Отверженные

Во вторник Джисон играет в карты с Чанбином, а в среду – блюёт. Второе сотрясение не проходит даром. Итак, это Джисон: шкатулка для несчастий. Игольница для всяческих неурядиц. Перемятый, подбитый, местами синеющий. Метр семьдесят с кепкой – и каждый сантиметр насквозь состоит из неудачи. Итак, познакомьтесь: это Джисон. К двадцати годам он научился красть, выживать и наживать. Мелочное богатство. Синяки. Главным образом – неприятности. И в последнее время ему всё сильнее начинает казаться, что главная неприятность – это он сам. В среду он блюёт, а в четверг играет в карты с Чанбином. Снова. Чанбину, вероятно, это нравится; еще бы, а кому бы не понравилось? Обыгрывать сотрясённого (потрясённого) Джисона – раз плюнуть. Джисон едва в состоянии отличить червовую масть от треф. Не говоря уже о картах одного цвета. Помимо прочего, Джисон отдалённо напоминает куклу вуду – если его ещё пару раз подшить местами, можно начинать втыкать иглы, и кто-нибудь обязательно откинется. Но, скорее всего, первым на очереди будет сам Джисон. — Подлить тебе? — предлагает Чанбин. Джисон плещет яблочным сидром в стакане, потому что ничего крепче ему нынче нельзя – Сынмин запретил. Строго говоря, Сынмин запретил и сидр; но если Джисон совсем ничего не будет пить, скоро свихнётся. Он свихнётся в любом случае, но хотелось бы сделать процесс несколько менее болезненным. Виски́ насквозную пропороты каким-то металлическим шестом, наколовшим мозг, как на шпажку, но проблема в том, что на самом деле никакого шеста нет. — Ну ты уж прояви к больному немного милосердия, — вздыхает Джисон, вновь оглядывая свои карты. — И так всухую меня уделываешь. Оставь хотя бы иллюзию шанса. Чанбин хмыкает – совершенно беззлобно, почти по-дружески. На нём низ от рабочей формы и белая рубашка, придавленная к широким плечам сверкающими лямками подтяжек. Три с небольшим часа назад он вернулся со смены, чтобы устроить с Джисоном очередную карточную баталию; и немного выпить, как полагается. Они удивительно быстро с ним сошлись, с этим Чанбином. Джисон, признаться, немного испугался его, когда увидел впервые – Чанбин приехал на старой кашляющей развалюхе (позже выяснилось – машина была служебной) и с полным обмундированием: табельное оружие, запасные шины в багажнике и взгляд такой тяжёлый, что им можно приложить кого-нибудь насмерть. Он даже не то, что выглядел, как полицейский: он держался, как полицейский, дышал, как полицейский, смотрел, как полицейский, и был полицейским больше, чем кем-либо ещё (включая человека). И если бы Джисон встретил его при иных обстоятельствах, сколько бы ни наблюдал и ни присматривался – не разглядел бы в нём пропащего преступника, и не поверил бы, скажи ему кто, что так оно и есть. От Чанбина пахло ссаным полицейским участком, которых Джисон повидал сотни, твёрдостью и готовностью ломать спины. А потом, на следующий день, они встретились в Гнезде: Джисон, уже предчувствующий лёгким гулом в затылке, как увлекательно его будет выворачивать в предстоящие сутки, и выходной Чанбин – старые потёртые джинсы и та же рабочая рубашка. Чанбин жевал никотиновую жвачку, шарясь в холодильнике. Джисон пытался не потерять верх с низом. Чанбин хмыкнул, заметив его, и предложил по пиву; и, возможно, сыграл напрочь переломанный инстинкт самосохранения, а может какое-то шестое чувство, заменявшее Джисону разум, или вообще дело было не в этом, а просто так сошлись звёзды – но Джисон без задней мысли согласился, Чанбин достал ему осветлённое, и полчаса спустя они рубились в баккару, правила которой Джисон изучал по ходу. А Чанбин неожиданно превратился из мрачного пугающего полицейского в кого-то вроде приятного соседа по лестничной клетке. Джисон почти мог представить его, одетого в семейники, смотрящим по телику футбольную премьер-лигу или что-то в этом роде. И с Чанбином оказалось неожиданно легко. И слава богу. — Милосердие? — смеётся Чанбин, делая глоток из стеклянного горла. — Это что за зверь? Джисон вздыхает, печально уткнувшись в карты: — Действительно. Куда вам, ментам, в такие высокие категории. Чанбин снова разражается смехом – гулким, глухим, похожим на стук по половой древесной коре. Чанбин – это поразительное сочетание дружелюбия и несгибаемости. Прямолинейности и беззлобности. Незлопамятности и хладнокровия. Джисон мог бы разобрать его по кирпичикам, по составляющим, на психотипы. Мог бы вскрыть его голову, как банку консервированного горошка. Мог бы забраться в черепушку, как жук-короед забирается в сочный ствол. Джисон мог бы. Но не хочет. Потому что Чанбин – правда – по-своему хороший. По крайней мере, он меньше всех среди них что-то строит из себя. По крайней мере – он никогда не стесняется, когда хочет помочь. И никогда не лукавит, когда собирается причинить вред. Так Джисон это видит. — А ты думаешь, это чисто ментовскáя привычка? — Я думаю, в тебе от мента больше, чем от бандита, — Джисон продавливает себе переносицу и прикрывает глаза. — А ещё я думаю, что сейчас блевану. Чанбин слегоньца пинает его мыском ботинка в голень и кивает в сторону двери в жилое. — Ну-ка пиздуй в туалет! Не хватало еще, чтобы ты стол изговнял. — Приятно знать, что мебель волнует тебя в первую очередь. — Мы с мебелью дольше вместе. Вот буду знать тебя столько же, сколько эту столешницу – там поговорим. Они не в обиде, в общем-то. Никто из них. Это такой тип взаимоотношений: Чанбин судит не по словам, а по делам, и пока Джисон не натворил ничего действительно опасного, Чанбин спустит ему любую глупую шутку. Тем более, что оба они не всерьёз. И Джисон, неудачливое создание, заваливается в туалет, в очередной раз выворачиваясь наизнанку над унитазом. По сравнению с предыдущим днём – уже полегче. Сынмин сразу предупредил, сказал: в этот раз придётся потерпеть. И Джисон терпит. Он хотел бы, правда, немного сочувствия, или там, ну, какого-то небезразличия, участия, возможно; но это не та сказка, где с покалеченным героем носятся, как с хрустальной вазой. И Джисон уже практически смирился, что его могут пропустить через шредер, и никто, в общем-то, не почешется, если остаётся вероятность, что Джисона получится потом склеить из лоскутов и пустить обратно в дело. У них тут у всех исключительной нежности близость. Джисон вываливается из туалета, утирая влажный после раковины рот запястьем. Его ещё слегка потряхивает, но это ничего, уже почти не считается. Чанбин сидит на прежнем месте, листая какой-то из притащенных Хёнджином журналов. Карты Джисона аккуратно лежат там, где были оставлены. — Даже не пытался подсмотреть? — За кого ты меня держишь? — уточняет Чанбин, не отрываясь от журнала и перелистывая страницу смоченным слюной пальцем. — Ужас какой-то, — искренне вздыхает Джисон. — Как ты такой честный вообще с Чаном работаешь? Чанбин, наконец, откладывает журнал, и опирается предплечьями на столешницу. — А я и не с Чаном работаю, а на Чана. Это другое. Ты ходить будешь? Джисон мельком заглядывает в карты. — Бля, просто забирай деньги и прекрати унижать меня так откровенно. Чанбин раздувается довольным смехом. От очередной партии Джисон отказывается – денег у него и так остаётся немного, несмотря на то, что Чан пообещал вскорости начать выдавать ему, по его же нежному выражению, "на карманные расходы". Электрические гирлянды, которыми общий зал обвешан, как дешевыми побрякушками, отчетливо гудят – прямо внутри Джисоновой головы, кажется. И сильно пари́т. От льда в стакане остаётся единственно только одно воспоминание. — Щас треснет, — вполголоса жалуется Джисон, сжимая виски́ и наблюдая, как Чанбин с удовольствием пересчитывает купюры. Они сидят здесь с самого утра: двое бездельников, один профнепригодный, покуда не сможет вновь толково соображать, другой надеющийся, что на него не навесят дополнительной работы в перерыве между другой работой и работой. Джисон даже не уверен, что знает, где остальные – про Феликса он слышал, что тот поехал по делам (что там у него за дела такие были без Хёнджина – оставалось загадкой), Минхо, кажется, проверял что-то из крышуемых Детьми точек, а Сынмин уходил в ночную в морг до самого полудня. О Хёнджине никто ничего не упоминал, а про Чана Джисон и не собирался спрашивать. Он успел хорошо выучить, что чем меньше задаёшь вопросов, тем целее потом твои кости. В последнее время кости стали как никогда дороги Джисону – по возможности в их первоначальном, неповрежденном состоянии. — Завтра работаешь? — уточняет Джисон, отхлёбывая сидра. Чанбин бормочет себе под нос цифры. — Завтра да... А что? — Да я предложить хотел... И фраза тонет в густом-густом воздухе. В воздухе и в явлении – Чан придерживает дверь, а Сынмин просачивается в помещение, полупрозрачный, как нитка дыма. — ...вряд ли бы это что-то дало, — доносится до Джисона огрызок Сынминовой фразы. — Я могу установить примерное время и причину смерти, но точно не виновника. Слишком много переменных. Это того не стоит, нам и так есть, чем заняться. — Думаешь, это второстепенно? — уточняет Чан, затягиваясь сигаретой на ходу. Сынмин кивает. — Думаю. Просто поверь моему опыту. Лучше заняться тем, что действительно стоит внимания, — Сынмин, наконец, замечает картину за столом и притормаживает. — Джисон. Здравствуй. Как самочувствие? Сынмин выглядит свежее, чем можно было ожидать – несмотря на размазанную синеву под глазами и сухие губы. Врачебный халат перекинут через предплечье – он, видимо, в нём и вышел с работы. Торопился, похоже. А волосы, как всегда, в возмутительном порядке... Джисон салютует ладонью в качестве приветствия. — Дерьмово, — признается он. Сынмин кивает. — Это ожидаемо. — Можешь что-то сделать? — Посочувствовать. Вот он – Сынмин. Исполнительный, надёжный, и совершенно равнодушный чужому страданию. Это вполне понятно – оно ему просто чуждо. Вот он, Сынмин: человек-инструмент, понабравшийся от скальпелей и трупов больше, чем от живых людей. Плохо ли это? Что ж, зависит от обстоятельств. — Неплохо выглядишь, Джисон, — здоровается с ним Чан, и Джисон чуть криво улыбается. — Тебе уже лучше? — По сравнению с чем. Помнится, до Детей я вообще не влипал в драки. К вашему сведению: за последний месяц я получил больше ушибов, чем за предыдущие три года. — Случается, — Чан хохочет, совершенно игнорируя оттенок укора в Джисоновом голосе, и хлопает Сынмина по плечу. — Может, дашь ему что-то от головы? — Пилу если только, — не моргает Сынмин, и мгновением позже едва заметно поджимает уголок рта. — Я уже дал всё, что можно, и немного из того, что нельзя. Вообще, если позволить парню пару дней прожить без сотрясений, это сильно упростит нам всем работу. Ну это так – досужая болтовня никому не нужного врача. Джисон уже заметил это за последние несколько дней: когда Сынмин устаёт, он ворчит. И чем меньше он спит, тем ворчливее становится. Между делом это можно и упустить, учитывая, как сильна склонность Сынмина к прямолинейному сарказму, в котором не разберёшь, издёвка это, или Сынмин говорит всерьёз; но Джисон предпочитает быть в курсе. Если кто-то из них загнан работой в хвост и в гриву – такое никогда не бывает к добру. Даже если дело касается Сынмина, у которого, помимо Детей, ещё и основная работа в морге. Чанбин, не вставая со стула, протягивает тому полупустую бутылку пива. Сынмин принимает и молча смазывает горло. — Как в отделении? — Не спрашивай, — морщится он и утирает нос ладонью. — Тёплое... Кто-то решил проверить статистику висяков за последние полгода. В понедельник вам вставят по самые гланды. — Не очень вовремя? — догадывается Джисон. Сынмин отмахивается, делает ещё глоток и возвращает бутылку Чанбину. — Нормально. Нашему счастью ещё и недели нет – я имею в виду дело Ники, – так что там ничего не грозит. Но кому-то светят сверхурочные. И если этим кем-то за компанию окажусь я – я умываю руки. Слышишь, Чан? Чан стоит чуть в стороне, пальцами набивая текст по экрану. Чуть нахмуренные брови ломают лицо напряжённостью. Он отправляет сообщение и блокирует телефон. — Слышу. Сообразим что-нибудь, в ближайшее время ты нам больше нужен здесь. Подготовишь отчёт по вашему с Чанбином последнему делу? Сынмин запрокидывает голову и демонстративно стонет. — Так давай, может, я? — предлагает Чанбин. Сынмин прищёлкивает зубами – не на него, а так, в воздух. — Да там нужны выводы по причинам смерти и результаты анализов. Забей, я разберусь. Спасибо. Джисону ещё ни разу не доводилось видеть, как работают Сынмин и Чанбин. На первый взгляд они показались ему странноватой парочкой, как для работы: Сынмин, по меркам отдела, считался ещё юнцом, а Чанбину медленно катило к тридцати. Да и в характерах их особенного сходства не наблюдалось: там, где Сынмин предпочитал осторожный подход, Чанбин оставался напорист, и ему, не чуравшемуся некоторого панибратства, наверняка бы должно было быть неудобно с Сынмином, нередко скупым на всяческую эмоциональную близость. А всё ж-таки что-то в их взаимоотношениях оказывается теперь на удивление гармоничным. И тут Джисон, не противясь, принимает безусловную Сынминову правоту: двойка должна не только и не столько сходиться, сколько дополнять. Интересно, неужели Чан действительно рассчитывает, что у них с Минхо – выйдет?.. — Я пойду покемарю часик, — Сынмин продавливает глазные яблоки пальцами, подлезая под оправу, и Джисон замечает, сколь отчётливым росчерком пролегает тень от синяков. — У меня завтра ещё одна ночная, так что если кто-то захочет зайти и праздно поболтать – lasciate ogne speranza, voi ch’entrate. Джисон, — Джисон поднимает пёсий доверчивый взгляд. — Если будет совсем плохо – можешь помолиться. Ты веришь в Бога? Что ж, мои соболезнования. Но если что – у нас тут в паре кварталов часовенка. Всё, меня нет, меня не трогать, если не хотите стать моим новым клиентом в несколько ином статусе! И он скрывается за дверью в жилое, драматично махнув рукой для эффекта, сохраняя при этом привычное безразличие в голосе. Чанбин хлюпает остатками пива. — А чего это он выдал? Ну это... лашате... что-то про лошадей? — «Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate», — повторяет Джисон, задумчиво постукивая пальцами по щеке. — Это из «Божественной комедии». Оставь надежду, всяк сюда входящий. — Ого. А ты-то откуда знаешь? Джисон ведёт плечом и морщится: — Да... был там один, пару лет назад. Всего Данте мне прочитал за три часа. Худшее свидание в моей жизни. Ни за что бы не стал это терпеть, если бы не фирменные Ролексы и запонки от Картье. Правда, сбыть пришлось за полцены, на сером рынке – но зато квартиру оплатил на три месяца вперёд, и ещё на еду хорошо осталось. — А между прочим очень зря! — звонкий, похожий на пение лезвия голос рассекает воздух в помещении, и Минхо, возникший из входной двери, как из иного измерения, на ходу стягивает с ладоней чёрные кожаные перчатки. — Данте в оригинале – это большая редкость, я бы на твоём месте такими знакомствами не разбрасывался. On finit de faire penser quand on finit de faire lire — люди перестают мыслить, когда перестают читать. Джисон вопросительно приподнимает бровь, впечатлённый не столько неожиданным появлением Минхо, сколько его неожиданным радушием. И действительно: бледное керамическое лицо – глазурованная маска иллюзорной мягкости – светится чуть большим румянцем, чем обычно, и даже в глазах-осколках мелькают, едва заметные, какие-то странные отблески. — Я думал, ты больше по французскому? Жёноманж пасижу? — Это ничего не значит, к твоему сведению, — колется острой улыбкой Минхо. — И то, что я не читаю по-итальянски, не значит, что я не уважаю тех, кто умеет. И тебе советовал бы того же. Чан? Чан делает к нему шаг, и они жмут руки. — Ты быстро. Всё в порядке? — Даже лучше, чем можно было ожидать. Но я бы не расслаблялся раньше времени – это-то и подозрительно. Ты сейчас занят? — Только что привёз Сынмина из морга, — а Джисон прыскает от двусмысленности этой фразы, но никто не обращает внимания. — Он пошёл отдохнуть, до вечера я свободен. Что-то срочное? Минхо неоднозначно покачивает головой и косится на циферблат наручных часов. — Относительно. Нам назначали... небольшую встречу. — Небольшую встречу? — и голос у Чана становится напряжённее. — Джэбом из Северовосточных. Он утверждает, что, хоть группе и снесли голову, многие не согласны со сменой власти. — Веришь ему? — Не особенно, если честно. Но хорошо бы прощупать почву. Джэбом просит о небольшой аудиенции: он и несколько его ребят, те, кто против нынешнего руководства. Я подумал, было бы неплохо поговорить и понять, насколько его слова близки к правде. Не смею надеяться, что он честен, но если есть хоть какой-то шанс раздробить Тройственный союз изнутри, будет большим упущением проигнорировать его. Чан дотягивает сигарету до конца и давит окурок в стеклянной пепельнице, стоящей на одном из столов. Дым, выскальзывающий из его ноздрей, делает его похожим на дракона. Джисон наблюдает за ним и Минхо, как дети наблюдают за родителями, обсуждающими важные взрослые вопросы: с осторожностью, опасливостью и толикой благоговения. — Когда? — Вообще-то, — Минхо прокручивается на пятках и прошагивает к холодильнику. — Это и есть главный вопрос на данный момент. Джэбом попросил договориться. Он пошлёт кого-то из своих в «Дивус» сегодня к трём, чтобы назначить дату. Ты пойдёшь? Чан скрещивает руки на груди, весь насквозь состоящий из физически осязаемого напряжения: и плечи его похожи на тугие древесные корни, а шея – на ствол, и что-то тяжёлое, массивное распускается жутким цветком под отвердевшей корой черепушки. — Честно говоря, меня сейчас больше волнуют Волки. Они ещё не дали ответ. Если встанут на сторону Тройственного – мы окажемся в клещах. Минхо достаёт из холодильника пакет молока и отпивает прямо с него, едва открутив крышку: — Даже если они откажутся и объединятся с нами, мы всё ещё можем оказаться в клещах, — замечает он, утирая рот рукавом светлой рубашки. — Еретики на сто процентов со Стоглавым зевом. Если получится посеять смуту у Северовосточных – это сильно сыграет нам на руку. — А что по Портовым? — вклинивается Чанбин. Минхо морщится и мотает головой, делая новый глоток. — Их сильно прижали. В ближайшее время они будут держаться тихо – что, вообще-то, и без того впечатляет, учитывая, что к Тройственному они так и не примкнули. Так вот, Чан – не лучше ли начать двигать то, на чём стоит вся конструкция? Чан сцепляет руки в замок на шее и тяжело вздыхает. Джисон примечает, как напрягается вена возле его горла. Телефон оттягивает карман джинсов. — Я сейчас общаюсь с Каем из Волков, — с сомнением отвечает он. — Нам действительно нужно с ними договориться. — Что мешает договориться с обоими? Чан хмыкает, словно Минхо упускает самую очевидную вещь на свете. — То, что Волки могут заподозрить нас в сговоре с Тройственным. В лучшем случае всё рухнет, в худшем – они сами пойдут к новой верхушке Северовосточных, обсуждать перемирие. Оно нам надо? — Просто скажи им всё, как есть, — Минхо разводит руками – и тут же примирительно поджимает губы. — Ты прав. Нужно быть осторожнее. Чан молчит ещё какое-то время. Вертит пепельницу-стекляшку. Играет желваками. Думает-думает-думает. И обращает к Минхо взгляд, каким обычно смотрят на безумных дарителей надежды. — Сделаем так, — наконец решает он. — Ты пойдёшь в «Дивус», обсудишь условия. Наши требования: никакой огласки. Ни предстоящей встречи, ни чего-либо другого. Я пока не пойду, посмотрим, какая сегодня будет риторика. Если вдруг какие-то сомнения – рвёшь все связи. И ещё одно: бери с собой Джисона. Джисон едва не падает со стула, и Минхо, похоже, удивляется не меньше. Он оборачивается, царапается о Джисона проволочным взглядом, рассекает до самой кости. И Джисон непроизвольно втягивает голову в плечи, хотя, в общем-то, ничего дурного не совершал. — Его-то зачем? — возмущается Минхо. Джисон с ним внутренне солидарен, но пока выбирает молчать (опыт показывает, что эта стратегия несёт в последнее время больше пользы, чем вреда). — Пора уже, Хо, — хмыкает Чан. — Время идёт. Ты забыл, кем мы его взяли? Переговорщиком. Какой от него прок, если мы держим его в четырёх стенах и не даём ни с кем разговаривать? — Я смешно шучу, — вполголоса вставляет Джисон. Минхо стреляет в него коротким взглядом. — Тебе кажется. Чан, это безумие. Он только вчера не мог пальцем по собственному носу попасть. Нахрен он мне там нужен? — Он не тебе там нужен, он нужен себе. И всем нам. Пусть получает опыт – не сразу же мы его со взрослыми пустим играть, — Чан косится на Джисона, и в его взгляде мнится чуть больше доброжелательности. — И вообще, разве тебя в универе не научили, что чтобы дети не боялись... — Прекрати!.. наконец... О господи! — Минхо возводит очи горе и отставляет молоко обратно в холодильник. — Ладно. Здорово. Потрясающе. Я возьму его – но если он проблюётся там на человека Джэбома, я за это дерьмо ответственности не несу. Чан подходит, чтобы похлопать Джисона по спине. Его тёплая ладонь ложится мягко, но кажется, что где-то глубоко внутри сердце – кровяной мешок с осколками пульса – охладевше приклеивается к рёбрам. — Он справится. Верно, Джисон? Джисон скулит, уткнувшись лбом в сложенные на столе предплечья. — Ну почему всегда я?..

***

Неужели – нет, правда! – Чан надеется, что однажды из них с Минхо выйдет ладная двойка? Неужели всерьёз рассчитывает, что когда-то у них получится работать в команде? Причём не просто в команде – а в слаженной паре, как Феликс работает с Хёнджином или Сынмин – с Чанбином? Неужели Чан настолько уверился в своём безумном плане, что заставил подписаться на это Минхо? А впрочем, думает Джисон, приклеившись виском к автомобильному стеклу, возможно, Минхо и не подписывался. Возможно, он просто не стал спорить – так уставшие отроки соглашаются со своими чересчур напористыми родителями, которым не могут возражать, с единственной только целью переждать минуту их исполненной убеждённости. — Ты знаешь, что это за человек? — спрашивает Джисон между делом. Солнце лижет ему щёку и греет капилляры. Тёплая кровь разгоняется дальше по телу. Минхо клацает поворотником. — Пока нет, но Джэбом сказал, что отправит кого-нибудь из тех, с кем мы знакомы. Помнишь, кто такой Джэбом? О, и снова эти мимолётные преподавательские нотки в его тоне, которыми самое милое дело выцарапывать глазные яблоки из глазниц! Джисона вечно морозно передёргивает, стоит ему услышать, что Минхо вновь принимается проверять его теоретическую подготовку. — Из Северовосточных, он был в третьей линии от лидера их группы; а учитывая, что у Северовосточных больше полусотни человек, это очень даже неплохо. Я читал – в его прямом подчинении было человек двадцать или тридцать. — После раскола, возможно, они остались при нём, — кивает Минхо. — Если раскол вообще был. В любом случае, нужно поглядеть, что нам сейчас скажут. Джисон колупает подлокотник, опасаясь брякнуть что-нибудь, что выведет Минхо из себя; непривычное благодушие пугает даже сильнее характерной для Минхо подозрительности. — И какой план? — Я говорю, а ты не высовываешься, — ожидаемо отвечает Минхо; затем косится на Джисона и хмыкает чему-то в собственных мыслях. — Справишься? Джисон супится: — Да справлюсь я... — Очень на это надеюсь. Потому что на сегодня это не единственная твоя задача. Что-то странно проходится по коже изнутри, словно иголки, и словно иголки впиваются в пальцы. Джисон распрямляется. — В смысле? — В коромысле. Болтать особо я тебе не разрешаю, но это не значит, что ты будешь пинать балду. Ты же у нас доморощенный профайлер? Ну вот и работай по назначению: наблюдай, соображай. Смотри, если он врёт где-нибудь или лукавит. Нет ли каких-то несостыковок в рассказе. Всё в этом духе. Потом доложишься. — Я тебе что – доктор Лайтман? — закатывает глаза Джисон. — В меня не встроен детектор лжи. Я вор, а не детектив. — Да хоть Божья матерь, — Минхо сбавляет скорость, выруливая ближе к тротуару; первые этажи домов-коробок испещрены всевозможными заведениями, и Минхо задумчиво щурится, размышляя, где бы припарковаться. — Ты меня понял? Понял. Вот и отлично. А теперь – выметайся из машины. У нас десять минут до встречи. Ты будешь кофе?

***

«Дивус лаб.» – кофейня размером с напёрсток, такая крошечная, что легко при желании влезет в нагрудный карман, и так плотно набитая всем – посетителями, столами, оборудованием, – что едва не рвётся по швам. Кондиционер здесь работает на износ, кашляя, трясясь, надрываясь; бледной глянцевой плиткой обклеены стены, и под потолком болтается неоновая вывеска (для атмосферы), а всяческая растительность рассыпана в горшках и кувшинах по старому деревянному паркету. Свет пыльцой сдувает прямиком со стеклянных светильников, под потолком (оштукатуренным, но пятнистым от давней влаги) болтаются лампы-висельники: в металлических абажурах, с массивными лампочками, гудящие глазастые чудища. Минхо только успевает открыть дверь, а Джисона уже сшибает с ног, будто ударом молота, запах кофемолки и приторной выпечки. — Концептуальненько, — с толикой восхищения отмечает Джисон. Минхо напоминает: — Ты уже можешь потихоньку замолкать. Они заходят внутрь – двое молодых людей, пугающий и испуганный. Джисон держится плеча Минхо, пристроившись чуть позади; это рефлекторное, Джисон привык мелькать хвостом, а спокойная выдержка Минхо более чем располагает к тому, чтобы ныкаться за его спиной. Кофейня дышит зверем. Здесь пахнет кофейным зерном, десертами, расслабленной апатичностью. Джисон пытается вычленить среди всего букета нотки крови – и не находит. — Садись за стол, — Минхо кивком головы указывает на свободное место в углу. — Капучино, латте? — Латте! — с готовностью откликается Джисон. — Возьмёшь мне десертик? Минхо ломается в шее, оглядываясь на него с таким выражением, что кто-нибудь другой упал бы здесь замертво, даже не успев дёрнуться. Но Джисон привыкший (к несчастью), и вместо ожидаемой смерти только улыбается дураком и добавляет: — Чизкейк. Буду благодарен. И хорошо всё-таки, что Минхо пока не научился стрелять взглядом так же, как из пистолета. Джисон оккупирует указанное место, размазав по сидению стула крошки. Над ним гудит прямоугольник кондиционера – словно крохотный гроб. Туда мог бы поместиться ребёнок лет четырёх. Или большой щенок. Или котята – сразу весь помёт разом. А помещается только вязанка проводов и какая-то электроника. К счастью – тоже едва живая. Минхо присоединяется несколькими минутами спустя, ловко удерживая в одной руке два картонных стаканчика с крышками, а в другой – блюдце с восхитительным сколом. — Тебе после сидра плохо не станет? — он приподнимает бровь. Джисон с нежностью рассекает сливочную плоть чизкейка. — Так уже усвоилось всё. И вообще – хуже мне уже точно не будет. Должно же быть что-то хорошее в моей жизни? Сахар растворяется в кофе, как кровь в воде – и напиток Минхо теряет прежнюю горечь, а сам Минхо – нет. Джисон уплетает чизкейк, игнорируя всё прочее. Кофемолка дробит зерно, хотя могла бы – кости. — И что – у тебя прямо-таки ничего хорошего в жизни? — колко уточняет Минхо. Джисон вертит в руках чайную ложку, не теряя улыбки. — Ну дай подумать: меня избили в проулке, организованная преступность шантажом вынудила меня присоединиться, прикрываясь законом улиц, меня насильно переселили к чёрту на рога и теперь готовят к тому, чтобы я вёл переговоры с такими же ненормальными убийцами, только с другой стороны площадки – и всё это такими гуманными методами, что скоро меня придётся сшивать из кусков. Я ничего не забыл? Да, знаешь, как-то раньше мне моя жизнь нравилась больше. Минхо хмыкает, отхлёбывая кофе: — Строго говоря, ты сам виноват. Тебя не во что было втягивать – ты и так преступник, только до этого у тебя не было группы. И, во всяком случае, мы не натравливали на тебя тех придурков из бара, так что технически ты действительно должен нам по закону. — Кровавый долг, я помню, не нуди, — отмахивается Джисон, морщась. — Но давай ты не будешь прикидываться, будто вы всё делаете по справедливости. У меня не будет выхода в прежнюю жизнь, даже когда я расплачусь. — Бедный. Поплачь, — язвит Минхо; Джисон пилит его мрачным взглядом, зажав между зубов ложку, но не обижается. — А ты думал, что улицы будут о тебе заботиться? — Только давай ты не будешь рассказывать мне про улицы – я там вырос, я знаю, как они работают. Но вы – не улицы. И к вам я не рвался. — К нам, — поправляют его. — Что поделать. Жизнь несправедлива. Можешь кому-нибудь пожаловаться, только скорее всего всем будет плевать. Джисон закатывает глаза, десерт вяжет ему пасть, как дворовой псине, и он слизывает крем с зубов. — Мне жаль, что с тобой так вышло. Минхо на секунду замирает. Сначала растерянно. Затем – насторожено. Когда оживает – воздух, выпущенный из его лёгких, походит на сухой лёд, каким можно отхватить ожог, и голос походит на лезвие, а всё прежнее радушие – хрупкое, витражное, неустойчивое – исчезает. — Как так? — Не знаю, — пожимает плечами Джисон. — Болезненно, вероятно? Тебе судить. Я-то понятия не имею, что там у тебя произошло. — Что ты имеешь в виду? — Минхо щурится, и Джисон старается не замечать его взгляда, и как что-то невидимо вгрызается в глотку; с каждым разом выходит всё лучше, и рано или поздно Джисон наверняка заработает иммунитет. — То, как ты попал к Чану. Или просто в преступность – если есть какая-то разница. В тебе очень много сожаления, когда ты говоришь об этом искренне. А когда пытаешься скрыть – слишком много показательной бессердечности. Не очень правдоподобно выходит, кстати, но большинство, наверное, покупается. В любом случае – выглядит так, будто ты бы очень не хотел, если бы у тебя был шанс начать всё заново, снова в это лезть. Я не прав? Минхо молчит. Он, керамический, с сердцем из мрамора и глазами из укреплённого стекла, больше походит на фигурку. Статуэтку, пылящуюся на полке сервизного шкафа. Кто-то отломил от неё кусочек, неловко попытался приклеить обратно, только сильнее всё испортил и спрятал подальше – чтобы дефектов не было видно. — Я никогда не говорил об этом, — холодно отвечает он вместо того – ну надо же! – чтобы переломить Джисону шею. Какой успех. С таким прогрессом в отношениях они не сегодня, так завтра пойдут заводить совместного ребёнка. — Ты не говорил об этом прямо, — поправляет Джисон. — Но ты говоришь об этом постоянно. То как ты рассуждаешь, что ты ценишь, о чём заботишься. И чего опасаешься. Люди редко говорят словами – их нужно слушать в мимике и интонациях. Одну и ту же фразу можно произнести так, что тебя полюбят или возненавидят. Одной и той же фразой можно признаться в чувствах или презрении. Ты весь насквозь состоишь из сожаления, Минхо – подумать только, ты даже не дал мне убить! И почему? Разве не было бы лучше, чтобы я поглубже вляпался во всё это? Даже Хёнджин больше расстроился не тому, что Ники пришлось порешить, а тому, что это сделал не я – он считает, вероятно, что рано или поздно это должно произойти, и лучше бы отодрать пластырь сразу. Я с ним не согласен, кстати. Но что важнее: с ним не согласен ты. — Ты ничего обо мне не знаешь, — устало выдыхает Минхо. Удивительно, что он не пытается прикончить Джисона прямо на месте. — Это ты о себе ничего не знаешь, — откровенничает тот. — Ты язвишь, будто тебе наплевать, будто не жаль меня и ситуацию, в которой я оказался. Но когда дело дошло до дела – ты не дал мне убить. Минхо прищёлкивает зубами: — Ты бы не смог. Он бы прирезал тебя прежде, чем ты бы решился. Что – хочешь, чтобы я смотрел, как тебе кровь с горла пускают? — А тебе приходилось смотреть? — Не лезь в это, Джисон, — предупреждает Минхо; почти беззлобно, но – всерьёз. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Тот примирительно пожимает плечами. — Тут ты прав. Но меня волнует только, что ты за человек. А не как им стал. — И какая тебе разница? — Чан, если ты не забыл, ожидает, что мы станем двойкой. Как прикажешь нам работать вместе, если мы вечно грызёмся? Минхо откидывается на спинку стула. От кофе почти не пахнет. Ухмылка едва походит на насмешку, но больше – на сочувствие. Ядовитое, остролапое сочувствие, оставляющее на коже следы-порезы. Сукровицей расцветает сердце. — А вот это уже ложь. И не нужно быть... тобой... чтобы понять, что дело не в этом. — А в чём же? — хмыкает Джисон. — Не знаю. Вот тут как раз, чтобы понять – быть тобой не помешает. — Но ты не я. — Это верно. Поэтому не лги мне. Если не хочешь, чтобы в следующий раз я позволил тебя прирезать, — он хмыкает, пронзая насмешливым взглядом. — И если надеешься когда-то со мной сработаться. Молчание разрывается между ними водородной бомбой. Химическими ожогами вспыхивает кожа на ладонях, на лбу, под челюстью. Джисон не чувствует, будто где-то в своей речи просчитался – но и не чувствует, чтобы победил, и неизвестно, что хуже, а что лучше. Возможно, лучше было бы вообще не вести эту войну. Против кого – Минхо? И к чему это всё? Итак, отношения с Минхо больше походят на счастливую возможность наступить на мину-сюрприз. Итак, среди всех Детей самым широким арсеналом обладает именно он, Минхо – он может прострелить тебя насквозь, может разорвать на куски, может вцепиться тебе в шею и не отпускать, пока не задохнёшься насмерть, может оторвать тебе конечность, чтобы ты обезумел от боли, может медленно тебя раздирать, может схлопнуть одним махом или приколотить к полу. Он, предпочитающий всей оружейной пару личных пистолетов и собственную напористость. Правая рука, опасная тем, что именно её палец лежит на крючке. Итак, что Джисону делать с этим? — Я вас, кажется, отвлекаю, — учтивый голос вспарывает висок. — Прошу прощения. Семейная ссора? У Минхо едва заметно дёргается уголок губ, прежде чем он оборачивается, а у Джисона от неожиданности дёргается сердце. И следом желудок – видимо, чтобы не расслаблялся. — А что, мы сильно похожи на родственников? Привет, Югём. И у Джисона, наконец, получается его рассмотреть. Югём напоминает оливковое дерево – статью, жилистостью, странным гибким изяществом. Молодой лицом и кожей, старый, как хитрый ворон, взглядом – в выражении его, расслабленно-приветливом, почти блаженном, так мало угрозы и так много спокойствия, что невольно становится не по себе. Так дурманит от конопляного дыма в воздухе – будто и хорошо тебе, и безумно. Югём походит на щенка-переростка: в нём росту за метр восемьдесят, и что-то нескладное, непропорциональное будто бы сквозит в фигуре. Патлатая голова и родинка на щеке, чуть ниже глаза, делают его совсем похожим на подростка; а в расслабленных и чётких движениях пробивается далеко не детская муштра. — Скорее на престарелую ворчливую пару. Вот разве что кто-то ровно такой и смог бы терпеть твой дерьмовый характер. Ты, парень, годишься Минхо в младшие братья, если прикинуть. Давно Чан решил сделать Детей семейным бизнесом? Они с Минхо жмут друг другу руки – как старые знакомые; не враги, но и не товарищи. Приятели разве что, такие, которые не будут иметь друг к другу претензий, если кто-то один решит другого зарезать, и не станут держать зла, если не удастся. Минхо указывает Югёму на стул, приглашая; не отодвигает – выходит, сегодня без формальностей. — Сразу, как тебя увидел, — со причудливой колкой приветливостью отвечает Минхо. — Так и сказал – нам, мол, надо этих двоих. Ради вас всё и затевалось. Как брат? — Жив, к несчастью, — улыбается Югём и тут же покачивает головой. — Ладно, это я дурака валяю. В порядке, насколько я в курсе. Он уехал. — Давно? — Пару месяцев назад. Как тут всё началось, так и дал по педалям. И слава богу, я его лет десять жизни не видел, и ещё столько же с радостью не увижу. Хочешь поболтать о моих милых родственничках? Широкий в плечах, узковатый в талии, как девчонка – и с нелепой манерностью во взгляде. Югём глазами Джисона походит на броскую побрякушку из числа тех, что вязанками продаются в ларьках подземных переходов. Он, намеренно беспечный, легкомысленный и пышущий вышколенной безответственностью, сквозящей в его движениях, когда он играется зубочисткой или грызёт болтающийся на цепочке крестик, туманит голову своей инфантильностью. Из-за неё что-то торчит. Пока непонятно – что. — Светская беседа, знаешь ли, как там это сейчас называют... — Минхо хмыкает. — Смол-ток. — Формальная вежливость? — понимающе и с иронией тянет Югём. Минхо соглашается с ним кивком – полностью разделяет чувства. — Брось, — Югём отмахивается и пользуется моментом, чтобы отхлебнуть у Минхо со стаканчика. — Ну так что, представишь своего братца? Минхо приходится с неохотой вспомнить, что он не один. — Это Джисон, — и Джисон салютует, не рискуя пока открывать рта. — Мы не родственники. Он присоединился к Детям недавно. — Ничего себе! — воодушевлённый Югём откидывается на спинку стула; скрещивает на груди руки, улыбаясь с прищуром, и крестик выпадает изо рта. — В яслях пополнение, а я не в курсе? — Не помню, чтобы Чан планировал тебе отчитываться, — качает головой Минхо. Югём косится на него почти с нежностью, но осторожно. — Слухами земля полнится. К тому же, не думаю, что такое событие прошло бы незамеченным так легко: Крис наконец решился взять новенького. Похвальная храбрость. Почти впечатляющая, учитывая историю. Минхо пододвигает к нему полупустой стаканчик. — А ты, видимо, решил, что если мы не болтаем о родственниках, то поболтаем о дворовых сплетнях? Джисон, захлопни пасть, пока можешь. Джисон, едва навострившийся и самую малость надувшийся от распухшего внутри него вопроса, успевает прикрыть рот и распластаться обратно по своему месту. Югём хохочет. — Вот это послушание, — восторгается он. — Джисон, ты боишься его или доверяешь? — Хочет жить, — поясняет Минхо. — И то и другое, — почти не лукавит Джисон, супясь. «И третье», – остаётся неозвученным. Югём между делом тянет остатки кофе из стакана, а Минхо наблюдает (за ними обоими), закинув ногу на ногу. От его мимолётного кинжального взгляда Джисону становится не по себе, но – лишь слегка. Он зарывается в свой чизкейк и принимается дочиста облизывать ложку после каждого маленького кусочка. — Может, к делу? — предлагает Минхо. Югём очевидно преисполняется и зачёсывает пятернёй вьющиеся патлы. — С удовольствием. Я так понимаю, Криса не будет? — У него хватает работы помимо мелких третьестепенных встреч. — И поэтому он отправляет на мелкие третьестепенные встречи свою правую руку? — беззлобно, но метко. Джисон пытается наблюдать за Югёмовой мимикой – неторопливой и мягкой, – а чужое лицо то и дело тает перед глазами. — Не нарывайся, — предупреждает Минхо так, как утомлённые родители предупреждают чересчур активных отпрысков. Югём расплывается в очередной улыбке. — Мои извинения. Итак, дело, — он достаёт телефон и сверяется с текстом на экране. — Собственно, рассказывать мне особо нечего. Вам письмо счастья от Джэбома. У нас на севере всё не так спокойно, как хотела бы нынешняя верхушка. Джэ не в восторге от их решений, и он уверен, что кое-кто из наших тоже. Он готов попробовать устроить раскол изнутри, но делать это без поддержки со стороны будет самоубийством. И, как можно догадаться, — он улыбается и кивает Джисону так, словно тот должен быть главным по догадкам. — Это то место, где вступаете вы. Потенциально. Во всяком случае, Джэ готов рассмотреть вариант, при котором это будете вы. Он считает, нам всем это выгодно – Детям нужно расшатать Союз, а мы не станем устраивать мятеж, не имея запасного плана. Из салфетницы оказывается вытащена салфетка – тонкий бумажный огрызок. Аккуратные Югёмовы пальцы, далёкие, впрочем, от музыкальных, принимаются гнуть её от края к краю. — О, так Джэбом хочет отвести нам роль паршивой овцы? — тянет Минхо. — Чтобы в случае чего скинуть всю вину на нас? Югём царапается по нему взглядом, полным искренней сердечной обиды и практически детской досады. — Я этого не говорил. И вообще не говорил ничего, кроме того, что было озвучено. Не муди, будь человеком – не обязательно за нас додумывать. Конечно, Джэ не вас от Союза спасать собрался, у нас у всех, знаешь ли, есть свои задницы, которые нужно прикрывать. Но всё, что он хочет обсудить – он хочет обсудить лично. Как раз чтобы, знаешь, не возникло некоторых недопониманий на уровне испорченного телефона. Удивительно, как ему удаётся это совмещать: междудельное ребячество, сквозящее в надутых щеках, забавных выражениях лиц, легкомысленных интонациях, подростковых подколках – и ту физически ощутимую серьезность, которой он наполняется и наполняет здесь и там каждую свою фразу. Джисон уверен, что примись кто-то другой с такой же беспечностью складывать птичку из салфетки прямо на рабочей встрече, и Минхо развернулся бы тут же, прямо на месте. Развернулся бы – в самом бескровном варианте из возможных. — Он придёт лично? — Минхо, впрочем, недовольно складывает руки на груди. Югём жмёт плечами. — Мне не отчитывались. Я даже не правая рука – так, мальчик на побегушках. И пока Минхо щурится, силясь разобрать, в чём подвох, Джисон не удерживается от комментария: — И поэтому мальчика на побегушках отправляют договариваться о встрече, от которой зависит потенциальный бунт на корабле? Он не смотрит на Минхо – опасается, что тот пристрелит молча, одним взглядом; а Югём отрывается от своей салфетки, у которой странно заминается крыло, глядит на Джисона, глядит и – принимается хохотать. — Ты молодец, новенький из Детей, соображаешь. Но лучше держись своего брата-акробата – кто-нибудь другой на моём месте мог бы прописать тебе в морду. Что-то подсказывает: это правда. — В общественном месте? — Джисон делает попытку. — Джисон, — тяжело выдыхает Минхо; Югём снова смеётся, будто наблюдая за забавнейшим зрелищем. — Дай угадаю: он велел тебе молчать? Он обожает всё контролировать. — Вы хорошо знакомы, — пробивается осторожное наблюдение. Югём охотливо кивает. — В своё время Крис чуть было не переманил меня к Детям. — Но ты не пошёл, — отмечает Минхо. Югём жмёт плечами. — Насмотрелся на Феликса. Без обид – мне и в Северовосточных было неплохо, особенно в те дни. Рано или поздно любая история теряет лица. Не обязательно все и не обязательно важные, но какие-то – теряет неизменно. Это забавно и почти дико – история возникает из лиц, а запечатляется в событиях. Джисон глядит на Югёма и вспоминает подшивки со справками за последние несколько лет, которым посвятил предыдущий десяток-другой вечеров. Наверняка многое из того, что расплылось чернилами по бумаге, Югём видел лично; а Джисон даже не знал его имени до сегодняшнего дня. — Так что насчёт встречи? — напоминает Минхо – ещё одна нить исторического гобелена. — Какие условия? Вокруг салфетки начинается оживление, и бумажная птица лишается хвоста. — О! Тут всё просто – нам нужно присутствие Криса и неразглашение. Джэ готов встретиться в удобное вам время на следующей неделе, в здании заброшенного пивзавода. Четверо с вашей стороны, четверо с нашей, никакого оружия. Другие группы знать ни о чём не должны – сам понимаешь. Крис может брать, кого захочет – хоть Феликса, хоть этого вашего шизанутого патологоанатома. Главное, чтобы все были чисты. Наблюдать за Югёмом, конечно, интересно – он обманчиво прост и столь же неуловимо скользок. Наблюдать за Югёмом полезно – просачиваться между небрежных улыбок и ребяческих взглядов. Наблюдать за Югёмом необходимо. Конечно, наблюдать за Югёмом необходимо. Но наблюдать за Югёмом – совершенно невозможно, когда выбор стоит между ним и Минхо. А Минхо похож на бессердечное милосердие. Похож на жизнь, данную в долг. И от его взгляда – невозмутимого, но пристального, острого до венозной крови и неизбежного – вряд ли выйдет укрыться. Джисон рад, что не ему Минхо распарывает запястья этим взглядом. И молчит. Думает? — Он судмедэксперт. — произносит, наконец, Минхо. — Не патологоанатом. Югём хмыкает: — То есть с шизанутым ты не споришь? Непоколебимость – мрамор. — Не думаю, что среди нас найдётся хоть кто-то здоровый. Вот таков итог. Минхо не спорит ни с чем; видимо, не хочет в отсутствии Чана принимать излишних решений. Югём счастливо дохлёбывает кофе и, смяв бумажную птицу в кулаке, отправляет её размокать на дно стакана. Договариваются о формальностях: Минхо сообщит время по смс не позже следующего вечера, Югём утвердит детали не позже субботы. Никому на стороне – ни слова. Жмут руки. Джисона игнорируют, но как-то по-противному: не как призрака, которым он прилежно учится быть, но как ребёнка, не доросшего ещё до взрослой песочницы. — Ты ведь соврал? — любопытствует Джисон, когда дверь кофейни за Югёмом закрывается. — Насчёт оружия. Вы ведь возьмёте что-то? Минхо задумчиво хмыкает, многозначно молчит. Не смотрит на Джисона – и вместе со взглядом ускользают ответы. Минхо едва заметно покачивает головой. — И нет, и да. Никаких нарушений сделки, — он поворачивает, наконец, лицо к Джисону, и вся таинственность моментально исчезает из выражения. — И вообще, что значит «вы»? Кто тебе сказал, что ты останешься сидеть в башне, Рапунцель? И Джисон благоразумно не комментирует, что его любимая диснеевская принцесса, вообще-то, Русалочка.

***

От кружки с перебродившим чаем так отвратительно пахнет, словно там смешали, по меньшей мере, старые акварельные краски и нагретую газировку. Листы многослойно кроют поверхность – лучше всяких ковров и скатертей. На столешнице пятна-круги от липкого донышка. В голове у Джисона тоже круги – уж лучше бы они были чайно-сахарными. А в последние дни чуть меньше парило, и вот на тебе – жара за все тридцать градусов; снова. Так душно, что легче дышится даже в петле. В петле и соображается тоже не хуже, подмечает Джисон мимоходом, и процарапывает бумагу насквозь кончиком шариковой ручки, у которой чернила уже подходят к концу. Сейчас он с радостью выпьет хоть мышьяк – что угодно, лишь бы сделать быстрее по своим каким-нибудь абстрактным делам. Перед ним папка с информацией по Северовосточным: всё то, что ему приказано выучить назубок до предстоящей встречи с Джэбомом. Честно признаться, Джисон до последнего искренне верил, что Минхо пошутил. Если не пошутил – решил поиздеваться. Пощекотать Джисону нервы и лишить сна на пару лишних ночей своим расплывчатым намёком на Джисоново безотлагательное участие. Это было бы весьма в его духе. Но сна Джисона лишил, в итоге, кое-кто другой. И уделал в этом смысле Минхо в одну калитку. — Ты пойдёшь, — заявил тогда Чан по их возвращении из «Дивуса», чем окончательно выпустил из Джисона душу. — Это не обсуждается. Ты же переговорщик? Вот и будешь вести переговоры. И следующие сутки Джисон бегал хвостом за гнездовавшим Хёнджином, для которого не имелось тогда никакой другой работы, кроме как терпеть молебный скулёж новобранца. Бегал и уточнял: правда? Нет, правда? Чан намерен доверить ему что-то такое серьёзное? Не сошёл ли он, часом, с ума? Не сошли ли они все? — Феликс абсолютно убеждён, что Чан свихнулся, — улыбнулся ему в тот раз Хёнджин и лизнул холодной газировки. — И что наш корабль с тобой пойдёт ко дну. Но приказы Чана не обсуждаются. И тогда стало понятно, что Джисона действительно – берут. С другой стороны, оставалось непонятно, а чего, собственно, Джисон ожидал. Что его будут вечно держать в Гнезде, не выпуская на божий свет, потому что дитятко ещё маленькое и не готово? Здесь не предполагалось никаких экзаменов, без сдачи которых соискателя не допускают до настоящей работы, и не было времени мариноваться в стажёрах. Джисон и так провёл бог знает сколько времени, маясь без дела; сначала, пока восстанавливался, потом – пока обживался и учил материал. Пора было демонстрировать результаты. Джисон был вложением, и от него ждали окупаемости. И вот: забродивший чайный пакетик и подшивка с показаниями. Излюбленная Джисонова компания в прошедшие несколько суток. И если в школе его едва получалось засадить за чтение, то теперь он готов не вылезать из-за стола сколько угодно, а в идеале вообще никогда, лишь бы его не трогали и никуда не тащили. Напряжение становится всё более отчётливым с тем, как близится назначенный день. Джисон ощущает это и отказывается анализировать. Чан меньше шутит, меньше спит, меньше распыляется на мимолётные разговоры. Сынмин заметно больше курит, хотя выглядит спокойнее любого из них; это всё, вроде бы, не его забота, он в таких мероприятиях участвует исключительно с расстояния в несколько километров. Зато это забота Минхо и, очевидно, забота Феликса. И по какой-то причине у Феликса здорово сдают нервы. — Я это всё в рот ебал! — заявляет он вечером среды, за два дня до переговоров; рассекает от входа до двери в жилое на манер шаровой молнии. — Ты представляешь, что будет, если что-то пойдёт не так? Сынмин в прошлый раз селезёнку со стены шпателем отскребал. Шпателем! Человеческую селезёнку! С ебучей стены! Ты это вообще осознаёшь? Хёнджин плывёт за ним на буксире и на ходу хрустит орешками из пакета. Морщится, откладывает обратно орешек. Замечает: — Я тоже в этом участвовал, к твоему сведению. Запах был премерзкий... — Запах! — Феликс останавливается так резко, что Хёнджин влетает ему в спину; затем разворачивается, тычет Хёнджину пальцем в грудь, будто тот лично в ответе за все решения. — Три трупа. Три! Чанбин нас еле-еле... Вы все ебанулись, что ли? Вы правда думаете, что убийство – это такая мелкая незаметная херня? Да за каждую голову кто-то будет отвечать – особенно если она принадлежала бандам; с каждой головой кто-то будет разбираться, за каждую голову кого-то вздёрнут, по какой бы причине она бы ни была прострелена. — Или размазана, — задумчиво добавляет Хёнджин. Феликс стонет, рычит, клацает зубами. Впивается в Хёнджина взглядом так, что едва не раздирает. — Это не смешно! Это нихуя не смешно, мать твою. Он же неуправляемый. Ты думаешь, твоя селезёнка не окажется на стене? Хёнджин примирительно вздыхает. — Мне приятна твоя забота, но с нами будет Чан. — Да хоть сам Господь Бог! Джисон, сомневающийся, не упустили ли его присутствия в пылу спора, тихонько шелестит бумагой. Обозначает себя. Выходит – обозначает мишень. Потому что сразу же Феликс целится в него, хотя целиться – это вообще-то прерогатива Хёнджина. — Вот, — заявляет Феликс почти торжествующе. — Вот если произойдёт какое-нибудь дерьмо – оно произойдёт из-за этого мудака. Руку даю на отсечение: он нам что-нибудь испоганит. И мне потом совершенно не будет стыдно, когда я скажу, что предупреждал. — И будешь отскребать чью-то селезёнку. — Хёнджин! Хёнджин спокоен, как само мироздание. Джисон не уверен, отчего так; вряд ли Хёнджина успокаивает мысль, что его не будет в эпицентре событий. И уж того меньше его должна успокаивать мысль о том, что Феликс будет там без него. Да, с Чаном, да, с Минхо, но... Но ещё и с Джисоном. И как бы ни ужасала Джисона Феликсова восхитительная недоверчивость, стоит признать: вероятно, он прав. Если какое-нибудь дерьмо произойдёт, оно произойдёт скорее милостью Джисона, чем чьей-то ещё. И это, вообще-то, ни разу не успокаивает. Джисон прожигает желудок забродившим чаем.

***

— Вот здесь и здесь, — Сынмин обводит синей ручкой, и чернила смазываются по странице. — Пробегись ещё раз по организации. У них сетчатая система, и для них это важно. Предполагается, что это предупреждает возникновение каких-то особенных личных симпатий между членами группы, чтобы никто ни за кого не лез на рожон. Как думаешь, чем чревато? Пахнет... влажными трубами. Мокрым кирпичом. Невыносимой духотой. Парит. С юга, с залива, принесло влажного морского воздуха, и теперь все они тут задыхаются, как в консервной банке. Ещё лучше. Кто бы мог подумать. Джисон грызёт карандаш. В горло не лезет кусок, но графита он бы сейчас нажрался с радостью. — Все всех знают? — Бинго, — Сынмин кивает и откидывается на спинку стула. — Близких отношений у Северовосточных вроде как действительно нет; но страх быть брошенным вынуждает их сплотиться. Они намного агрессивнее реагируют на любые нападки в адрес группы. Каждый боится, что, если начнётся заварушка, за его голову никто не побеспокоится. Поэтому предпочитают предупреждать риски. — Они, типа, как уличные дворняжки? Громко лают, до последнего не лезут кусаться? Сынмин хмыкает. Играет зажигалкой на манер распятия. Он странно выглядит – вот так, без рабочего халата, в гражданском. Футболка и джинсы. Что-то в этом сквозит ненормальное. Не бывает так. Не бывает Сынмина вне работы. — Тебя когда-нибудь кусала бездомная собака, Джисон? — Предположим, миновало... — А сам можешь догадаться, как это бывает? Джисон морщится: — Колют потом от бешенства. В живот. Говорят, противно. — Более чем, — кивком подтверждает Сынмин, сохраняя прежнее равнодушие. — Я на практике в медицинском видел. Но это хороший сценарий. Знаешь, чем заканчивается плохой? — Боже правый, только не читай мне морали, умоляю, — Джисон прячет лицо в ладонях, и влажные локти его скользят по тёплой столешнице, будто та намазана маслом. Сынмин прокручивает зажигалку в пальцах и прячет в карман. Поясняет будто бы между делом: — Я вырос в маленьком городке, пятьсот километров отсюда. У нас там... разное случалось. Бродячие животные тоже. Всякие, не только собаки. Но вот, что я тебе скажу: сколько бы на тебя ни лаяли, никогда не переступай черту. Не рассчитывай, что псина испугается и удерёт, поджав хвост. Особенно, если она не одна. Если не дай бог она решит броситься на тебя – ты ни за что в жизни не успеешь убежать. А разжать ей челюсти можно разве что строительным краном. Будут собирать по кусочкам – пальчик здесь, пальчик там. Каша вместо лица. Советую в первую очередь прикрывать голову, кстати. Джисон глядит на Сынмина, пытаясь понять, как рано у того начал проявляться паталогический интерес к мёртвой человеческой плоти. — Не знал, что ты не отсюда, — говорит он вместо этого.

***

Феликс с ним не разговаривает. И слава богу. Он даже молчит настолько красноречиво, что появляется желание проверить, не оказалось ли в Джисоновой утренней каше парочки ржавых лезвий.

***

Чанбин торчит в отделении сутками, а Чан едва появляется в Гнезде. И всё это дурно пахнет. До встречи с Северовосточными остаются ровно сутки, и Джисон начинает с интересом рассуждать, что откажет у него раньше: сердечный клапан или всё-таки голова. За последние несколько дней он на нервах сожрал столько сухариков, что не осталось сомнений, почему Чан с Сынмином курят. От сигарет не поправляются. — Ты не лопнешь? — язвительно уточняет Минхо между делом, застав Джисона на одном из кресел-мешков, уминающим упаковку вафель. Джисон косится. — Сахар помогает соображать. И демонстрирует в качестве аргумента папку с распечатками. Минхо фыркает – неохотливо, попустительски – проходит мимо, к столам. Щёлкает крышка металлической банки, и горький кофейный запах едва уловимо царапает до переносицы. — Катился бы ты к себе. Чего ты тут забыл? Тебе же выделили комнату – вот и стартуй. Джисон облизывает пальцы от крошек и снова помечает бумагу карандашным росчерком. Почти не обижается: — Мне казалось, это общее пространство. И мне казалось, что моя задача – как можно лучше подготовиться. Может, у меня клаустрофобия? Может, я замкнутых пространств боюсь? А там коробка метр на метр и дырка от сверла вместо окна. Кипяток шипит и плюётся, растворяя кофейную пыль. — Кому ты врёшь? Такие, как ты, спят в клоповнике полжизни. — «Такие, как я». — Джисон оборачивается через плечо. — Спасибо, Минхо, я уже понял, как ты меня любишь. Может, сам тогда покатишься в жилое? Мне тут учить надо. Минхо не поднимает на него глаз. — Так а хуле ты всё это время делал? — Не поверишь – учил, — и Джисон откидывает папку на пол, и она хлопает по бетону, как кусок мяса, завёрнутого в целлофан. — Ты пришёл повыёбываться? Спустить на мне пар? Давай в другой раз, я сегодня немного занят. У меня завтра аттестационный экзамен без права на пересдачу. Кстати, твоя башка в списке вопросов. Минхо подходит к нему со спины и легонько пинает в мешок. Кружка в его руке дымится. И несёт горелым. Возможно – откуда-то из Джисоновой черепушки. — Ты не много ли себе позволяешь? Джисон разворачивается вполоборота и смотрит снизу-вверх, доверительно, с полной искренностью. — Минхо, пожалуйста, — говорит он и прикладывает руку к сердцу. — Пошёл нахуй. Минхо молчит какое-то время. Потом отхлёбывает с отколотого края и слегка морщится. Вытирает обожжённую губу запястьем свободной руки. Коротко комментирует: — Ну слава богу. Я уже думал, что у тебя совсем яиц нет.

***

Ночью перед встречей Джисон не спит. И даже не повторяет информацию по Северовосточным. Просто лежит на спине в постели в своей комнате, как-то странно изломив плечо, пробуя на вкус онемение в запястьях, и давит в горле вопрос, который шариком перекатывается по гортани: от язычка к кадыку и ниже, почти в пищевод. Как я здесь оказался?

***

Сидение автомобиля кажется неестественно мягким. Есть в этом ощущении что-то ненормальное, почти психоделическое: как легко проминается кожа под давлением пальцев, и как податливо спинка кресла обволакивает рубец позвоночника. Джисон время от времени подаётся вперёд грудной клеткой, и тогда между лопатками и сидением возникает пространство, которое сразу же и заполняется – душным клейким воздухом, прилепляющим рубашку прямо к мокрым иглам позвонков. Чан и Минхо стоят снаружи, и Чан курит, жадно сжигая по несколько миллиметров сигареты за вдох, а Минхо просто давит на автомобильную дверь копчиком. Ждут Феликса, и когда загрузят вторую машину. Честно говоря, Джисон так и не понял, зачем им несколько машин. Картежа не предполагалось. Чан инструктировал его накануне – несколько раз – и затем ещё раз прогнал по плану с утра. Джисон был уверен, что Чан рассказал ему не всё – но он рассказал достаточно. Они должны были приехать на место, высадиться, зайти в здание вчетвером. На входе их проверят на наличие оружия, но об этом Джисон не волновался – у него никакого оружия отродясь не было, кроме того раза, когда Минхо оставлял ему пистолет; а больше Джисон ни за кого не отвечает. У него и с собой-то едва получается справляться. Чан что-то говорит Минхо – Джисон не слышит, что именно, из-за поднятого до упора стекла. Шумит кондиционер. И кровь в ушах – почти тем же странным шёпотом. Чан хмурится, выслушивая ответ, а Джисон вспоминает, как он говорил, точно так же опустив брови: не позволяй Джэбому подумать, будто ты в себе сомневаешься. Даже если ты будешь сомневаться. Даже если Феликс или Минхо будут в тебе сомневаться. Даже если я. Даже с дулом у виска. Как я здесь оказался? Пальцы кажутся холодными и мокрыми, и прохлада кондиционера оседает на лбу испариной. Приходится прикрыть глаза и глубоко вдохнуть. Лёгкие похожи на рыболовную сеть, и что-то попало в неё – дрожит, дёргается, колотит хвостом. Отдаётся в самые рёбра. Он знает план. Он знает требования, которые они намерены выставить Джэбому и его людям. Он знает, на что они никогда не согласятся. Он будет там не один. Рядом будет Чан, будет Минхо, будет сучий выродок Феликс с абортированной способностью к милосердию. Его подстрахуют, если потребуется. В конце концов, ему не придётся делать ничего такого, чем бы он не занимался прежде – только чесать языком, следить за реакцией оппонентов, за атмосферой переговоров, юлить, притворяться, не расслабляться ни на секунду, давить туда, куда можно давить, одёргивать своих, если они попытаются выдать дурь; потому что никто, кроме Джисона, не умеет улавливать этих тонких граней человеческого настроения. Одёргивать своих. Одёргивать кого? Есть ли вообще «свои» у Джисона в этой ублюдской войне? Чан пустит ему пулю промеж глаз ровно в тот момент, когда засомневается в Джисоновой верности. Джисон верен ему? Джисон верен человеку, который обманом выкупил его жизнь? Который заложил его свободу? Как далеко Джисон готов пойти ради него? Как далеко он готов пойти, чтобы спасти свою шкуру? Шершавая кожа подголовника щекочет лоб. Переднее сидение будто наваливается на него; хотя на самом деле это Джисон утыкается в него макушкой. Рёв кондиционера напоминает мотор падающего самолёта. — Как я здесь оказался?

***

Они едут сразу же после начала сумерек. В этом можно найти что-то романтичное, если бы не ощущение полной беспомощности: чем ближе ночь, тем меньше глаз. Тем ниже вероятность, что кто-то заметит и поможет. На кого, собственно, Джисон надеется? Минхо за рулём, Чан – на переднем пассажирском, а Джисон сзади; как ребёнок. За ними, держась на расстоянии пары метров, едут Хёнджин с Феликсом. Ведёт, вроде бы, Чанбин, но Джисон не уверен; они выехали раньше, и он так и не увидел, как трогается вторая машина. Невыносимо хочется спросить, почему было не поехать на одном автомобиле вместо того, чтобы тащиться сразу на обоих из их небольшого автопарка. Но почему-то кажется, что Чан сейчас не в настроении отвечать на вопросы. В отражении зеркала заднего вида взгляд Минхо кажется керамическим – и будто совсем не двигается. Тишина сверлит затылок, несмотря на тихий джаз, свистящий из колонок. Джисон не привык столько молчать. Молчание никогда не бывает добрым знаком – оно означает только то, что что-то идёт настолько не так; что необходимость держать язык за зубами становится единственным способом спасти шкуру. Джисон выучился этому ещё в детстве, и теперь ему снова мерещится химически-яркий запах спирта. — Сколько нам ехать? — уточняет он, просто чтобы ощутить вкус собственного голоса на языке. Он не дрожит – это хорошо. Но и не течёт. Это плохо. Минхо щёлкает поворотником, и тикающий звук, раздающийся из чрева приборной панели, напоминает обратный отсчёт. — Полчаса-минут сорок. Надеюсь, тебя не укачивает, и тебе не нужно в туалет, потому что остановок сегодня не планируется. Голос у Минхо размеренный, спокойный и даже как будто немного задумчивый. Не язвительный и не едкий. Уж лучше бы он огрызался, господи помилуй. — Наслаждайся видом, Джисон, — добавляет Чан. — Наверняка ты давно не был на правом берегу. — И ещё столько же предпочёл бы не появляться, — Джисон супится. — На севере города такая херня творилась, когда я был мелким... — И какая? — Нарики резали ментов. Прям голыми руками шли, на мудаков с огнестрелом. В гаражи, где я в тринадцать лет тусовался, один раз пришёл мужик, бывавший в такой заварушке. У него вместо уха была дыра в черепе. — Снесло, — понимающе хмыкает Чан. — Времена правда были неспокойные. Коалиции тогда не было, один хаос и серый рынок. До Северовосточных никто не догадался покупать ментов – это считалось клеймом, о чём-то с ними договариваться. И посмотрите, кто теперь на коне. Джисон покрепче сжимает в пальцах жёсткую ленту ремня безопасности, и края впиваются ему в мясо ладони. — Зато сейчас времена охуеть какие безопасные. — Зато сейчас тебя не разорвут на мясо за гаражами, если ты забредёшь не туда, — отрезает Минхо. — Потому что отвечать за проблемы потом придётся перед коалицией. Хочешь сравнить степень комфорта из могилы? — а потом добавляет, чуть помолчав. — Хотя в последние недели, конечно, с безопасностью во всём городе так себе. — Спасибо, — исполненно бормочет Джисон, — что не бритвой по глазам. И дальше едут в тишине. Монотонное гудение мотора действует на расшатанные нервы так успокаивающе, что к концу поездки Джисон почти засыпает; от усталости и беспокойства, хотя они ещё даже не начали. Когда через тридцать минут машина останавливается, ремень царапает Джисону горло, и от неожиданности он дёргается со странным призвуком. — Подъём, спящая красавица — Минхо вытаскивает ключ-карту, приборная панель гаснет. — Неудачное время для сиесты. Джисон ёжится и наощупь давит кнопку у бедра, отстёгиваясь. — Я не сплю. — Я вижу. На выход. Это далеко не первый раз, когда Джисон наблюдает рабочую версию Минхо; ту, которая меньше ехидничает, зато вечно хмурится, разговаривает короткими фразами, будто экономя слова, и смотрит исподлобья. Джисон поверил бы, скажи ему кто, что когда Минхо опускает голову, у него возникает невидимая стрелка прицела. Вторая машина подъезжает ровно в тот момент, когда Чан хлопает дверью, и все трое они оказываются снаружи. Бывший пивзавод напоминает механическое животное. У него странно корчатся лапы, и вены-трубы хаотично торчат прямо из брюха. Какие-то нелепые будки наростами клеятся к стенам. Территория – охристая шкура, пыль с пылью, сыпь ржавчины по металлу – тянется куда-то вглубь, прячась за разными зданиями, и странная шея трубопровода тянется прямо из земли. Дальше у шлагбаума, перед которым они остановились, стоит заброшенный пост охраны и скулит дверью на заевших петлях. — Какое духоподъёмное местечко, — констатирует Джисон. Ему никто не отвечает. Из второй машины выгружается Феликс, а Чанбин только опускает стекло водительской двери. Лицо его, большей частью состоящее из щёк, наетых за бумажной волокитой, отблеском мерещится в мареве салона, пока Феликс передаёт ему свои ножи. Снимает лезвия с петелек, пришитых к куртке, из каких-то потайных карманов, вынимает из специальных держателей, приделанных к обуви, из-за пояса брюк. Он напоминает золотую антилопу, из-под копыт которой летят бесчисленные монеты, и им нет конца. Чан подходит к Феликсу со спины, пока тот подцепляет пальцем карабин, на котором болтается кинжал длиной не больше ладони. — Как он? — Спит, — отвечает Феликс, не оборачиваясь. — Натрескался яблочных плюшек и отключился. Всё в порядке. Давайте побыстрее здесь закончим. Боже правый, Хёнджин что, действительно умудрился заснуть в такой момент? С ума сойти можно... С другой стороны, откуда Джисону знать – может быть, для него это дело настолько привычное, что хороший перекус и отдых и есть лучшее, что может сделать Хёнджин в такой ситуации. Ни ему, ни Чанбину нечем будет заняться, пока переговоры не закончатся. Что-то касается локтя, и Джисон подскакивает на месте. Минхо глядит на него с заметным скептицизмом, явно в очередной раз подвергая сомнению своё здравомыслие в тот момент, когда он принял решение согласиться с Чаном. — На минуту, — просит он, и на удивление это действительно звучит как просьба. Они отходят. Джисон прячет в карманах джинсов руки, чтобы не было видно его неугомонных пальцев, мнущих мякоть ладони. Запах странной пыли щекочет в носу, и обнажённая выцветшая кладка стен в том месте, где они останавливаются, напоминает подсохшую рану. Минхо достаёт что-то из собственного кармана, но не торопится показывать. Мнётся. Сомневается. Ну разумеется; не надеялся же в действительности Джисон, что Минхо так просто примет его участие. — Мы рассчитываем, что переговоры пройдут по плану. Джисон моргает. А что, должен быть другой расчёт? — Ну я вроде как надеюсь не облажаться. По возможности. Во всяком случае – не очень сильно. — Дело не только в тебе, — Минхо поднимает на него глаза, и во взгляде его не читается привычного презрения. — Не всё зависит от тебя одного, слава богу. Ты думаешь, мы совсем с ума сошли, чтобы на такое подписываться? Ты – парламентёр, но Северовосточные будут разговаривать в первую очередь с Чаном. — Он начальство, я понял. К чему ты клонишь, Минхо? Вряд ли ты решил в последний раз напомнить мне о субординации. Минхо цыкает: — Знаешь, есть такие профессии, в которых перед работой не принято говорить про «последний раз». Так вот наша относится именно к таким. — Поговорим о профессиях, когда вы мне покажете налоговую декларацию за июль, работники, — Джисон почти смеётся. — Так причём здесь Чан? Минхо молчит секунду или две, размышляя; и будто взвешивает, и будто то, что зажато в его ладони, превращается в груз, какой двигают на старых весах, чтобы определить точную цифру. Затем и решается. — Я не во всём согласен с Чаном. Он знает об этом, но... решающее слово за ним. Это правильно. Так и должно быть. — О чём речь, Минхо? Если ты хочешь рассказать мне, какой Чан классный и как ты дрочишь на него по ночам – сейчас не лучший момент. — За языком следи, — цедит Минхо; ему приходится снова притихнуть, чтобы собраться с мыслями. — Централизация власти хорошо помогает против опасного самоуправства. Но за это платят большими рисками в случае, если эта власть ошибается. — Лекция по политической теории начинается, понятно, — Джисон вздыхает. — Только не говори, что в универе ты учился на политолога. Я ни за что не поверю. — Ты можешь просто закрыть пасть, наконец? Я не шутки с тобой здесь шучу. Мы идём на настоящую работу, и если что-то пойдёт не так – любой из нас может сегодня отправиться на тот свет. И ты первый в очереди. Что-то звенит около машины, возле которой готовятся Чан с Феликсом, но Минхо не оборачивается. Джисону мерещится, будто он вскрывает его, как консервную банку, одним только остриём голоса, и весёлый щелчок раздаётся в том месте черепа, где отлетает крышка-кость. — Ты не доверяешь Чану? — Я доверяю Чану. И ты тоже ему доверяешь. Минхо умел иногда говорить такой особенной, очень многослойной интонацией; когда утверждение превращалось в заклятие, повиноваться которому следовало в обязательном порядке. — Тогда в чём дело? Минхо разжимает пальцы, выдёргивает руку Джисона из кармана и засовывает ему в ладонь что-то с такой решимостью, будто нуждается в особенном напоре, чтобы не дать заднюю. Джисон смотрит на странный пульт размером со стирательную резинку с одной-единственной кнопкой на корпусе. — Если вдруг что-то пойдёт не так – ты должен будешь нажать, — выдыхает Минхо, с этим выдохом с него будто рушится целый грузовик, который до этого он удерживал единственно только силой мысли и собственной волей. Джисон хмурится. — Эта штука что – типа подаёт сигнал «сос»? — Вроде того. Нажимаешь только если будешь на сто процентов уверен, что нас собираются замочить. — Какой замечательный лексикон, — задумчиво тянет Джисон, вертя пульт в пальцах с некоторой растерянностью. — Чан не знает? — Чан знает про кнопку. Он не знает, что она у тебя. На секунду Джисон ощущает весь призрачный вес, лежащий на его ладони, и у него хрустят все кости разом, так что позвоночник идёт трещинами. — Тогда зачем ты дал его мне? Минхо снова молчит, но это молчание другое. В нём нет сожаления, нет страха – только контрольный в голову собственной гордости. И – поразительно – он стреляет. — Потому что ты быстрее соображаешь. В таких вещах ты надёжнее. Я не вижу в людях того, что видишь ты, я могу замешкаться или, наоборот, поторопиться почём зря. Этот риск того не стоит. Мне легко даётся замечать стволы, а ты умеешь замечать, когда люди собираются нажать на курок. Это... разное. Кнопка гипнотизирует, словно где-то под её пластиковым корпусом лежит записка, содержащая ответы-на-все-вопросы. — Вау, — выдыхает Джисон. — Боюсь представить, чего стоило твоему эго это признание. На мгновение кажется, что сейчас Минхо отвинтит ему голову, а шуруп шеи вкрутит в стену и так оставит Джисона прозябать до конца времён. — А ещё – Джэбом скорее будет ждать подвоха от кого-то из нас троих, — говорит Минхо вместо того, чтобы доступно объяснить, куда Джисон должен идти с такими комментариями. — Поэтому у тебя больше шансов сделать всё незаметно. Только не проебись. — Приложу максимум усилий. — Будем надеяться, не пригодится. Итак, это что-то вроде... доверия? Скорее неохотное смирение. Принятие, пахнущее палёной плотью. Они молчат, и Джисон рассматривает пульт в своей ладони. Минхо даже не сказал, что именно произойдёт, когда Джисон нажмёт на кнопку. Наверное, в каком-то смысле это справедливо – Минхо полагается на него вслепую. Джисону следует поступить так же. И вообще, какова вероятность, что пульт пригодится? Это просто переговоры. Они все здесь на равных. Джисон бывал в ситуациях и похуже. Он повторяет себе эту мысль снова и снова, снова и снова, снова и снова – пока они идут ко входу в завод. Слова проедают череп насквозь. В висках дыры. Кость полая. Впереди Чан, следом Феликс, а Минхо замыкает. Джисону мерещатся пятна, мерещатся люди. У него в глазах рябит от волнения. Минхо не помог – только добавил ответственности. Джисону это не нужно. Он видал в гробу ответственность. С него хватит. С него... ...осыпается тревога. С него осыпается тревога – дрожью, когда парень на входе хлопает его вдоль предплечий и выше. Прощупывает, как в зоне досмотра аэропорта. Пристально царапает, прямо по лицу, взглядом; странно одетый, весь в чёрном, рубашка лоснится под солнцем. Вот они какие, Северовосточные. Джисон пытается проглотить желудок, пока ладони хлопают по груди. — Мой чист, — сообщает тот, что проверял Джисона. Его напарник – тоже весь в чёрном, в кожаных перчатках, грязных кроссовках, – кивает, пропуская Чана вперёд. Феликс шипит на того, кто досматривает его и хлопает по спине, чтобы убедиться в отсутствии лезвий. Подозрительно низко. — Руки, блять, свои!.. — Феликс. — Чан оборачивается. Феликс щёлкает пастью. Проходя внутрь, шипит северовосточному прямо в морду: — Был бы у меня с собой нож, я бы его тебе... Минхо качает головой. Молча. А северовосточные гогочут. Внутри прохладнее. Широкая глотка лестницы вьётся вверх, завешенная строительной сеткой, чтобы в случае обрушения всё не рухнуло на голову. Эхо катится по ступеням. Стучит о виски. Гудит. Или это пульс. Джисон незаметно трогает запястье – колотится так, что кардиограмму можно снимать на ощупь. — Возьми себя в руки, — Минхо легонько подталкивает в спину плечом. — Будешь так трястись, мы отсюда живыми не уйдём. Джисон не видит его взгляда и не хочет оборачиваться. Их проводят короткими высокими коридорами куда-то в самую утробу завода. Плутают недолго, но такими маршрутами, что Джисон теряется после третьего поворота. Кладка торчит, как гниющая кость. Штукатурка – это кожа, отходящая от плоти. Электропроводка держится на честном слове. Джисон думал, что когда говорил Минхо про клаустрофобию – он врал. Но почему-то с облегчением выдыхает, когда они выходят в зал. А он высокий, просторный, пустой. Старые стеклоблоки в грязи и пыли. Это глаза, которым выкололи зрачок. На полу мусор. На стенах письмена баллончиком. Металлические рёбра перекрытий проржавели насквозь. И всё бесконечно широкое, бесконечно далёкое, громоздкое и тяжёлое. Храм, не иначе. Бога нет, потому что бога застрелили в упор. Растлили, освежевали, и пустили скелет на сувениры. Остался только молитвенник. Читайте по губам: кровавый долг оплачивается... — Здравствуй, Чан. Что ж, Сынмин рассказывал, что Северовосточные похожи на дворняжек. Джэбом один в один – одичавшая уличная псина. Чан выходит вперёд, и как же Джисон рад, что может пока не участвовать. У него до мерзости сухой рот. Он бы сейчас с удовольствием хлебнул желудочного сока, только чтобы смочить дёсны. Итак, их четверо. Как и договаривались. Парень, что вёл их по заводу, присоединяется к троим, стоящим внутри. Джисон бегло оглядывает. Ни одно лицо ему не знакомо, и Югёма среди них нет. Ясно. — Рад видеть, Джэ. Жмут руки. Джисон разглядывает Джэбома, пытаясь понять, чем тот пахнет. Ничем. Мерзкое ощущение. Он похож на пещерную ящерицу – не мокрый, но скользкий, бесцветный, лишённый собственной температуры тела. И как будто бы всё время улыбается. Это из-за разреза глаз. Змеиный прищур, ну точно. По векам точно ножичком прошлись. Минхо встаёт возле плеча Чана, чуть позади. Легонько кивает. Выходит – здороваются здесь только главы. Что ж, Джисон совершенно не против. Чьё-то плечо утыкается в лопатку. Феликс молча указывает подбородком: давай вперёд. Джисон с неохотой подходит. — БэмБэм, Джинён, Ёнджэ, — представляет Джэбом свою свиту. Имена срабатывают, как защёлка. Бесконечные листы с информацией встают перед глазами. Джисон заучил их до тошноты. БэмБэм и Ёнджэ – оба рукопашники, вроде Феликса. Ближний бой. БэмБэм крышует уличных попрошаек. Ёнджэ отвечает за наркотрафик. Джинён – штатный врач. Джисон читал: он был нейрохирургом, прежде чем уйти в мафию. Пришивал оторванные пальцы, работал на открытом мозге. Гений, в общем. Чан жестом указывает на Детей: — С Минхо и Феликсом ты знаком. А это Джисон, наш новенький. — Новенький? — Джэбом удивляется искренне, потому что на мгновение перестаёт улыбаться. — Не знал, что вы снова принимаете людей. Боюсь представить, в каком он долгу перед тобой, Чан. — Достаточном, чтобы я не сомневался в его преданности. — Он выглядит испуганным, — милосердно замечает. — Такой бледный. Джисон прикусывает изнутри щёку и старается сделать серьёзный вид, а Минхо закатывает глаза. На него даже смотреть не нужно – по одному вздоху всё понятно. — Это потому что он испуган, — Чан даже не отпирается. — Джисон, иди сюда. Джисон вынимает руки из карманов, а те мокрые. Ладони все во вмятинах от ногтей. — Меня зовут Хан Джисон, — Чан не просит его представиться, но ему и не нужно. Джисон на него не смотрит – только на Джэбома и странный изгиб его рта. Только на Ёнджэ, трущегося об него тяжёлым взглядом. Только на Джинёна, внезапно переставшего моргать. — Приятно познакомиться, Хан Джисон. В скольких из твоих паспортов стоит это имя? — В трёх. Но фамилии разные. — Опасно брать везде одно и то же. — Опасно забывать, кто ты такой. Джэбом замирает. Чувствует укол слёту. Джисону кажется, что он сейчас подавится сердцем. И перекатывается на пятках. Беспечно. Он ничего не имел в виду. Самоубеждение – прекраснейшая из наук. И Джэбом улыбается. Совершенно по-настоящему. Даже не чувствует себя задетым. У змей всегда чуткая гордость, но от Джэбома всякая колкость отскакивает, как зёрнышко от стекла. — Храбрость – это хорошо, — кивает он. Джинён моргает впервые за минуту: — Но в разумных пределах. Тебя ведь уже потрепало, Хан Джисон? Раньше в Детях лечили лучше. Сколько у тебя сотрясений? И похоже на перелом рёбер, хотя и сросшийся. Ты странно дёргаешь левой рукой. Давно Сынмин так халтурит? — Мы пришли сюда обсудить методы лечения у Детей, или перейдём к делу? — Минхо не выдерживает. Напряжения. Ожидания. Прелюдия изводит его. Чан кладёт ладонь ему на плечо. — Мы всего лишь хотим ближе познакомиться с новым составом, — Джэбом дружелюбно улыбается. — Должны же мы знать, с кем планируем заключать союз. Сколько ещё новеньких вы взяли? Скользкий, думает Джисон. Скользкий, скользкий, скользкий. Неуловимый тип, всё время в пальцах, постоянно исчезает из вида. Их в Северовосточных на одном заводе готовят? Как они учатся так растворяться? — Прости, но мы не раскрываем данные о своём составе, — Чан качает головой. Сзади бормочет Феликс: — Может, вам ещё списки членов предоставить? — Это переговоры, Чан, — напоминает Ёнджэ. — Мы здесь делимся информацией, чтобы понять, разумен ли этот союз в нынешних условиях. Чан качает головой: — Вы всё ещё часть Северовосточных. Можете гарантировать, что сведения не уйдут в Тройственный? — Тройственный шаток. — Тройственный ударил по Портовым. Волки переживают о своём суверенитете после этой выходки. — Разве делёжка территории – такое уж странное дело для столицы? Мы тоже не в восторге от происходящего, Чан. Нам не нравится, что сейчас происходит в банде, и поэтому мы здесь. Расслабься. Переговоры для того и существуют, чтобы наладить контакт. — Этого всё ещё недостаточно, чтобы... — Никого, — озвучивает Джисон; призрачная хватка Минхо сжимается на его глотке, и Джисон убирает руки обратно в карманы, чтобы не дрожали. — Никого, кроме меня. Он чувствует взгляды их всех – даже Феликса, что вгрызся в затылок. Минхо почти не дышит. Только целится Джисону прямо в горло, молча, беззвучно. Он что, действительно только что... ослушался Чана? Джэбом вновь улыбается. — Так вот, зачем он вам нужен. Парламентёр? Ты всегда был хорош в наборе кадров, Чан. Джисон облизывает дёсны, которые на вкус как сырая штукатурка: — Нам нужна информация о численности Северовосточных и договоре с Еретиками. Условия, откуда идут поставки, источник дохода, нынешнее положение дел в верхушке. В одном из наших баров недавно случился инцидент. Мы хотим понять, связано ли это как-то с Тройственным союзом. — Джисон, — цедит Минхо, сбрасывая с плеча ладонь Чана. — Почему бы тебе не закрыть... — Это возможно устроить, — неожиданно соглашается Джэбом. — Вам ведь нужна проверка? Наркотрафик – наша основная сфера. Если договоримся, правое крыло Северовосточных в моём лице гарантирует вам доступ к нашим каналам связи. Чан, явно сдерживающийся, чтобы не спустить Минхо с поводка, с сомнением уточняет: — Что взамен? А БэмБэм низок ростом, зато его локтями можно резать мясо. Острые. Удивительно, как они до сих пор не прорезали тонкие рукава водолазки. Он ещё ни слова не сказал, а Джисон всё чувствует мокрый собачий нос у виска. И запах зубов в крови. — Мы хотим резервную базу на вашей территории, — Джэбом не юлит. — И нам нужны деньги, чтобы нанять людей. Ваш источник всё тот же? Сейчас, когда Портовые ушли в сторону, рынок оскудел. Джисон читал об этом. Торговля Детей во многом зависит от Биржи, а без поддержки Портовых будет трудно. Джэбом должен знать об этом. Они все знают. — Вам потребуются карты? — уточняет Джисон. — В кратчайшие сроки, в идеале. Обстановка наверху у наших... напряжённая. — Мы можем сделать дополнительные копии с пометками в течение недели, — бессовестно врёт в ответ. Минхо сжимает пальцы на его предплечье, так что Джисон откашливается, чтобы не заскулить. — Мы не можем просто взять и... — Можем, — они почти сталкиваются носами; интересно, если сейчас сказать Минхо, что он идиот – Джисон получит в морду? — Мы можем. — А что насчёт цифровых? У вас есть сервер с данными по району? Феликс сзади почти подскакивает: — Это уж слишком! Джисон оборачивается, надеясь, что выражение его лица не будет видно Северовосточным. Феликс осекается. — Вам нужно взглянуть сейчас? — Хотя бы убедиться, что карты существуют, — хмыкает Ёнджэ. Его голос смешивает с шорохами мёртвого здания. Где-то трясутся перекрытия. Когда-то Чан рассказал: он не так хорош в переговорах. Теперь Джисон понимает, почему. Чан превосходен в отборе. Он чувствует людей, как чувствует кости в собственном теле. Каждую вставляет на нужное место. Заставить членов банды рвать глотки друг за друга для него – плёвое дело. Они сами первые рванут на амбразуру, чтобы спасти товарища. Умрут за Чана, наверное. Он ведь даже Хёнджина с Феликсом принял... ну, во всех смыслах. Служебные романы ему не претят. Чан – превосходный возница. Чем сильнее эмоции, тем лучше ему удаётся дёргать за нити. Это тоннельное зрение, вообще-то. — Вот почему ты просчитался в тот раз, — срывается неразличимое. Слышит только Минхо. Хмурится, всекаясь взглядом в лицо Джисона. — Что? Джисон его игнорирует: — Почему Югём не пришёл? Впервые действительно сбитый с толку, Джэбом смотрит то на него, то на Чана. БэмБэм щерится за его спиной. Выходит, уже чует. — А почему он должен? Кажется, мы договорились, что состав может быть любой. — Кажется, эти переговоры для вас охуительно важны, — напоминает Джисон. — И кажется среди всех Северовосточных именно у Югёма лучшие отношения с Детьми. Вы ведь с ним неплохо ладите, да, Минхо? А выдержка Минхо восхищает, если по-честному. Будь это Южный клуб, он бы уже пересчитывал Джисону рёбра. — Какого чёрта ты творишь? — Он нам сейчас всё испортит, — шепчет Феликс Чану. Чан останавливает жестом. — Минхо? Минхо колеблется, прежде чем ответить: — Ты сам знаешь. Мы знакомы с детства. Значит, всё верно. — И всё-таки Югёма здесь нет. Хотя он как никто понимает правую руку главы нашей банды и может неплохо помочь переговорам. Не странно исключать его из группы? — У Югёма другое задание, — Джэбом закатывает глаза. — Это приказ лидера, мы не можем просто выдёргивать кого угодно в любой момент по собственной прихоти. Это вызовет подозрения. — То есть то, что вы увезли штатного врача с базы, подозрений не вызовет? — Джисон отцепляет от себя Минхо. — Он ведь ваш главный медик, верно? Получается, выдернуть его проще, чем рядовую пешку вроде Югёма. В висках электромясорубка. Это шумит из-за давления. Это шумит здание. Это где-то глубоко в коридорах кто-то маленький и безумный, кто-то встревоженный, кто-то дикорастущий, голодный, неудержимый; это кто-то устрашающий, неустрашимый... — Мы согласимся на любые условия, если расскажете нам кое-что, — неожиданно предлагает Джисон. Теперь и Чан глядит на него совершенно осоловело. Похоже, если чему-то Джисон здесь и научился – так это держать хорошую мину. При любой игре. Даже совершенно, мать твою, непредсказуемой. Джэбом хмурится. Подозревает. — Я слушаю. — Нам нужно знать, кто ещё из новеньких курьеров завозил в наши клубы. Мы хоть сейчас предоставим карты и списки, но нам нужны имена подставных. — Кроме Ники? — Джэбом тяжело соображает. — Со всеми не разберёшься, там человек десять. Чону, Тэн, Лукас, Юта, Джемин. Ещё несколько человек наняли буквально недавно. Могу уточнить информацию, но уже снаружи. Порядок? Можно теперь взглянуть на карты? — Хотя бы убедиться, что они есть, — вполголоса повторяет Ёнджэ. На лице Чана, маячащем за плечом Минхо, наконец проступает понимание. Медленно. Всё ужасно медленно. Джисон надеялся, что он сообразит раньше. Даже Джинён понимает быстрее. Но прежде, чем он успевает что-то сказать... — Минхо, осторожно! БэмБэм низок ростом, а ещё поразительно быстр. У него невероятный контроль над телом. Он за всё время переговоров не сдвинулся ни на миллиметр, а теперь целится Минхо прямо в мягкую глотку. Попадание безупречное. Джисон слышит, как мнётся мясо. После такого удара дышать почти невозможно. — Бэм, рёбра! Джинён, ублюдок. До чего хорош. Джисон бросается в сторону, рассчитывая только на то, что лучше их всех понимает. Это – по его душу. Он кидается за Феликса, потому что тот бешеный, и Феликс ненавидит Джисона, но сильнее он ненавидит тех, кто вредит его банде. Превосходное кровосмешение: рана к ране. Феликс сцепляется с БэмБэмом. Чан хватается за голову Ёнджэ. Как будто мячик сжимает. Их четверо против четверых. Проблема только в том, что Джисон не умеет драться, а самый слабый боец среди Северовосточных – чёртов врач. Так что Джисон пытается прикрыть Минхо, пока тот хрипит смятой гортанью. Если не маячить Джинёну перед глазами, ему хватит одного удара. Никто лучше медика не знает человеческое тело. Они договорились не брать оружие. Только вот завод сам по себе – оружие. И выбирал его Джэбом. Им хватает минуты, чтобы раскроить Феликсу висок. Чтобы Минхо, шатающийся от кислородного голодания, поймал солнечным сплетением ботинок Джэбома. Чтобы Джисона милосердно, маяча ржавым гвоздиком у роговицы, поставили на колени. Чтобы Чан отпустил крохотную черепушку Ёнджэ. Вся шахматная партия заключается в том, чтобы разметать фигуры по доске. — Ублюдки, — сплёвывает Феликс, зажимая кровоточащую голову ладонью. У него влажные пальцы. И превосходно-алое ухо. Как будто игрушечное. — Думали, вы отсюда живыми выберетесь? — Ёнджэ поднимает Минхо за шкирку. Тот склабится. — Вы с самого начала не планировали ни о чём договариваться, — догадывается он. У Джисона звенит в затылке. — Вот поэтому у вас так плохо шли дела в последнее время, — Джэбом сочувственно вздыхает. — Только сейчас понял? И звон всё громче. И он больше похож на... — Почти сразу, вообще-то, — поправляет Джисон; поднимает взгляд, в котором слегка двоится, потому что БэмБэм приложил его коленом. — У вас говорливый врач. Джэбом прихватывает Минхо за волосы на макушке. Скальп болезненно ползёт выше. У Минхо гильотина вместо горла. Кадык ходит туда-сюда. А взглядом можно резать металл. — Жаль, что вам это не помогло, — вздыхает Джэбом. И это оказывается последним, что слышит Джисон. Потому что сладкий хруст головы, раскалывающейся надвое, оказывается громче, чем звон в затылке. Мягкое тело падает. Легонько, будто тряпичное. Ликвор, хлынувший из расселины, заливает грязный пол и смешивается с пылью. Густая краска – и яркая. Такой хорошо рисовать рассвет. Джисон непонимающе пялится на кость, внутри которой плещется кровь и мозг. Череп просто... раскроило. Как орешинку. Словно он из картона. — Чёрт возьми, — шепчет, скулит, плачет позади Феликс. — Нам конец. Джисон? Прячься. И Джисон вдруг понимает: если Феликса когда и стоит воспринимать всерьёз, то именно что сейчас. Это даже не возмездие – резня. Джисон глохнет от воплей. Его руки в крови до локтей, хотя на нём ни царапины; одни только ушибы. Чьё-то горло податливо расходится от гвоздя. Оттуда торчат шнурки. Мышцы, то есть. У Ёнджэ месиво вместо шеи. Там просто мясо, и мясо, и мясо, и позвоночник, жутчайше сломанный дважды, и голова болтается, точно её и вовсе отрезали. Джисон не понимает, чьи это крики. Его, возможно. Он никогда не видел столько крови. Он никогда не видел столько изувеченных, столько изуродованных, так легко вскрытых, так проворно, безжалостно смятых... — Давай назад, идиот! Его кто-то дёргает за предплечье. Знакомая хватка. Джисон боится, что его сейчас вывернет, потому что кисть Джинёна, кисть, которая когда-то держала скальпель, кисть, которая накладывала швы, зашивала раны – эта кисть раздроблена, с хрустом раздавлена, расплющена как будто молотком для отбивания мяса. И пальцы гнутся в обратную сторону, гнутся столько раз, гнутся в стольких местах... — Отвернись, — рычит на него Минхо. Тащит назад. — Не на что там смотреть. Там действительно не на что смотреть. Не на кого. У БэмБэма нет глаз. Буквально – они проколоты, и что-то течёт по щекам вперемешку, что-то липкое, что-то мокрое, что-то красное. По щекам, которые проседают вовнутрь. Лицо вдавлено в череп. Нос снесён напрочь. Рот идёт пузырями, ведь БэмБэм ещё жив, и он прекрасно чувствует, как ему разрезают живот, рассекая плоть вместе с тканью водолазки. Джисона тащат в сторону. Насильно. Он не сопротивляется. Попробует встать – точно лишится рассудка. Он не чувствует ног, не чувствует горла, которое болит от крика. Зато чувствует ожог на щеке. — Хватит вопить, — Феликс готовится ударить ещё раз, если потребуется. — Не пугай его. Его. Он проворно расправляется с Ёнджэ. Джисон отворачивается, потому что это невозможно. Невозможно смотреть, как тело за минуту прекращается в кашу. Конструктор. Кости наколоты на мясо. Джисон не знал, что человеческую плоть так легко резать. Он думал ножи – привилегия Феликса. Он думал агрессия – фирменный почерк Минхо. Тот, в ком не больше ста шестидесяти сантиметров роста, отбрасывает на пол труп, как игрушку. Читайте по губам: ...кровью. Детская ладонь размазывает пятна по щеке. Пряжа волос липнет ко лбу. Он будто оленёнок. Маленький и хрупкий. Такого легко переломить пополам, даже не стараясь. Нож, зажатый в левой руке – длинный, зубчатый, предназначающийся для нарезания хлеба – испачкан в желудочном соке. А лицо ангельское. И лицо смотрит прямо на Джисона. С детским любопытством. Джисон понимает прежде, чем Феликс успевает озвучить. Но всё равно вздрагивает. Имя звучит не как приговор. Имя звучит, как знамение. И это имя... — Чонин.