь по столешнице. — Я попросил передать Сынмину, пусть решает вопрос с документами. Не знаю, дня три может. Ну так скажи ему, пусть поторопится; Чан планирует начинать через пару недель, а у нас не готово нихрена. Ладно, не психуй, просто скажи, чтобы не затягивал с этим. Мы подождём, но не слишком. Голос, который слышит Джисон, смутно ему знаком. В нём переливается ледяная вода из горного источника — что-то ложно-спокойное, вымеренное, но с острым жалом — и звенит вышколенная решимость. Интонации не дрожат ни на едином слове, а речь течёт, словно ручей, хлещущий по высеченному многими годами постоянства руслу из камня и глины. Так говорят опасные люди. Люди, знающие цену чужой смерти. — Пока не уверен. Может, завтра. Может, через пару дней. По обстоятельствам. У вас? Джисон приоткрывает глаза чуть шире — старается не слишком напрягать веки и следить, чтобы чересчур частое дыхание не выдавало бы его бодрствования. Зрачки скользят к стороне, и картинка плывёт: Джисон видит только чёрную макушку, смутным пятном вырисовывающуюся на фоне грязной, желтовато-серой стены, да очертания тонкой бледной руки, в пальцах которой воздушно вертится какой-то небольшой ежедневник. Обладатель голоса-виски разговаривает по телефону, прижимая тот к уху второй рукой, и периодически полуслышно выдыхает себе под нос от неудовольствия. Джисон липнет щекой к колючему ворсу. — Понял. Тогда пусть постарается побыстрее. Вы тоже не задерживайтесь, будем ждать вас дома. И отключается. Не слишком мощные, жилистые руки виднеются из-под рукавов чёрной футболки, прикрывающих плечи. Основания ладоней упираются в столешницу шкафа позади молодого человека, его длинная изящная шея играет красноватыми пятнами, а острые ключицы мраморными сколами проглядываются в округлом горловом вырезе. Чёрные, абсолютно чёрные без единого отлива волосы прячут лезвенные глаза-стрелы и длинные ресницы, а кожа на лице мягко натягивается на выделяющихся скулах. Ровный высокий нос, а под ним — досадно поджатые губы и плавная линия подбородка. Джисон позволяет себе разглядывать повнимательнее, а затем взгляд напротив прошибает его метким дротиком в самый лоб. Джисона приколачивает к стене за его головой. — Проснулся? — спрашивает Минхо. Джисон припоминает имя, которое прозвучало в переулке до того, как он лишился сознания, но уже после отбитых кроссовками почек. Минхо — тот, что с пистолетом и холодной жестокостью. Джисон поначалу не уверен, как с ним лучше держаться, поэтому на пробу молча кивает. — Подслушивал? Голос у Минхо не звучит угрожающе – он будто просто уточняет. Но Джисон знает, сколько людей лишились живого сердца и тёплого дыхания на такой обманчивой безобидности; улицы беспощадны, но есть те, кто ещё безжалостней перегоревших ночных фонарей, укрывающих в своей тени разбрызгиваемую по асфальту грязную кровь. — Слушал, — поправляет Джисон. О, язык мой — враг мой! Минхо дёргает уголком губ, в его глазах мелькает что-то вроде снисхождения; а может, так он приценивается, стоит ли убить Джисона без мучений. Он хмыкает в пол и зачёсывает волосы назад — соболиные брови делают взгляд острее прежнего, а над самым уголком левой белеет ровная полоска старого зажившего шрама длиной в одну фалангу. — Надо было промолчать? — на всякий случай уточняет Джисон. Минхо глядит на него, слегка склонив голову к плечу — оценивает — и выражение лица у него мигом становится немилосердно-холодным. — Надо бы держать язык за зубами лишний раз, — отвечает он. — Удивительно, как ты вообще с такой смекалкой до сих пор не попался ментам. Джисон присаживается на кровати (а наволочка на подушке-то из грубого льна, ты погляди!), и потирает затёкшие мышцы на сгибе шеи. — Я обаятельный. И везучий, — честно признаётся он; играет с огнём, но в нынешнем положении только и может, что следовать шёпоту интуиции. — Тебе вот, например, нравится лёгкая непосредственность. Ты сам страшно серьёзный, по тебе видно: взгляд пристальный, двигаешься плавно, но без лишних движений; говоришь короткими фразами. Таким, как ты, в людях по душе простота и свобода, которых у вас нет. Поэтому тебе и понравилось, как я ответил. Минхо вздёргивает бровь. — Ты так в этом уверен? И без намёка на благосклонность. Нет, думает Джисон. — Да, — произносит он вслух. Минхо вздёргивает вверх подбородок. Нет, не кичится — приговаривает. Джисон чует морозную лёгкость лезвия, которое вот-вот заскользит по его шее. Минхо этот — не хищник и не убийца, как Джисон подумал поначалу. Вернее, он, конечно, и то и другое — но не по складу натуры, а по долгу службы. Джисон ошибся. Такие ошибки обычно стоят жизни. Минхо вовсе не охотник. Он — холодный карающий меч, бесстрастное ножевище гильотины. Такие, как Минхо, не алкают крови и не жаждут боголепного страха в чужих глазах — они получают его как данность. Минхо открывает рот — размыкаются сладкие губы-вишни, — и дверь в обветшалую комнату распахивается. Человек, стоящий в проходе, лишь немногим ниже Минхо, зато значительно шире в плечах и мощнее шеей. Знакомые черты — крупный нос, небольшие глаза с тяжёлым веком, делающие взгляд мрачнее и твёрже, а под глазами – старые тёмные пятна, впитавшиеся в кожу вместе с хронической усталостью. И серебристые переливы в волосах. Подумать только: у такого волкодава — и крашеные волосы! — Поболтали? — он спрашивает риторически, но Джисон на автомате кивает. — Минхо, иди выпей кофе, тебе надо остыть. Минхо стреляет глазами в Джисона. — В холодильнике нет льда. На плечо ему ложится мощная рука с маленькой ладонью. — Минхо. — И голос звучит внушающе. — Иди выпей кофе. У тебя ещё есть работа и дела на целую неделю вперёд. Минхо неохотно поникает в плечах и упирается глазами в пол в молчаливом раздумии. Видно, что недоволен, но спорить не собирается — то ли беспрекословно верит коренастому мужчине с медвежьей крепостью в налитых мышцах корпуса, то ли его опасается. Джисон бы предположил, что и то, и другое; но Минхо лишь молча косится в Джисонову сторону мрачным взглядом и кивает. — Пойду ещё раз наберу Сынмина, — произносит он, кладя тонкие пальцы на ручку двери. — Лично. Ему достаётся пара одобрительных похлопываний по спине и почти успокаивающая похвала в интонациях. — Давай, проследи там. Без тебя вечно что-то идёт через задницу. Лукавят, конечно — они оба; Джисон слышит заботливое притворство между слов, ловит его на лету, пока буквы срываются с осторожных языков. Джисон виртуоз, он раскладывает чужие речи на подсмыслы, а те препарирует с особой внимательностью. И эти двое — очевидно друг другу вернее, чем любые псины в дикой своре, со щенкового возраста прикрывающие друг другу спины. И чуднó — неужто даже такого надёжного кобеля, как Минхо, нужно держать на поводке? Дверь за Минхо закрывается, и Джисон чувствует себя запертым в картонной коробке без прорезей, проклеенной по краям армированным скотчем. До этого комната его так не пугала — он нередко по юношеству приходил в себя в чёртовых дырах без света и воды. А здесь хотя бы есть кровать, облезлые, но всё-таки обои, какая-никакая старая мебель, кем-то обжитый книжный шкаф и письменный стол, и даже окно. Стекло в нём, правда, стоит матовое, с полипропиленовой лентой по сквозным трещинам от одного края к другому. Но всё-таки это окно, и Джисон должен бы чувствовать себя в чуть большей безопасности — выходов из помещения целых два, а не один. А Джисон не чувствует. Чувствует только, что зверь напротив него в случае чего легко переломит его в позвоночнике и даже не утомится. — Как ощущения? — спрашивает зверь, приваливаясь копчиком к краю стола и скрещивая руки на груди; налитые покатые мышцы плеч рисуются гладкими волнами, открытые лёгкой тёмной майкой, заправленной в джинсы. — Сильно болит? Джисон мнёт собственные плечи — тонкие сосновые ветки с острыми локтями — и сдерживает позыв сморщить лицо. Он до этого особо не шевелился, а пошевелившись — моментально замирал. Тоже юношеская привычка — он по глупости в детстве столько раз отхватывал синяков и трещин в костях, что хорошо выучил, как притуплять боль. А между тем — тянет в мышцах, ноют живот и спина, ломает рёбра. Джисон сглатывает — и мигом жмёт пальцы к горлу; в уголках глаз выступают слёзы, скатывающиеся к ресницам. Джисону отбили кадык — удивительно даже, как ему не переломало голос. Он должен бы сейчас сипеть, как его почивший дед, которого Джисон последний раз видел в пять; тот хрипел сломанным телевизором, да ещё так громко, что закладывало уши. — У меня бывали и более удачные дни, — честно признаётся Джисон. Он исследует взглядом повадки своего невольного спасителя (ли?), и отчего-то ему кажется, что честность тому по душе. И правда — в уголке губ проскальзывает улыбка, в которой почти не видно угрозы. — Это можно подлатать, если захочешь, — предлагает в ответ. — Я Бан Чан. Можно просто Чан. Джисон потирает плечо, трёт посиневшую кожу повыше локтя между пальцев. Чан этот не выглядит угрожающе — пока — но Джисон знает, что это только потому, что сам Джисон в этот момент для Чана представляет такую же опасность, как муха для льва. Из потенциальных досадных неприятностей — Джисон громко жужжит. — Приятно познакомиться, — кивает Джисон. — Надеюсь. Чан смотрит на него прямым расслабленным взглядом. — Я тоже. Они глядят так друг на друга какое-то время (лев и муха), пока Чан не чешет в неловкости шею. — Ты, может, чего-нибудь хочешь? «К маме», — порывается сказать Джисон. А вообще, это всё, конечно, несколько его удивляет. Удивляться он тоже привык — так же, как и синеть отбитыми местами на теле, — но разгадать Чана становится тем сложнее, чем больше он говорит. А ведь он успел произнести всего пару фраз! — Чайку бы тёплого. Глóтка болит, — признаётся Джисон. — И обезбола. Пачку. Чан хмыкает. На нём, помимо майки, тёмные джинсы — все в потёртостях (и явно не дизайнерских), тяжелый ремень со здоровыми заклёпками размером с монету, и грузные шнурованные ботинки на толстой прорезиненной подошве. И кожа на предплечьях испещрена порезами — крупными и совсем крохотными, какие-то ещё алеют свежими корками, а другие пухнут белыми шрамами, словно конгрев. И при всём при этом Чан выглядит не таким грозным, каким показался Джисону сначала; Джисона, откровенно говоря, это несколько пугает. Он привык, что к каждому может найти подход, но чтобы его найти — нужно сначала понять, с каким зверем имеешь дело. Чан прощупывался с трудом. Джисон начинал от этого нервничать. — Я попрошу Минхо, он устроит. Джисон вжимает голову в плечи. — А может, я сам? — в ответ брови Чана приподнимаются, и Джисон поясняет. — Он меня недолюбливает. — Тебе кажется. Он так со всеми себя поначалу ведёт. Джисон готов поклясться, что нет, не со всеми. Минхо Джисон прочуял моментально — таких тварей он знает. И в том, что у Минхо к нему какое-то личное предубеждение — готов поклясться головой. — Не кажется, — упрямо отвечает Джисон. Чан щурится. — Ты так уверен? Джисон кивает. Всё так же, не вытягивая головы из плеч. — Почему? И Джисон чувствует к себе странное, рачительное внимание. Лгать не смеет — от мысли, что можно солгать этому многоликому чудовищу, кровь в жилах стынет. Он мучает пальцами свои сбитые, изодранные костяшки. — Я слышал, как он разговаривал по телефону. Он не любитель много болтать, но со своими — всегда спокоен и даже по-своему мягок. Когда дело доходит до дела — чаще слушает, чем говорит, больше ждёт, чем действует первым. Если что-то его напрягает — он тихо дыбит шерсть и выпускает когти, чтобы наброситься. Но атакует только тогда, когда чует угрозу. Сначала — проверяет. Осторожный, но решительный, — Джисон выхватывает себе паузу на подумать, но заметливый взгляд Чана призывает продолжать. — Он со мной почти не говорил. А когда говорил — короткими фразами. Не хотел уходить из комнаты. Опасается. — И поэтому ты решил, что он тебя недолюбливает? — вздёргивает бровь Чан. — Он трёх человек застрелил, — отвечает Джисон. — Я ему проблемы могу доставить только в том случае, если случайно поймаю пулю не головой, а грудью. С перепуга. Ему бы на меня вообще внимания не обращать, не его уровень. А он только что хвостом передо мной по паркету не хлещет. — Джисон хмурится собственным мыслям, мимоходом раздирает подсохшую корку на основании ладони. — Естественно он меня недолюбливает. Почему-то. Чан снова хмыкает; на этот раз — довольно. — Ты наблюдательный, — говорит он. Джисон поднимает на него глаза, растирая по ладони выступающую бусинами кровь. Недостаточно, думает Джисон. Иначе давно бы уже понял, что ты за птица. — А обо мне что скажешь? И Джисон понимает, что это практически какой-то тест. Запланированный ли или нет — не имеет значения. Джисона проверяют. Минхо до этого убил трёх человек, а Чан — ему приказал. Может ли Чан лично свернуть шею Джисону? Не вопрос. Будет ли это зависеть от того, как покажет себя Джисон — чёрт его знает. — Ты ненавидишь, когда тебе врут. Или перечат без повода. Но больше — когда врут. И Минхо тебе чем-то очень сильно должен; он так тебя слушается — это вообще не в его манере. Ты ему либо жизнь спас, либо отнял её. Тут уж не угадаешь. Чан глядит исподлобья, но без угрозы. — Всё? Джисон нервно хмыкает. — За дальнейшими подробностями обращайтесь в центральное справочное бюро. Номерок не подскажу, по-моему, мне сломали телефон, а я больше шести цифр подряд не запоминаю. Чан присматривается какое-то время; его пальцы неторопливо потирают подбородок, пока он рассматривает Джисона сверху донизу (зрелище непривлекательное, Джисон уверен), а сам Джисон сидит, не шевелясь, чтобы не задевать заживающие синяки, и ждёт вынесения вердикта. — В целом ты прав, но насчёт Минхо — ошибаешься. Я не спасал ему жизнь. И не отнимал её, — и как будто бы Чана это обстоятельство совершенно не печалит. — А телефон твой тебе больше не пригодится. Вставай и пошли на кухню — Минхо приготовит тебе чай. *** Кухня, как и вся остальная квартира, оказывается в гораздо лучшем состоянии, чем комната, в которой проснулся Джисон. Строго говоря, это вообще выглядит, как другое жильё — из ебучей дыры Джисон попадает во вполне приличное помещение: аккуратная побелка на стенах, чистые плинтуса на полу и под потолком, мебель — вся новая, только слегка в пыли; и бытовая техника хоть не за миллионы, но стоит немалых денег. Джисон сразу оценивает плазменный телевизор над холодильником из нержавейки с панелью на дверце, и дорогущую кофемашину. Чан проходит на кухню первым — Джисон ковыляет следом, хотя ему не так больно, как должно было быть — и Минхо оборачивается на них через плечо с чашкой в руке, смотря на Джисона нечитаемым взглядом. Джисону от этого слегка жутко, и он нервно сглатывает, моментально об этом жалея — гортань ноет, как проклятая. — Сделаешь тёплого чая, Минхо? — просит его Чан и двигает Джисону плетёное кресло со спинкой, стоящее у кухонного стола прямо напротив окна; из-за штор на Джисона глядит смутно знакомый район. — Нашему бедолаге отбили глотку. Минхо едва уловимо закатывает глаза. Руки его тянутся к заварочной чашке; Джисон молчаливо поражается, с каким спокойствием тот следует просьбам Чана. — И обезбол, — добавляет Чан, садясь напротив Джисона. — Обезбол ему нельзя, — спокойно отвечает Минхо. — Сынмин запретил. Джисон переводит вопросительный взгляд на Чана. — Кто такой Сынмин? Чан неопределённо покачивает головой. — Сынмин что-то вроде… нашего врача. В некотором роде. — Для трупов, — гаерствует Минхо. В голосе у него притворное спокойствие, а кончики губ насмешливо изогнуты; Джисон с опаской на него косится. — Не слушай его, это он дурака валяет, — успокаивает Чан. — А ты, Минхо, делай чай, бога ради. Мне с мятой. И почему ему нельзя обезбол? Минхо невозмутимо щёлкает кнопкой чайника, доставая из ящика над своей головой баночку с листовым чаем. — Сынмин сказал, с него хватит и хлороформа. Нажрётся ещё транквилизаторов или обезболивающих — пойдут побочки на нервную систему, — Минхо коротко оглядывает Джисона, рассыпая чай по заварникам в чашках. — А он нам вроде нужен с рабочей головой. Джисон пару раз моргает. — Вы меня хлороформом душили? Чан отламывает половинку печенья, лежащего в вазочке посередине стола, а вторую протягивает Джисону. Джисон с осторожностью принимает. — Ты же не думал, что сам по себе проспал почти сутки? Ну кроме того, что после сотрясения вообще не помешает отлежаться, — спокойно отзывается Чан, и только тогда Джисон обращает внимание на время: за окнами разливается голубо-лиловый закат, а настенные часы над столом показывают двадцать минут седьмого. — Без обид, но так надо было. Ты сначала потерял сознание, а потом быстро пришёл в себя. Пришлось тебя усыпить. Вообще-то, мы и так собирались, так что тебе в некотором роде повезло — ты не дёргался, и Минхо смог правильно рассчитать дозу. Нельзя было дать тебе запомнить дорогу до квартиры. Простые предосторожности, ничего личного. Нельзя было дать запомнить дорогу, мысленно повторяет Джисон. Ну что ж, он правильно всё понял — компания, в чьи цепкие лапы он впутался прошлой ночью, действительно была не из простых уличных хулиганов. — Тебе ничего не угрожает, — обнадёживает его Минхо; впрочем, без особого энтузиазма. — Сынмин подобрал дозу так, чтобы особых осложнений не было. Максимум — пару дней будешь плохо запоминать вещи. Вот это да, фыркает про себя Джисон, вот это успокоил, спасибо большое. Всегда мечтал. — А можно вернуться к этому Сынмину? — Джисон принимается вертеть половинку печенья в пальцах, просто чтобы чем-то занять руки. — И к тому, что он… э-э-э, лечит трупы. Чан устало вздыхает. — Он не лечит трупы, он с ними работает. Сынмин — судмедэксперт, у него есть медицинское образование, так что не беспокойся, с тобой всё будет в порядке. Сынмин почти никогда не ошибается. — «Почти»? — переспрашивает Джисон. — Та ситуация с Феликсом была досадным недоразумением, — небрежно бросает Минхо, но Джисон примечает его ехидную усмешку. — К тому же, Феликсу было не лишним. Джисон вопросительно изгибает бровь, смотря на Чана. Тот машет ладонью. — Это долгая история. Ничего страшного не произошло, просто у Сынмина до этого была тяжёлая смена и он немного… сорвался. С ним такого обычно не случается. Впрочем, если захочешь — спросишь его сам; полагаю, вам скоро предстоит встретиться лично. Джисон осторожно хмурит брови, открывает рот, чтобы задать следующий вопрос, и в этот момент перед ним по столу звенит керамическая чашка-заварник. Минхо пододвигает зелёную лягушку к нему, а Чану отдаёт другую кружку, побольше и с каким-то растительным орнаментом. Сам садится на край и тащит к себе наполовину выпитый кофе. — Не уверен, стоит ли мне спрашивать, зачем? — осторожно уточняет Джисон, поглядывая наискось на невозмутимо отхлёбывающего остывшую жижу Минхо. — Ну отчего же, — хмыкает Чан, снимает со своей кружки крышку и осторожно убирает заварку на блюдце. — В данный момент Сынмин занимается твоим свидетельством о смерти, так что вам будет полезно увидеться. Джисон отодвигает чашку на пару сантиметров в сторону. — Моим свидетельством… чего? Минхо заметно ухмыляется. Чан осекает его резким взглядом, и тот утыкается обратно в свой кофе. — Твоим свидетельством о смерти, Джисон. Официально по документам — ты будешь мёртв. Новый паспорт, новое страховое, даже новый проездной. Возможно — несколько. Но для начала, для государственного реестра тебя нужно убить. — Надеюсь, только для него? — Джисон не решается взглянуть на Минхо, чтобы не увидеть там ненароком довольную кровожадную лыбу. А Чан смотрит прямо, без былой доброжелательности в глазах, и от этого у Джисона холодит загривок. — А теперь давай поговорим серьёзно, Джисон. Пей чай, — и Джисон сам не замечает, как прикладывается губами к краю чашки. — Вчера мы тебя спасли — ты сам принял помощь. Притащили к себе, выходили, насколько было возможно. Ты знаешь моё имя, и ты знаешь имя Минхо, но ты не знаешь, кто мы такие. — Думаю, я догадался, — тихонько булькает Джисон в чай. Чан вопросительно приподнимает бровь, и Джисон с сомнением глядит на него исподлобья. Странно немеют кончики пальцев; это то ли нервы, то ли хлороформ всё-таки дал побочки. — Вы из мафии, да? Организованные столичные группы. Я слышал. Всё старался не лезть в ваши районы. У вас пистолеты, огнестрел, а такое даже на улицах на чёрном рынке почти не найти, и работаете вы слаженно — уличные шайки едва могут договориться, кто куда пинать будет. Квартира, в которую нельзя показывать дорогу чужим, приятель-судмедэксперт вас штопает. Ещё и хлороформ. Для таких побрякушек нужны хорошие связи. Не только, чтобы достать — ещё и чтобы не попасться после. Это паутина. Таким промышляют только банды. Кожа снаружи греется от тёплого бока кружки, а изнутри — леденеет от стынущей крови. Джисон сам вырос на улицах, и всё это подпольное дерьмо — у него почти в жилах прописано. Он знает всех важных барыг, и кому лучше не переходить дорогу; он умеет заговаривать зубы и вовремя делать ноги; он работает бескостным языком так же ловко, как натренированными пальцами, выученными забираться в чужие карманы. И Джисон запомнил ещё с раннего детства вместе со всеми отцовскими оборотническими состояниями: мафия — настоящая мафия — это место, в которое могут лезть только живые мертвецы. Впутавшись в сети однажды — обратно выберешься только по частям. Группировки не отпускают никого. И сколь привлекательны бы ни были золотые горы, которые обещает такая работа, на самом же деле деньги эти будут омыты литрами крови. И самое худшее — что твоей. Чан улыбается. Удовлетворённо, но без прежней мягкости. Сам себе коротко кивает. — Я в тебе не ошибся. Ты действительно внимательный. И действительно сообразительный. — Сообразительные не попадаются так нелепо в переулках, — равнодушно подмечает Минхо. Чан не обращает внимания. — Мы пасли его больше месяца. Парень осторожен и пронырлив, Минхо. Ещё немного, и я сам пошёл бы глушить его железной трубой. — Спасибо, — не удерживается от комментария Джисон. — Очень обнадёживает. Чан хмыкает. — Ничего личного, сам понимаешь. Но вообще-то, это планировалось как крайняя мера. Как видишь, не потребовалось. Джисон морщится и трёт шею. — От трубы у меня было бы меньше повреждений. — И меньше доверия, — отмечает Чан. Джисон с сомнением пожимает плечами. — Не сказал бы, что охуеть как вам доверяю. Вы, ребята, химозой меня усыпили. Притащили куда-то к себе на квартиру. Сомневаюсь, что собираетесь просто так отпустить, налепив пластырь с принцессой на шишки. — Правильно сомневаешься, — уголок губ у Чана дёргается. — Да ты бы и не ушёл. Жизнь за жизнь, Джисон. Джисон глядит на Чана без энтузиазма. Он помнит, конечно. Жизнь за жизнь — непреложное правило улиц. Если тебе спасли жизнь — если тебе спасли жизнь по твоей просьбе! — платить ты будешь ей же. Либо пока не вернёшь долг тем же, либо пока не сдохнешь. И если уличные шакалы ещё могли порой себе позволить относиться к такому долгу с пренебрежением — они брали в качестве платы что-то меньшее, но более нужное — то с мафией такие штуки не прокатывали. Жизнь за жизнь — кровавый долг оплачивается кровью. — И чего вы хотите? — Джисон засовывает себе в рот половину печенья; оно сухим порошком липнет к языку и дёснам, и Джисону мерещится, что он чувствует солоноватый привкус на губах. — Мы следили за тобой, Джисон. Уже какое-то время. Ты хороший вор — великолепный — и именно поэтому улицы так мало тебя знают. Но улицы всё помнят. Рассказы о том, как ты учился таскать чужие кошельки, прописаны чернилами в тёмной истории столицы. Тем больше впечатляет, что тебя не запоминают сейчас — нужно отменное мастерство, чтобы с такой регулярностью и плодотворностью чистить чужие сумки — дорогие сумки, стоит отметить — и не то, что ни разу не попасться, а даже ни разу не запомниться. Люди ошибочно считают, что лучшие воры те, чьи имена вечно на слуху, а ноги — вечно на свободе; но это не так. Лучшие воры те, чьих имён никто никогда не слышал. Твоего, например, Джисон. Джисон без удовольствия отхлёбывает ещё чая. Дерьмовые ситуации никогда не были чем-то особенным для него — он впутывался в передряги столько, сколько себя помнит. Но он вырос, а пока рос — оттачивал своё мастерство. И оттачивал с единственной целью — его руки всегда были развязаны, его душа могла в любое мгновение метнуться в другой конец мира, и ничто никогда его не держало. Именно для этого он сбежал от отца. Именно этого его пытались лишить сейчас. — Но вы-то слышали, — произносит Джисон. — У нас другие связи, — отвечает Минхо; Джисон мелко вздрагивает плечами, потому в диалоге с Чаном уже успел позабыть о его присутствии, и у него начинает ныть под ребром. — Для нас городские сплетни — далеко не главный источник. — Городские сплетни — это полезно, — без удовольствия отмечает Джисон. Минхо хмыкает и кивает. — Бесценно, — серьёзно соглашается он. — Особенно, когда нет ничего лучше. Джисон искоса стреляет в него; жаль, что он не умеет пришибать взглядом так же метко и прочно, как Минхо. Не тот характер. — И что? Только не говорите, что вам вдруг понадобился карманник? Мафии? Чан спокойно отламывает себе ещё печенья и макает в чай; Джисон морщится, представляя, как крошки разбухают в жидкости и противными пушистыми созданиями оседают на дно кружки. — Нам не нужны твои воровские навыки, Джисон. Нам нужно то, что сделало тебя таким отменным вором. Я спросил тебя до этого, почему тебе показалось, что тебя невзлюбил Минхо. Даже заявил, что ты ошибаешься — ты остался стоять на своём. Вы остались наедине всего на несколько минут — тебе хватило, чтобы прочитать его по верхам. А твоё «по верхам» — это глубже, чем кто-либо другой в принципе сможет. Ты заглянул в меня за несколько фраз. И в наши с Минхо… отношения. Но всё это было бы не так важно, хотя и ценно, если бы не другой твой талант — ты встраиваешься в ситуацию, словно пластилиновая деталь. Даже не хамелеон — ты как стволовые клетки в организме становишься тем, чего требуют обстоятельства. Ты именно поэтому так хорош в воровстве — хотя это, разумеется, пустая трата таких способностей — ты видишь людей, ты знаешь, как находить к ним подход. К любым. И делаешь это так мастерски и проворно, что потом тебя забывают, словно тебя никогда и не было. Ты не тень, Джисон, ты дурман. Волшебный дым, пробирающийся в самую голову. Ни поймать, ни запомнить. Ты лепишь из себя, что угодно, и люди к тебе проникаются. И люди тебя любят. Джисон давит в пальцах керамические бока. Чай стынет быстрее, чем хотелось бы, хотя за окном — градусов двадцать или двадцать пять. Шипастая тревога больше не мечется по дну желудка, она притихши ползёт вверх по пищеводу, царапая внутренности. Джисон ненавидит сталкиваться с реальностью; а реальность такова, что вне зависимости от того, что он там умеет на самом деле — на шею ему повесили бремя его умений и теперь будут гонять до припадков и судорог в мышцах, пока эти умения не выйдут из него вместе с последним вздохом. Концентрированного Джисона выжмут до капли и разольют по бутылям с насадкой-помпой. — Минхо меня не любит, — особенной надежды Джисон не питает, но видит необходимым отметить хотя бы для протокола. — Это потому, что он с самого начала знал, что ты за тварь, — хмыкает Чан. — Ты правильно сказал — он тебя опасается. Что ты ему или мне запудришь мозги. Поэтому и ершится; это нормально, должен же кто-то приглядывать, чтобы ты не задурил всю нашу компанию. Да и к тому же — давай, Джисон, скажи, что не смог бы при желании склонить его на свою сторону. Джисон отрывается от чашки и переводит взгляд на Минхо. Прямой, спокойный. Спадают церемониальные одёжки шута, которыми Джисон обыкновенно отвлекает внимание от своего лица. Минхо глядит на него с лёгким прищуром — щетинится. Держит навострённые уши и носом проверяет воздух; готовится реагировать на любое изменение температур. Джисон вздыхает. — Смог бы, — честно признаётся он; помнит — Чану нельзя врать. — Правда, он такой напряжённый, что времени потребовалась бы куча. Забыть бы он меня не забыл. А отпустить — отпустил бы. Но только если бы нас было двое; а так ещё ты есть, обоих вас мне не заболтать, вы же вечно подвоха ждёте. Чан удовлетворённо откидывается на спинку стула. — А меня смог бы? Джисон поворачивает голову к нему. Присматривается. — Не-а. Ты бы меня пристрелил сразу, как почуял бы что-то неладное. Возможно, даже раньше. Просто на всякий случай. Чан улыбается. Снова — с довольствием. — Ты хорош, Джисон. И ты именно то, что нам нужно. Джисон глотает чая, чтобы смочить горло; у него болит глотка, рёбра и живот. — И чего вы хотите? — Ты знаешь, — отвечает за Чана Минхо. — Твои таланты. Ты должен присоединиться к нам. Джисон смотрит в ответ, и оба, наконец, не торопятся отвести глаз. Минхо прямолинеен и настойчив; порой — слишком, именно потому Чан придерживает натянутый на его горло ошейник. Минхо не торопится кидаться в драку, но если уж кинется — рвать глотки будет до конца. В нём сквозит что-то такое страшно напористое, глубоко внутри, под многими слоями матёрой выдержки. В нём что-то клокочет и бурлит, словно вулканический кратер, а Джисон всё никак не может нащупать. Бьётся о стеклянную поверхность его холодного взгляда и о жёсткую безмятежность голоса. Там внутри что-то шипит и вспахивает когтями сухую потрескавшуюся землю. Не то злоба, не то… страх? — А выбор у меня есть? — спрашивает Джисон у Минхо. Тот не шевелится, смотрит в ответ ровно и без дрожи во взгляде. Его пальцы чуть крепче сжимают кофейную чашку, глаза Джисона перескакивают к этому невольному движению. Там внутри, за многими дверьми, далеко за стенами… там что-то… — Нет. Чан негромко стучит дном кружки о стол. Джисон поворачивает к нему голову и, переждавши мгновение, отхлёбывает ещё чая — не торопясь; от привкуса малины в нём уже хочется блевать, но Джисоново шестое чувство подсказывает, что чаепитие и так начинает подходить к концу. — Прости, Джисон. Как там обычно говорят… «Это просто бизнес». Нам давно нужен человек вроде тебя, но твои способности — почти уникальны. Я был бы херовым лидером, если бы упустил тебя, потому что твои навыки нужны моей группе. Я вижу — ты не в восторге; я могу тебя понять. Но обещаю — всё не так страшно. В моей группе есть чёткие правила и запреты — моральные в том числе. Могу поклясться, у нас не так жёстко, как у других. К сожалению, от этого и денег несколько меньше. Но нуждаться ты ни в чём не будешь, это я гарантирую. Мы даём крышу над головой, защиту, благополучную жизнь. — И огромные риски, — вставляет Джисон. — И огромные риски, — Чан кивает. — И, к сожалению, твоя жизнь принадлежит нам. Ты сам согласился. Я предлагал тебе выбор. — Жизнь за жизнь… — вполголоса повторяет Джисон. — Но разве я не расплачусь, если спасу в ответ вас? — Расплатишься, — соглашается Чан. — Но ты же сам всё понимаешь. И улыбается. По-отечески так. Почти снисходительно. Да, Джисон всё понимает. К тому моменту, как ему удастся вернуть долг, он окажется в организованной преступности по такие уши, что обратно сможет выбраться разве что в цинковом гробу. И похоронят его тоже потом где-нибудь в подлеске, без могилы и надгробия. Не то чтобы у Джисона есть, кому его навещать; но просто даже символически… Его уже будут знать. Не только Чанова банда — другие тоже. Его будут знать, и если он попытается дать дёру, пришить его будет считать своим долгом не только собственная группа, но и все прочие — крыс на этом корабле отстреливают без жалости. Это не красиво и не прозаично — Джисон окажется с настолько повязанными руками, что единственным способом сорвать с себя цепи данных обещаний — станет получить власть ещё бóльшую, чем та, что довлеет над ним. И такая власть — адамантовое кольцо на шею собственной свободы. Из мафии живыми не уходят. Никогда. Вопрос лишь в том, как скоро ты умрёшь. Джисон смотрит на мелкие чаинки, просочившиеся через сеточку заварника, как они пухнут и оседают там на дне, будто маленькие лодочки из аспидистры. Он не чувствует страха — пока — может потому, что ещё не до конца осознал. Он не чувствует ни страха, ни отчаяния. Только странную тоску. Она аккуратно пробирается в его сердце и робко там усаживается с самого краешку, конфуженная, прекрасно зная, что никто её там не ждал. И молчит. Смущается. — Я не хочу, — вполголоса говорит Джисон. Не то чашке, не то Чану. Обоим не лжёт — оба готовы принять только правду. — Я знаю, — отвечает Чан. Джисон поднимает на него глаза — в очередной раз — и встречается с мягким, почти сочувственным взглядом. Чан действительно смотрит с какой-то жалостью — уважительной. Не покровительственной, не высокомерной; он будто вместе с Джисоном скорбит по его умерщвлённой свободе. И искренне сострадает. Джисона от этого тошнит. Сострадание Чаново — паршивая овца, оно настоящее, и тем только хуже. Это сострадание гнилого толку, оно рождено из гнили, оно в ней вымазано, оно пропитано ей, как трупным запахом. От него за милю несёт смертью. Скольким ещё Чан вот так сострадал, прежде чем выстрелить в лобную кость или грудину? У скольких детских душ просил прощения, убивая невиновных? Что толку от его сострадания, если свою жестокость он при этом совершит без раздумья и колебания? Он отнимет Джисонову жизнь — сейчас пока авансом, а потом, когда-нибудь, придушит её всю до конца — и сомневаться в своём решении не станет. Хуже того — будет верить, что делал всё правильно. А, может, не верить — может, знать. И Джисон уже труп. В эту самую минуту — и безвозвратно. Он не избежал своей смерти в том переулке — он её лишь отсрочил. А Чан его не спас — только продал ему немного лишнего времени. Всё упирается в то, потянет ли Джисон выставленную цену. — Но так надо, — договаривает Чан. Джисон хочет улыбнуться — но не выходит. — Хуёвый из меня профессионал, если так глупо умер, — говорит он. Никто его не поправляет — все знают, что Джисон прав. Из мафии живыми не уходят. Никогда. Вопрос лишь в том, кто именно тебя убьёт. — Из тебя хороший профессионал. Просто тебе не хватает команды. Какой прок от кофейных зёрен, если их нечем смолоть? — Минхо мочит язык в кофе с молоком и глядит на Джисона, не мигая. Ночной полосатый кот — тёмные зрачки во весь глаз и навострённые уши. Джисон болезненно хмыкает. — И вы — та самая команда? — Часть нас, — уточняет Чан. — А с частью тебе придётся обжиться. — И много вас? — Семеро. С тобой будет восемь. Джисон от удивления откидывается на плетёную спинку, и сломанная лакированная веточка колет ему под лопаткой. — Семеро? У вас банда — семь человек? — он почти открывает рот в изумлении. Ни Чан, ни Минхо не ведут и бровью. То ли привыкли к такой реакции, то ли не считают это особенно важным. Лучше бы, конечно, первое, потому что если второе… Боится Джисон того, во что придётся впутываться, если люди, готовящиеся сжать ему горло своими окровавленными руками, не стесняются своей малочисленности. Для такого нужно обладать чем-то достаточно жутким, достаточно опасным и достаточно беспощадным. — Нас зовут Бродячие Дети, — отвечает Чан. Джисон едва заметно улыбается. — Сами себе взяли имя? — Его приняли, — говорит Минхо. Они снова пересекаются взглядами. Да, думает Джисон, аргумент веский. В столице банды склонны брать то имя, которое к тебе лепится вместе с репутацией и чужими сплетнями вполголоса. Сам ты волен выбирать себе лишь реноме. И то — с поправкой на непредсказуемое мнение, которое сложится у других о твоих повадках. А навязать другим, как себя называть — значит обладать аргументом достаточно веским, чтобы с тобой соглашались. — Не слышал о вас раньше. Минхо ухмыляется. — Известный вор — мёртвый вор, — напоминает он. Джисон кривит ядовитую ухмылку, ломается в губах и приглушённо сверкает глазами. Бахвалится; сердце уже начинает тревожно вздрагивать. — И чего… конкретно вы от меня хотите? Минхо упирается локтем в столешницу, устраивает подбородок на ладони; смотрит — с нежностью, но жестокой. Как добрый скотовод на раздавшуюся животину, которой вот-вот предстоит искромсаться на лоскуты и испуститься кровью. — Ты будешь нашей сладкоголосой сиреной, — нараспев произносит он. — Демонической птицей. Никакой криминал не чист ни на руку, ни на душу. Нам нужен кто-то, чтобы заговаривать зубы на переговорах. Чан умён, но его внешность пугает людей. Я симпатичный, но в разговорах вечно срываюсь, когда лучше придержать язык. Остальные для этого вообще не подходят — у них голова напрочь отключается, когда дело доходит до шахматных игр в слова. Сынмин головаст, но он терпеть не может лишнее общение. Наверное, поэтому и предпочитает возиться с трупами. — Так вот, зачем я вам, — хмыкает Джисон. — Переговорщиком. — Считай — дипломатом, — улыбается Чан. — Или послом. На твой вкус. Сам ты один никуда не пойдёшь, понятное дело. Но твоё умение читать людей и разговаривать с ними так, что они сами готовы отдавать тебе в руки и деньги, и сердце в придачу — нам пригодится. Сказать честно, нам этого давно не хватало, несколько очень важных сделок сорвались только из-за того, что некому было убедить в нашей надёжности. — А вы надёжны? — Зависит от ситуации, — уклончиво вставляет Минхо. — Но твоё дело — не за нашу надёжность отвечать. Твоё дело — убеждать. — Приспособляться, — понимающе кивает Джисон. — Адаптироваться под собеседника и ложиться ему шёлком на уши. И манипулировать. — Ничего такого, что ты не умел бы делать и так, — отмечает Чан. — За исключением того, что будут умирать люди. — Люди всегда будут умирать, Джисон. Больше или меньше — ты этого не изменишь. Можешь беспокоиться об этом, если хочешь сойти с ума от вины. Можешь заботиться о себе. В конце концов, ты и без того обирал невинных. — Я крал кошельки, — давит Джисон. — Не жизни. — Если хочешь, я могу гарантировать, что тебе не придётся убивать. Джисон криво улыбается. — Ты убийца не только тогда, когда лично всадил кому-то нож в глотку. — Джисон, — твёрдо произносит Чан. — Ты же понимаешь, что это жест доброй воли? Я могу принудить тебя, если захочу. — А если откажусь выполнять — убьёшь? — Ты знаешь. — Несмотря на то, что я такой ценный? — Ты талантливый. Но не незаменимый. Джисон откидывается головой, смотрит на побелённый потолок, на лиловые отсветы по штукатурке и тонкую-тонкую ломость трещины, ползущей у самого потолочного плинтуса. В квартире тепло, а через приоткрытую форточку заваливается грузным пузатым зверем горячий ветер. Снаружи, как рычащие тигры, грохочут автомобильные моторы, колёса пятнают измятый исколотый асфальт. Джисон сидит на кухне этажа восьмого или десятого — он не знает точно, — слушает, как его совесть предсмертно хрипит и свистит проколотым лёгким. Даже поминок не будет. И оплакивать её некому. Джисон давно устал плакать по своим бесконечным смертям. — Обещай, что мне не придётся убивать людей. Он не видит Чанова твёрдого взгляда, не видит, как Минхо в странной жалости поджимает едва заметно губы. Да оно и к лучшему — он бы не хотел. Чувствовать жалость от нечестивцев ещё противнее, чем в самом себе душить лживого праведника. — Обещаю, — говорит Чан. Стены прóклятой квартиры смиренно принимают обетование и клянутся его сохранить, как до этого сохранили кровь на чужих губах, как до сих пор хранят память о пролитых слезах, сломанных жизнях и горе. Душегубы присягают на верность собственным посулам, которые пророщены не то на костях, не то на могильной земле. Джисон вдыхает нового воздуха — тот пахнет трупным смрадом. Другого теперь ему не видать. — Понятно, — Джисон отвечает Чану, а говорит — потолку; слова выбирает без особенной аккуратности, но тем удивительнее свойственная им точность — он не говорит «хорошо» или «согласен»; потому что его согласие в действительности никого не интересует, и с отношением его считаться не планируют. Он говорит именно так — «понятно» — потому что так оно и есть; теперь ему всё понятно, и примирение с этим фактом неизбежно и неизбежно болезненно. — И что теперь? — А теперь, — Чан составляет грязную кружку на блюдце, отодвигая заварник к краю. — Когда мы договорились, пора бы познакомить тебя с остальными Детьми. И с тем, что мы зовём Гнездом. *** Джисон просыпается на кровати, запутавшись в тонкой наволочке, которая заменяет ему одеяло, и тёплый сквозняк из окна гладит ему шею и плечи. Стекло на окне грязное — всё в подтёках и пятнах, а вата в подушке сбилась комьями. Джисон переворачивается на живот, рёбра-пружины упираются ему куда-то в печень. С того дня, когда Чан объявил ему, что Джисон теперь — часть Бродячих Детей, прошло двое суток; начинались третьи. Хотя в первые минуты Джисон думал, что его вот прямо сразу и повезут в таинственное Гнездо, знакомиться с невольничьими товарищами, Чан только спокойно допил свой чай с мятой и отправился по своим делам. Минхо домыл за ними посуду (невиданная, на взгляд Джисона, покорливость), велел Джисону отправляться обратно в спальню, сам забрал оттуда все ежедневники, которые Джисон сначала ошибочно принял за книги, и уселся в кухне с бумагами и ноутбуком — заниматься чем-то, что Чан до этого назвал «работой и делами на целую неделю вперёд». Джисон не горел желанием ни спорить с Минхо, ни его отвлекать без повода. К тому же, у него всё сильнее ныли кости и голова. Ещё что-то из внутренних органов. Видимо, поначалу остатки хлороформа притупляли старую боль, и он не так сильно чувствовал собственную покалеченность, но со временем эффект спал, и каждый подбитый сустав начал напоминать о своём присутствии. Джисон налил себе немного кипятка в чашку и ушёл в комнату. Его не позвали и на второй день. В воскресенье вышло солнце, было страшно душно; душнее, чем обычно. Дышать было нечем: Джисону — вдвойне. Помимо того, что воздух скатывался в густые липкие комья и лез через нос, как сухая вата, так ещё и ныло в груди и гудела голова. Периодически Джисона тошнило — нормальное состояние после сотрясения, которое у него гарантированно имелось. Он пару раз выбирался в туалет (застал Минхо один раз всё на том же месте на кухне, а другой — выходящим из второй двери, в помещение, в котором Джисон ещё не был). Минхо окинул его снисходительным взглядом, предложил заказать еды, чтобы тот не протянул ноги. Джисон представил, как ест какую-нибудь пиццу или роллы, или что там ещё обычно заказывают доставкой на дом, почувствовал жалобно сжавшийся от таких фантазий желудок, и снова рванул в туалет — выплёвывать выпитую до этого воду. Вечером Минхо зашёл сам — Джисон был в полудрёме, насколько ему позволяло обезвоживание и периодическое головокружение. Вколол Джисону какую-то дрянь — в плечо, слава богу — и велел больше пить, чтобы не терять жидкость в организме. На этом вся забота его новой группы закончилась. К ночи Джисону стало легче, и его действительно перестало тошнить. В понедельник жара спала, и Джисонова тошнота — тоже. Он даже чувствовал себя практически нормально. С утра в квартире появился Чан — совершенно внезапно, потому что Джисон не слышал, чтобы хлопала входная дверь — чтобы забрать с собой Минхо. Тот выглядел почти так же плохо, как Джисон — видимо, работал всю ночь. Лицо у него оставалось по-прежнему аристократично-бледным, а взгляд — острым; но глаза светились таким отчётливым желанием убивать всё живое, что Джисон даже не отважился отпустить на этот счет шутку. Ещё у Минхо были взъерошенные волосы; очевидно, он занимался чем-то действительно малоприятным. Пока Минхо собирал вещи и переодевался в чистые шмотки, Чан инструктировал Джисона. В холодильнике оставалось полно еды, но если нужно было что-то заказать — в тумбочке у входной двери лежит небольшая сумма наличкой. На кухне есть телевизор, микроволновка и кофемашина (с которой Джисон не умел управляться) — всем можно пользоваться. В гостиную заходить нельзя, да и не получится — она заперта на ключ (Джисон сразу вспомнил сказку о Синей Бороде и мысленно сплюнул три раза через левое плечо). Входная дверь закрывается изнутри на два замка, никого, кроме курьеров с едой, впускать нельзя — у Минхо с Чаном свои ключи. — И выходить никуда тоже не рекомендую, — добавил в конце Чан. — Лежи, отдыхай, восстанавливайся. В переводе на человеческий — шаг за порог без согласования воспринимается как побег, понял Джисон. Санкция – пуля в череп. И это даже не было шуткой. Чан не сказал ни куда они с Минхо едут, ни как скоро вернутся; а Джисон не спросил. Не хотел провоцировать. Честно говоря, несмотря даже на то, что Чан относился к нему вполне доброжелательно — не давил, не угрожал, разговаривал дружелюбно, оставил денег на еду (!) — Джисон не испытывал к нему особенного доверия. О каком доверии могла идти речь, если Чан буквально вынудил его согласиться на вступление в мафию? Мир улиц, отсечённый от безопасного легального мира, в котором все тоже играли по правилам, но по другим, не был справедлив. Джисон это знал и не испытывал иллюзий. Просто и получать удовольствия от такого не собирался. Изображать его — тоже. Поэтому весь понедельник он провалялся в постели в полном одиночестве. Иногда перекочёвывал на кухню: посмотрел несколько передач про подводный мир по Animal Planet, обнаружил в нижнем ящике морозильника ведёрко шоколадного мороженого с вишней, в микроволновке разогрел завёрнутый в целлофан круассан с рыбой из холодильника. В спальне обнаружились книги — немного — что-то на французском и несколько томов Пруста. Пруста Джисон особо не жаловал, но выбирать было не из чего. Морские коньки из телевизора сменились зваными вечерами и обедами из «Поисков». В седьмом часу он заснул. Так и отключился на постели — с тарелкой около правого колена и «Пленницей» на животе. Шея затекла и принялась болеть пуще прежнего, от неудобной позы снова заныли рёбра. Джисон проснулся уже в ночи, но не от боли или ломоты в теле, а от шума открывающегося замка. Вернулись Чан с Минхо. Он выполз поглядеть — противное чувство на дне живота ехидно отметило, что вот мол, хватило пары дней, чтобы он начал кидаться встречать своих пленителей, как подобранный с улицы щенок. Джисон заткнул его, это чувство, закинув в рот остатки малосольного лосося, и высунулся в коридор. Минхо был мрачен, но Чан — ещё мрачнее. Никто не сказал ни слова. Чан кинул ключи на тумбочку, молча наблюдал, как раздевается Минхо. Тот сбросил ботинки, повесил лёгкую чёрную куртку из полиэстера на крючок. На секунду в пальцах у него что-то мелькнуло — и тут же исчезло в руке Чана. Чан кивнул ему, что-то пробормотал вполголоса — мрачно и глухо — подобрал ключи и нырнул обратно в темноту лестничной клетки. Джисон наблюдал из дверного проёма. Когда Минхо развернулся, на нижней губе у него заалела красная ссадина, которую Джисон не приметил поначалу, а на тёмных джинсах рисовались непонятные пятна. Джисон непроизвольно поёжился. — Вы кого-то убили? — тихо спросил он. В реальность собственных слов всё ещё не верилось — они казались ненастоящими, всё происходящее — игрой. Но Джисону думалось, что нужно приучать себя к таким вещам; и всё-таки к ответу Минхо он не был готов. Не хотел его слышать. Минхо сверкнул улыбкой, губы его дрогнули, и в растянутой ссадине в отсвете тусклой коридорной лампы блеснула кровь. Джисон выдержал взгляд, рукой крепче уцепившись за косяк. — Что, красавица боится, что ей придётся подчищать за кем-то трупы? — съязвил Минхо; голос у него немного дрожал. — Расслабься. Это грязь. Поставь чайник. Больше за эту ночь Минхо ничего не сказал. Только выдал Джисону упаковку каких-то таблеток и велел принять в соответствии с инструкцией. Инструкция лежала внутри и была спешно написана чьим-то мелким, но аккуратным почерком; мягкие овальные буквы и плавные росчерки в конце слов. Джисон предположил, что писал таинственный Сынмин, с которым его обещали познакомить первым делом, и о котором с вечера субботы Джисон так больше ничего и не слышал. Джисон принял. Отравить его вряд ли попытались бы, учитывая, сколько усилий было вложено в его отлов и выхаживание. Минхо ушёл почти под утро — Джисон дочитывал несчастную «Пленницу», когда входная дверь хлопнула, и замок несколько раз жалобно треснул металлическими челюстями. Никто не давал Джисону новых указаний относительно поведения в квартире, и он решил придерживаться прежних. Играть в дурака с членами организованной преступности было верхом глупости — даже если теперь Джисон сам стал таким членом. А заканчивается это всё так же странно и нелепо, как и начинается. Заканчивается утром вторника, когда Джисон просыпается на кровати, запутавшись в тонкой наволочке, которая заменяет ему одеяло, а тёплый сквозняк из окна гладит ему шею и плечи. Время ползёт к 12 — солнце на пике, но прячется за облаками, как будто боится лишний раз запятнать красными следами кому-то плечи. Оно толкается лбом в стекло Джисоновой спальни — оттого намытые разводы на нём загораются яркими узорами, как лампочки новогодней гирлянды. Новогодняя гирлянда в июле, думает Джисон. Такая же нелепица, как обшарпанная комната в квартире с дорогим новым ремонтом. У Джисона вся жизнь — новогодняя гирлянда в июле. Только кто бы знал, какими огнями она однажды вспыхнет. Минхо заходит минут через двадцать. Открывает дверь без стука, и о своём появлении не предупреждает – сразу жмёт ручку и возникает в комнате остроглазой птицей. Такой же внезапный в Джисоновой жизни, как новогодняя гирлянда в июле. Минхо не хватает только розетки — он своим жалящим, жестоким электричеством способен будет снабжать светом весь дом. Он выглядит лучше, чем накануне. Цвет лица здоровее, взгляд – яснее, подбородку возвращается прежняя хозяйская вздёрнутость. В позе не сквозит излишней надменности, а из глаз она не пропадает никогда. Минхо старательно прячет её под слоем равнодушия и хладнокровности; но Джисон уже успел заглянуть под верхний пласт, и теперь возится с остальными. Потребуется время, но Минхо сам не успеет сообразить, как Джисон окажется в нём глубже, чем тот когда-либо собирался пускать. Хотели себе людского чтеца? Получите. И не забудьте оставить чаевые за дополнительные услуги. Джисон глядит, отпечатывая на щеке след от грубой подушки, а Минхо молчит в дверном проёме. Шелестит стрелка маленьких настольных часов. Где-то за стеной из прогретого воздуха гудит город, которого Джисон не видел уже несколько суток. И щёлкают свои песни летние птицы. — Собирайся, — наконец произносит Минхо. — Чан приедет через сорок минут. Джисон отлепляется от подушки, ломает себе от неожиданности что-то в позвоночнике, отталкиваясь ладонями от покрывала и глотает глазами весь свет в комнате. — За мной? Минхо ухмыляется. — За нами. Ты же не думаешь, что я отпущу тебя с ним одного? Джисон поначалу тушуется, потом надрывает губы довольной улыбкой. — Что, боишься, что я его заболтаю? Взгляд у Минхо становится ещё более холодным, а в мышцах ни лишнего напряжения, ни ледяной угрозы. Чуднóй. — Ты его не заболтаешь. Зато он может тебя убить, — отвечает Минхо. — Мы слишком с тобой намаялись. Собирайся. И уходит. Слишком намаялись, снова мысленно повторяет Джисон. Сколько они следили за ним? И ведь он ничего не заметил. Такую беспечность улицы не прощают. За такую беспечность они платят тебе железом от пуль, которое ты глотаешь, словно аптечные таблетки. От целой пачки можно умереть. Джисон сам уже в некотором роде труп, просто пока ещё живой. Он отрывается от постели — рёбра-пружины скрипят проржавевшими суставами — и оглядывает комнату. Она всё такая же, как в первый вечер, когда он пришёл здесь в себя; только стол и шкаф опустело липнут ближе к стенам. Минхо забрал оттуда всю макулатуру — ежедневники и блокноты с рабочими записями, которые давили столешницы своим весом и по ночам устрашающе шелестели, сползая друг другу по обложкам. Джисону особо нечего собирать: его одежда, измазанная в асфальтовой пыли и крови с чужих кулаков, отправилась в стирку в первый же день, да там, кажется, и опочила. Вместо неё Чан предложил всё, что было рассовано по ящикам; там сплошь лежали тёмные футболки и такие же тёмные джинсы, отличающиеся только фасоном и слегка — оттенком. Разнообразием цветов радовало только нижнее бельё и носки — из всего этого Джисон выбрал себе по комплекту, а остальное оставил на месте, потому что не знал, то ли это действительно всё куплено для него, то ли добро изначально принадлежало Чану. Уточнять не хотелось, проверять на себе — тем более. Теперь у него есть два комплекта сносных футболок (свободный рукав почти до локтя и симпатичные цветастые бирки, пришитые ко шву сбоку) и носки с ярко-красными вишнями. Это его гордость. Остальное нужно будет забрать со своей квартиры, если получится, или накупить нового, уже под себя. Так что проблем со сборами удаётся миновать — даже если бы у Джисона что-то с собой было, ему не во что это всё класть. Он успевает промыкнуть в ванную, спешно там умывается, возвращается обратно в спальню и прихватывает с собой Пруста. Это отвратительно, но из всех новых знакомых Пруст отталкивает Джисона меньше всего. По крайней мере, Пруст не грозится его убить. Если только психологически. Минхо хлещет кофе на кухне. Когда Джисон выбирается из спальни, он только на секунду поднимает глаза от ноутбука и сразу утыкается в него обратно. Джисон присаживается за стол напротив. — Собрался? — спрашивает Минхо из-за крышки; Джисон не видит его лица. — У меня ничего нет, если ты помнишь, — он наливает себе кофе из френч-пресса, делая вид, что не замечает стрекочущих игл Минхо, которые тот выставляет в присутствии Джисона. — Кстати об этом. Вы же знаете, что у меня есть квартира? И у меня там лежат вещи. Минхо безразлично отхлёбывает с края чашки. — М. — Чего «м», — дует щёки Джисон. — Мне бы домой? Хотя бы… ну не знаю, забрать что-то из необходимого. Пальцы Минхо — тонкие, длинные, как паучьи лапки — хватаются за край крышки ноутбука и слегка её прикрывают. Видно только глаза — хлёсткий разрез, нарисованный быстрой кистью, и тёмную радужку, отливающую океанической синевой. Минхо смотрит с приевшимся раздражением. — У Чана спросишь. Джисон закатывает глаза. — Я вам что, собачка на привязи? Вы меня в банду взяли или в приют для бездомных животных? Минхо щёлкает пронзительным прищуром. — А ты думал, ты согласился — так тебя сразу и приняли? Может, тебе ещё ключи от нашего общего сейфа выдать? — У вас есть общий сейф? — удивляется Джисон. — Нет, — теперь глаза закатывает Минхо — намного выразительней. — Но если бы был, тебя бы к нему ещё год не подпустили. Джисон жмёт голову в плечи. Замолкает. Он не ожидал другого — ещё бы, он же не совсем глуп — просто прощупывал почву. О настроениях Минхо требуется узнать так много, как только возможно. И Джисон остается на кухне, мешает кофе в собственной чашке ложкой и почти не пьёт. Поначалу ожидает, что Минхо примется на него огрызаться и потребует вернуться в спальню; но Минхо молчит и вообще его не замечает. Только сидит, щёлкает пальцами по клавиатуре ноутбука и время от времени выдыхает громче обычного. Джисон молчит — принюхивается. К запаху воздуха, пробирающегося через открытую форточку, к аромату кофе, который варит Минхо, к тому, как он работает и думает. Это полезно. Это много рассказывает о человеке. И Джисон с удивлением для себя отмечает, что пока молчит и сидит, притихши — Минхо не сверкает на него подозрительными взглядами. Вообще как будто забывает о его присутствии. Это напоминает Джисону его детство: в тринадцать он точно так же сидел в гараже одного из приятелей с их двора — их там собиралась целая свора — и, подтянув колени к груди на шатающемся стуле с тонкими полыми ножками, учился у старших, как запугивать взглядом и стаей набрасываться на пуганых щенят. Сам Джисон мастерство на практике так и не опробовал — зато знания пригодились, чтобы самому бегать от раззадоренных псов и на слух ловить их клокочущие животы. Минхо не таков. Он работает спокойно, сдержано, без внимания к прочим шумам. Шумов и нет; Джисону кажется, что Минхо, как дремлющий кот — внешне невозмутим и отстранён, но уши его вечно дёргаются на каждый крохотный звук, так что он в любой момент готов выпустить когти. Честно говоря, Джисону не хочется, чтобы Минхо однажды всерьёз вцепился ими ему в глотку. Джисон представляет, что было бы, не испытывай к нему Минхо такой неприязни. Представляет — и тут же осознаёт, за что Чан взял его в банду. Не за хладнокровность и исполнительность. Даже не за твёрдость в реализации распоряжений. Рядом с Минхо чувствуешь себя в безопасности. Он — злая уличная кошка, зубоскалая и длиннохвостая. Дыбит шерсть при всяком неудобстве, и не склонен проявлять свою симпатию. Но если возьмётся оберегать — бороться будет, пока не ляжет кишками наружу. Вот уж и правда — бродячий ребёнок. Показательно вылизывается, а на подшерстке — впитавшаяся дорожная грязь и ссохшаяся кровь. Не зря Джисон поначалу его испугался. Не зря отчасти боится и сейчас. Минхо его ещё не признал; и покуда не посчитает своим, кишками наружу рискует лечь сам Джисон. *** Чан приходит через четверть часа. Возникает в коридоре у входной двери, как растрёпанный волкодав — мощный кобель, крупный в холке, такой же серебристый шерстью и с внимательными глазами. Минхо чует его появление за несколько минут; заранее ведёт носом, пробуя воздух, прислушивается к искусственной тишине, которую Джисон создаёт своим молчанием, а когда Чан заходит в квартиру, поначалу даже не встаёт. Чан появляется в дверном проёме при входе на кухню, и Минхо захлопывает крышку ноутбука. Джисон от неожиданности вздрагивает. — Готовы? — коротко спрашивает Чан. Минхо кивает. Джисон оборачивается через плечо. — А ты? — Чан смотрит на Джисона. — Так мне и брать-то нечего, — жмёт плечами Джисон. — Только книжку одну хочу прихватить. Минхо вдруг недовольно хмурится. — Какую? — Пруста. «Пленницу», — Джисон моргает глазами. Чан тихо смеётся за его спиной и с сочувствием глядит на Минхо. — Ладно тебе, пускай парень забирает. У тебя этого Пруста, как трупов в подлеске. Минхо поджимает губы, но не спорит; опять. Он вообще крайне редко спорит с Чаном, как понимает Джисон. А всем остальным не разрешает спорить с собой. Джисон не знает остальных Детей, но предположил бы, что Минхо — Чанова правая рука. Его маленькая надёжная копия, берущая на себя все обязанности, когда главного нет. Не такая спокойная, не настолько снисходительная. Но намного более твёрдая. Впрочем, о твёрдости Чана Джисон тоже пока бы не зарекался. Этот может быть прочнее самых твёрдых сплавов. А книжку ему всё-таки разрешают взять. Он чувствует себя ребёнком, которому мама купила приглянувшуюся игрушку — теперь он будет таскаться с ней везде, как со счастливым талисманом. Джисон всё ещё не жалует Пруста, но теперь с томиком не расстанется просто из принципа — утащит с собой в новый тёмный мир всё, что успеет прихватить из прежнего. Жаль, что шмотки и телефон исчезли в чреве стиральной машины. В Гнездо они добираются на другой машине — обычном чёрном Ниссан Кашкай — хотя Джисон предпочёл бы стиральную. И там же в ней и пропасть. Но получается только забраться на заднее сидение и пристегнуться гладким свистящим ремнём. За руль садится Минхо, Чан — на переднее пассажирское. Джисону не хватает только детского кресла. — Порядок? — уточняет Чан, когда Минхо выруливает с парковки. Джисон наконец понимает, в каком районе они находятся. Поболтало его, конечно, не слабо. — Бок ноет, — честно признаётся Джисон, хотя очевидно, что речь вообще не о том. — Я удивлён, что вы мне глаза не завязали. Как же тайна расположения Гнезда? Чан ухмыляется, но первым поясняет Минхо: — Ты уже согласился стать частью группы, что толку теперь от тебя прятать. — Специфические у вас представления о согласии, — отмечает Джисон. Чан кидает на него весёлый взгляд с переднего сидения. — Всё не так плохо, как ты себе думаешь. У нас не так уж хреново. — За исключением риска наглотаться свинца, — кивает в ответ Джисон. Чан смеётся. — Да, за исключением этого. Остаток дороги они проводят в тишине. Вообще-то, Джисон предполагал, что по пути Чан расскажет ему, как устроена жизнь в группе, кого как зовут, и кто за что отвечает, раз уж не сделал этого раньше. Народу не так уж и много — пятеро, учитывая ещё, что про Сынмина Джисон в общих чертах знает. Вполне можно было уложиться в те сорок минут, что они едут. Но Чан ничего не говорит, Минхо — тоже, и только время от времени водитель с его основным пассажиром перекидываются парой слов вполголоса, а Чан раз или два делает короткие звонки. Джисон даже не может толком разобрать, что он говорит. К тому же его укачивает. Возможно, из-за сотрясения. Они причаливают у берега проезжей части сорок минут спустя, Минхо паркует автомобиль в пространство между двух небольших легковушек. Джисон вываливается первым — его мутит и немного кружит — и падает предплечьями на крестообразную решётку металлического ограждения. Опускает вниз голову. Дышит. — Поплохело? — заботливо уточняет Чан. Джисон мычит что-то нечленораздельное. Ему дают немного времени отдышаться; Чан курит сигарету около урны, Минхо подле него что-то выясняет у своего телефона. Джисон искоса на них поглядывает, пряча глаза за спадающей чёлкой, рассматривает, как яркое дневное июльское солнце оседает у них на коже. Чаново лицо оно делает гладким и загорелым, Минхо становится похож на сверкающую фарфоровую куклу. Удивительно даже, как они оба такие сработались. — Отпустило? — уточняет Чан десятью минутами позже, когда вторая сигарета подходит к концу. Джисон зачёсывает волосы назад (у корней от жары проступает испарина) и кивает. Не очень уверенно, впрочем. Минхо скачет по нему взглядом, не поднимая головы от телефона, затем давит кнопку блокировки на корпусе и убирает телефон в карман. Чан выкидывает окурок в урну. — Я надеюсь, в вашем Гнезде крысы не водятся, — произносит Джисон, когда они втроём подходят к переходу. — А то у меня немного другая птичья диета. Чан снова улыбается краешком губ, Минхо мрачно молчит. Под палящими руками небесного огненного зверя выглядеть особенно пугающе ему не удаётся, хотя он старается; похож на человека, просто несколько раздосадованного. Даже волосы у него хлещут по щекам, как у любого прохожего, когда порывами возникает ветер. Если бы Джисон не знал, что у него во внутреннем кармане ветровой куртки — пистолет, в жизни бы не обратил внимания на улице. Затем рушится ещё одно Джисоново ожидание — он думает, что они направятся к жилым домам, а они берут в сторону. И район вроде бы не новый — в старой застройке Джисон ориентируется вполне сносно — но куда они направляются, у него нет ни малейшего представления. В конце концов, Чан оказывается прав — всё это сильно отличается от того, что думал себе Джисон. Потому что они приходят в один из промышленных корпусов старой заброшенной мануфактуры. По городу таких десятки — тут и там простаивают оставленные хозяевами, позабытые градостроителями, брошенные министерствами здания, некогда кашлявшие в небо грязным дымом. Ныне они пустеют, приминая массивными боками землю и служа прибежищем для бездомных собак; их практически невозможно снести из-за исторического статуса, а высокая стоимость реконструкции отпугивает инвесторов. Они стоят годами, линяя красным кирпичом и по ночам гудя опустошённой грудью от пронизывающего их ветра, и радуют глаз редких зрителей своей осыпающейся красотой. Вход в них по обыкновению закрыт металлическими пластами, а территория — огорожена строительным забором, имитирующим какую-то жизнь. Жизни там как правило нет. Тем удивительнее, что именно к одному из таких покинутых зверюг направляется Чан, а за ним и Минхо. Тут забора нет (наверное, не случайно), а мануфактуру они обходят с обратной стороны, где она ближе жмётся к жилым домам. Чтобы не привлекать лишнего внимания, понимает Джисон. Вся мануфактура — скопление зданий поменьше и побольше, срастающихся в единый организм вокруг длинной центральной змеюки. Она четырёхэтажная и страшно красная — роскошный коралловый кирпич. Выбитые стёкла острыми зубами скалятся улицам, в окнах не видно света. Там внутри темно и пусто — это чувствуется из-за мёртвого холодка, который сквозит через щели. Кладка под крышей редеет, здание потрошится своими иссохшимися внутренностями. Местами проседает крыша. Джисон не видит всего, но видит, как кое-где карниз исчезает, словно сползает внутрь этажа прогнувшаяся фольга. Здание в аварийном состоянии — оно отчаянно щетинится и защищается, будто чует угрозу от вечно голодных, чревоугодных карликов из комитета по благоустройству. И оно готовится обрушиться на них, если только кто-то подойдёт ближе положенного. Джисон бы не отважился. А Чан вот — вполне. Правда, он идёт не в центральное здание, а в корпус поменьше; тот приваливается ещё к одному, но от главного держится чуть стороной. Прячется глубже в территории, прикрывается другими стенами, чтобы скрыться от лишних глаз. Такой же рдяный и грузный, только чуть целее в стекольных зубах, да покрепче упирается кирпичными костями в землю. Уцелевший щенок. Вернее – птенец. Здоровый красный кардинал, разложивший свои перья, чтобы из них свить дом для человеческих детей. Гнездо пугающе нависает крепкими стенами, хотя в нём всего два этажа, и его массивная железная дверь угрожающе скрипит, когда Чан тянет на себя тяжёлую припаянную ручку. Джисон на секунду сомневается, точно ли им сюда, хотя он-то как раз ничего об этом месте не знает. Но мануфактура выглядит действительно мёртвой, а остальные здания очевидно никем не обжиты; впрочем, и Гнездо не производит впечатления жилого. И когда Чан открывает дверь, Джисон уже готовится столкнуться с могильным холодом, в котором будет хорошо одному только Минхо, и может ещё Сынмину с его трупами. Гнездо удивляет его во второй раз. Начиная с первого — оно тёплое. Снаружи жарко и душно, а внутри — пусть и лёгкая прохлада, но какая-то комфортная. Словно Гнездо — то самое место, где свежо горячим летом и тепло безжалостной зимой. Помогает конструкция: внутри здания несколько отсеков, и они попадают в первый, самый большой, с огромным потолком аж до крыши второго этажа. По бокам вьются тонконогие металлические лестницы, заползающие под крышу, оттуда, сверху, свисают какие-то непонятные железные конструкции, пара старых крюков на тросах и осветительные лампы, часть из которых слепо темнеет. Массивный бетонный потолок нависает тяжелыми балками, но нависает так высоко, что совсем не достать. И самое чуднóе — по воздуху вьются гирлянды. Они свисают, как лианы, держатся хвостами за перекрытия и цепляются за крюки. Длинные, как огромные бесконечные змеи — ни начала, ни конца. Их бока усыпаны крохотными сверкающими лампочками, жёлтые огоньки загораются прямо в воздухе, а провода чернеют тонкими нитками. Света от них особо не прибавляется, зато жизни — очень. За всей этой праздничной нелепицей Джисон поначалу не примечает главного — того, что внизу. А внизу, в свободном брюхе из кирпича и металла – целый огромный аквариум. По стенам ветками торчат старые трубы, по которым уже много лет не пускают отопление, мебель разбросана, словно яркие перья. Несколько диванов и множество разноцветных кресел-мешков, рассыпанных, будто крошки. У дальней стены выстроены добытые где-то уличные прилавки и перевозные ларьки – для дизайна, очевидно, но похоже, что там действительно хранят еду. И деревянный стол стоит рядом; видимо, там же Дети и едят. Под широкими окнами, до которых почти не достать из-за их высоты, так что они хронически грязнеют пылью и подтёками, висят какие-то тканевые плакаты и растяжки, местами прикрывающие стены. Там же ютятся книжные шкафы. У другого края, на невысокой тумбочке восседает широкий плазменный телевизор, около него — игровая приставка, джойстики и целый набор игр. Ещё куча старых журналов. Альбом для рисования и огромное количество карандашей. Почему-то не видно шкафов и кроватей — непонятно, где Дети спят и хранят личные вещи, если живут здесь. В центре зала стоит длиннющий, широкий стол; он здоровый, но не занимает и сотой доли пространства. Ещё везде разбросаны деревянные тумбочки. Немного в стороне, покачиваясь на низких плетёных стульях, обымая с обеих сторон небольшую столешницу высотой до верха бедра, сидят две фигуры и играют в шахматы. Они не поворачивают головы, когда Чан, Минхо и Джисон входят внутрь. Джисон оглядывает первых будущих знакомцев: они разного роста, но похожего телосложения, оба худые, с тонкими конечностями, выразительными чертами. И в то же время — страшно разные. По правую руку от доски сидит тот, что пониже — у него светлые, почти выбеленные волосы с отрастающими корнями, вздёрнутый нос, пухлые губы. И лицо, усыпанное веснушками. Жилистые руки с пальцами, на которых отчётливо выделяются костяшки, подпирают щёку, и взгляд у юноши — внимательный, но недовольный. Тем более не добавляет ему дружелюбия обилие ножей, держащихся на ремне его тёмных нейлоновых штанов. Второй не примечается наличием смертоносных предметов, но от того не выглядит менее опасным. Темноволосый, с тёмными же глазами, но удивительно светлой кожей — у него в нижней губе блестит металлическое кольцо, а длинные пряди приходится убирать за уши, чтобы не лезли в лицо. Полные губы и острый разрез глаз делают его особенно привлекательным, а общая гармония фигуры, удивительные для мужчины тонкость и изящность – добавляют элегантности. Он сидит, упершись мягко сжатым кулаком в подбородок, и задумчиво ест взглядом доску. Чан не окликает их и не привлекает к себе внимания. Вся троица проходит глубже в живот первого помещения, и Чан останавливается около парочки. Оглядывает доску, пару минут молчит, потом произносит: — По-моему, Хёнджин выиграет. Светловолосый закатывает глаза и цыкает языком. — Как всегда. Вы бы хоть вид сделали, что в меня верите. — Мы верим, — отвечает Чан. — Просто не в шахматах. Светловолосый глядит на него выразительно. — У нас гости, — невозмутимо продолжает Чан. — Вернее, прибавление. Это Джисон. И он делает шаг в сторону, открывая Джисона для глаз шахматной парочки. Те смотрят пристально, но без откровенной вражды. Просто присматриваются. Джисон присматривается в ответ, хотя ему неуютно. И чувствует, как сам непроизвольно начинает мимикрировать. Вот блондин — по натуре резче и порывистей. Он такой же острый, как и его ножи. И такой же по первости холодный, так же умеет взрезать тебя до крови, если не будешь осторожен. Если согреть кожей — лезвие станет тёплым и мягким. Но для этого нужно взять его в руки, а такое не каждому будет позволено. Темноволосый глядит спокойнее, без особого напора во взгляде. Изучает. Он привычен к бесстрастному анализу, уравновешен по характеру и хладнокровен. Не жесток, не иглист, как Минхо, а невозмутимо выдержан в деле. И столь же, наверное, мягок в дружбе. Так оно обычно и бывает. Джисон старается не ёжиться под испытующими взглядами. — Это Феликс, — представляет Чан того, что справа. — А это… — Я Хёнджин, — обрывает его другой. Джисон успевает удивиться, что тот перебивает Чана на полуслове, но Хёнджин поднимается со стула и протягивает Джисону руку. — Приятно познакомиться. Джисон протягивает свою в ответ и слегка сжимает. — Взаимно, — почти не врёт. Нет, Хёнджин не испытывает к нему особой приязни — это Джисон чувствует в слабости рукопожатия и пристальности взгляда — но торопится занять лучшую наблюдательную позицию. Надеется приблизиться на расстояние, с которого в случае чего можно успеть снести черепушку. Очень разумный ход. Джисону по-своему импонирует. А вот Феликсу — нет. Он морщится и делает лицо. Хёнджин смотрит на него через плечо, они обмениваются нечитаемыми взглядами, какими-то мысленными диалогами. И Феликс недовольно затихает. Видно, что сам не в восторге. Джисон делает шаг назад. Он вдруг ловит себя на мысли, что рядом с враждебным Минхо, который, по крайней мере, недолюбливает его в открытую, ему даже спокойнее, чем с этими двумя. Привычнее. — Сынмин ещё не приехал? — спрашивает Чан. Хёнджин возвращается на своё место. — Сказал, будет к вечеру. У него там какие-то дела по работе. Чанбин его завезёт. — Чонин? — Гуляет… где-то. — Третьи сутки. Хёнджин жмёт плечами. — Подумаешь, событие. Вот через недельку можем начать волноваться. Чан чуть недовольно хмурится. Джисон бережно складывает в коробочку памяти новые имена — Чанбин и Чонин — они ему пригодятся. Минхо отходит к ларькам, принимается там шуршать где-то за прилавком, но на него никто не обращает внимания. Хёнджин с Феликсом возвращаются к игре, Чан поворачивается к Джисону. Тот изучает глазами бесконечно высокий потолок. — Нравится? — уточняет Чан. — Совсем не то, чего я ожидал, — честно признаётся Джисон. Чану совсем не выходит врать. Тот хмыкает. — Я говорил тебе, всё не так уж и плохо. Наша группа лучше, чем ты думаешь. — Как вы справляетесь зимой? — спрашивает Джисон вместо ответа и встречает чуть удивлённый Чанов взгляд. — Тут ведь нет отопления. — Обогреватели, — отвечает за него Хёнджин и передвигает ферзя. — Много обогревателей. И ещё куча — по комнатам. — Зимой мы проводим здесь не так много времени, — добавляет Чан. — Частенько перебираемся на квартиры. У нас их несколько рабочих; одну ты уже видел — она принадлежит Минхо. Но есть ещё и другие. Джисон впитывает. — А комнаты — это?.. Чан довольно улыбается, как будто только и ждал этого вопроса. На лице у него проступает странная гордость, и он удовлетворённо похлопывает Джисона по плечу. — Пора показать тебе мою любимую часть Гнезда. Хотя я, разумеется, люблю его целиком. Здесь у нас есть жилые помещения — и у тебя будет своё. Джисон поворачивается туда, куда смотрит Чан — у дальней стены, за цепочкой прилавков, у самого края выделяется ещё одна дверь, уже поменьше. Джисон вспоминает планировки подобных зданий и пытается придумать, что такое там может быть. А в голову, как назло, ничего не лезет. Прежде чем направиться в сторону жилых помещений, Джисон на секунду замирает. Вдыхает поглубже местной атмосферы и пытается понять, как она ему на вкус. Чуть влажный воздух, пропитанный привкусом старой ржавчины, затекает в лёгкие, подвешенные к потолку лампы время от времени принимаются тихонько гудеть. Гирлянды, коробки с играми, шахматы, стулья, кресла-мешки, притащенные прилавки — они словно на уличной барахолке усыпают пол, покрытый старой пылью и копотью; бетонный и крошащийся, что его никогда нельзя будет отчистить до конца. Плакаты на стенах пестрят яркими логотипами комиксовых супергероев. Ни тебе оружия, способного отправить на тот свет в мгновение ока — если не считать Феликса с его ножичками — ни цепей, ни заложников по углам. Только поныканное со всего города добро и аляповатость всех его сочетаний. Джисон понимает, наконец, почему место называют Гнездом. И ловит себя на желании пробраться в самое его сердце. — Чан, — произносит Джисон прежде, чем успевает сообразить. — Покажи мне мою комнату. Джисону страшно до жути. В первую очередь оттого, как сладко ложится на язык эта фраза. Гнездо впускает его в своё чрево. И Джисон готовится порасти перьями.