Отверженные

Воздух в комнате был страшно душный, спёртый – такой, что стоило его заглотить, и сразу в грудину набивалось песка. Вязкая темнота липла к рукам и лицу, оставалась на щеках чем-то клейким и слегка влажным, цеплялась к одежде, и её было не отодрать. Пахло сигаретами, отсыревшей одеждой и чьей-то гниющей душой. С краю комнаты, на небольшой застеленной кровати, у которой к стене сбилось одеяло, лежал юноша. Молодой, с лицом, едва тянущим на пятнадцать – хотя ему уже значительно перевалило «за». Значительно – это, разумеется, по его представлениям. В мире, в котором он жил, каждый день считался за три, а собственный год вполне равнялся чьим-то пяти. По меркам мира внешнего ему уже стукнуло бы хорошо под восемьдесят, и он был бы умудрённым опытом стариком. Чьей-то жестокой милостью ни его возраст, ни его поганая мудрость никому не приносили пользы, так что престарелый ребёнок отвергал мир точно так же, как мир отвергал его самого. В комнате имелось единственное окно, небрежно заклеенное чёрным мусорным пакетом. Днём солнце невыносимо слепило обитателям глаза, выжигая склеры, калеча кожу, отпечатываясь на лицах рябыми пятнами. По мнению юноши, можно было бы повесить и портьеры, но портьеры смотрелись бы здесь так же нелепо, как когда-то смотрелся он сам. Именно поэтому ему пришлось переодеться в оборванца (начиная с сердца), а вместо портьеров попросить повесить пакет. Вместе картина смотрелась весьма гармонично. Кроме окна и кровати, в комнату приткнули деревянный стол, стащенный откуда-то с помойки, и стул из того же комплекта. Стол этот, словно в насмешку, расположился прямо напротив заклеенного окна, как будто там было, на что смотреть. В угол комнаты, около сáмой двери, забился шкаф для верхней одежды. Он иллюзорно казался раза в два больше реального размера, потому что ничего, кроме кровати, стола со стулом, одинокой облупленной картины на стене (которую никто никогда не рассматривал) и этого самого шкафа, в комнате не было. Только коробка для всякого мусора, заменявшая прикроватную тумбочку. Это был скелет старого отеля, умершего в отрочестве. Построенного с надеждами и убитого без сожаления. Десять этажей очерствевших воспоминаний, старая перегоревшая вывеска и истёртый ковёр в пустом фойе – вот и всё, что осталось от вложений, утянувших прежнего владельца в банкротство. Даже после голодной смерти о здании не вспомнили – он действительно оказался никому не нужен, этот кутёнок. От него была только одна польза: смотреть, как он барахтается, когда его топишь, засунув голову в полиэтиленовый пакет и перевязав для надёжности бельевой верёвкой. Пропащее место облюбовали пропащие души. Здесь часто творились смерти. Здесь редко находили кости. Закашлявшись, осторожно открылась дверь. — Ты всё ещё здесь? Люмпену было чуть за тридцать, и, в отличие от других, он вполне тянул на свой возраст – гладкое, но рябое лицо, глаза-камушки, нарождающиеся морщинки вокруг рта. Тёмные волосы заправлены за уши. Люмпен был из уличных. — А где ты ожидал меня увидеть? — детский хохот больше напоминал кашель. Голос звучал осипло и приглушённо, словно из дурного динамика, славно отмоченного в воде. — Где угодно, — честно признался Люмпен. — Но не здесь. Юноша перевернулся на живот, ещё сильнее комкая грязное одеяло. На стенах отпечатывались следы поражённой раком души. Она давала метастазы, прилежно и старательно умирая, и эти метастазы клеились к штукатурке. На бледном худом лице рисовалась усталость и – немного – детская обида. Звериные глазки выглядели непропорционально крупными из-за неестественной худобы. От этого юноша совсем походил на ребёнка. А детская обида всегда воспринимается взрослыми как нечто очень серьёзное. Люмпен прошёл, присел на край кровати и погладил лохматую голову, ожидая исповеди. — Мне некуда идти, — в интонациях пугающе трескалось диковатое счастье напополам со злобой. — Дома отец и мать. Я не видел их уже сколько – неделю? Я не помню. Я вообще не помню, когда появлялся дома в последний раз! Увидят меня – сразу устроят выволочку. Только сначала отмоют. Представляю, как мама хлопнется в обморок, узрев меня в таком виде. Сразу всё сообразит. Опять. Поэтому сначала меня отмоют, содрав грязь вместе с кожей, а потом начнут читать лекцию. Хорошо, если не сбагрят снова в Коробку. Я там свихнусь. Длиннопалая рука Люмпена гладила юношу по голове. У него были кривоватые суставчатые пальцы, так что кисть больше походила на паука, которому оторвали пару ног. Наверно, Люмпен без труда мог спрятать в одной своей лапе пару чужих лиц целиком. И теперь его пальцы перебирали гладкие, страшно отросшие чёрные волосы, чуть сальные у корней, у концов свалявшиеся, скатавшиеся на затылке. На лице прописалась отеческая жалость – снисходительная и мерзкая. — Ты можешь зайти ко мне, — милосердно и искренне предложил он. — Помыться и привести себя в порядок. А потом пойти домой – хотя бы на пару дней. Никто не засунет тебя обратно в Коробку. Я не позволю. Юноша перекатился снова. Несмотря на многодневную немытость, лёгкую щетину на скулах и провалы в местах, где у людей обычно бывают щёки, его лицо сохраняло прежнюю сказочную красоту. Её тень, вернее. Но это и было удивительно. Мертвецы редко могут похвастаться следами своего существования в земном мире. — Пару дней, — задумчиво протянул он, пробуя слова на вкус. — Пару дней! Да за пару дней я совсем двинусь. Или сгорю на солнце. Как вампир. Ты знал, Люмпен, что я вампир? У меня от солнечного света тлеет кожа, я бледный, холодный, и у меня стоячая кровь. Совсем как у вампиров. Люмпен расхохотался, погладил по щеке. Его длинные чистые ногти задели тонкую бумажную кожу. — Ты не вампир. Я проверял. Юноша надулся. На мгновение показалось, будто его лицо приобрело прежние здоровые черты – досадный обман зрения. Природная миловидность, которую не смогла убить ни худоба, ни анемия, уже не помогала – выглядел он премерзко. Как живой труп. Как сгнивший зверёныш. О да – у него были славные звериные глазки! Глазки щенка, которого самое то утопить, засунув голову в полиэтиленовый пакет и перевязав для надёжности бельевой верёвкой. — Когда это? Люмпен забрался паучьим пальцем ему под губу и потянул вверх, обнажая кроваво-красную десну, готовую вот-вот изойтись мерзкой солоноватой грязью. Зубы юноши отдавали впитавшейся в них желтизной. — У тебя нет клыков, — сказал Люмпен. Юноша закатил глаза. — Разумеется, у меня их сейчас нет. Мне же никто не даёт крови. Если я буду вечно шляться с клыками, меня быстро раскусят. Люмпен снова улыбнулся, и улыбка у него вышла малость кривоватая, словно ему защемило нерв. Он принялся гладить костлявую детскую руку, больше напоминающую обтянутую пищевой плёнкой ветку, и эта рука пестрила сотней разнообразных воспоминаний – шрамами, длинными белыми полосами, швами, точками, оставшимися от игольных укусов. — И что же тебе нужно, чтобы выпустить клыки? Теперь улыбнулся юноша. Его улыбка оказалась намного более искренней и зубастой – глаза сделались не щенячьими, а скорее лисьими или куньими. Было в них что-то от дикого лесного зверья. Животная пристальность и внимательность. Беспринципность. — Подобраться ближе к жертве, — загадочно протянул он. — Но вообще-то я скорее падальщик. Предпочитаю убивать жертву на расстоянии, и потом обгладывать трупы. Высасывать из них кровь. Уже мёртвых. — Естественно, мёртвых. Живых трупов не бывает, — Люмпен погладил большим пальцем веточное запястье. — А что, если жертва окажется очень близко? Юноша натянул маску притворной задумчивости. — Это зависит от того, что за жертва. Если очень вкусная – могу вцепиться и наживую. Люмпен вскинул бровь, легко улавливая подтекст. Его палец замер. — А я – достаточно вкусная жертва? Хитроватая улыбка пересекла почти детское лицо. — А ты подберись ближе и узнаешь. Вопреки собственному зазывному тону, юноша потянулся первым. Привстал на локте и вскинул вверх подбородок. Даже в такой гнилостной обстановке, где от стен, словно сломанные ногти, отслаивались кусочки, а в прикроватной коробке вперемешку валялись недокуренные сигареты и использованные шприцы; даже будучи сотню раз тощим телом, с неделю немытыми волосами; даже в поганом мутно-бордовом свитере, от которого разило гарью – юноша продолжал выглядеть привлекательно. Так выглядят маленькие котята. Грязными и худыми они как будто вызывают даже больше симпатии. Их хочется спасать и защищать, и чтобы они довольно зевали, набив брюхо дешёвым дерьмом из пакетика, купленным в ближайшем супермаркете. Через пару лет такой заботы они непременно подыхают. Камни в почках, песок в мочевом или другая какая-то херня. Иногда просто падают из окон. И там не понятно, то ли это жажда познания, то ли осознанное самоубийство. Юноша был очень похож на котёнка. Люмпен позволил ему истратить немного сил на приближение и сам склонился над молодым лицом. Кожа обтягивала скуловые кости. Немного жирка ещё осталось на лбу и губах. А веки уже были совсем тонкие – через них виднелся зрачок, если закрыть глаза. Люмпен прижался к чужому рту сухим поцелуем, сминая губы. Целовал он и без языка, и без укусов; кому-то было бы пресно, но юноше приходилось в самый раз. Люмпен обхватил пальцами чужой затылок, и череп целиком уместился в его ладони. Поцелуй становился грубее и настойчивее, и очень скоро слюна разбавилась кровью. — Видишь, — довольно хихикнул юноша, на мгновение отстраняясь; на языке осталось красноватое расплывчатое пятно, которое он с радостью продемонстрировал. — Всё-таки я вампир. — Это твоя кровь, — тихо рассмеялся Люмпен. — У тебя губа треснула. Юноша закатил глаза. — Прекрати это. Ты что, не можешь мне подыграть? Подыграй мне, ну! Люмпен снова сухо поцеловал его в губы и быстро же отстранился. — Я и так только и делаю, что подыгрываю тебе. Тебе напомнить, сколько стоит твоя порция на день? Я почти половину отдаю из своего кармана. — И я очень тебе благодарен! — в глазах там светилась искренность, помешанная с обидой. — И ты прекрасно знаешь, что со мной будет, если я сунусь обратно домой. Мама обыщет меня с ног до головы. А отец ей поможет. А сестра не будет мешать. Даже если я возьму с собой таблетки, они их найдут и отнимут. Пожалуйста, Люмпен, мне совсем-совсем нельзя домой! У Люмпена сделалось мученическое выражение. Пальцы потирали острое эльфийское ушко, делая его красным, как маковый цветок. Краснота особенно сильно выделялась на серовато-голубой коже. — Я тебя не прогоняю, маленький, ты же знаешь. Просто не хочу, чтобы получилось, как в прошлый раз. Нам очень не кстати будет снова искать новое место, если твоя родня бросится в очередные поиски, засунув за пазуху каждому мусору в этом городе, чтобы он высматривал твою морду. Они не особенно охотно лезут на улицы, тем более на окраины, но если им подсыпать, они заберутся в трусы родной матери. Ты же сам в курсе, как это бывает. Острые брови изобразили недовольство, а в центре лба прорисовалась складка. Язык слизнул с лопнувшей губы кровь. — В курсе. Не напоминай, я же не хотел, чтобы так вышло. Этого больше не повторится. Я просто хотел... я думал, я смогу взять у них немного денег. — Не оправдывайся, — Люмпен погладил пальцами шею. — Я уже сказал – всё в порядке. Мы это уладили. Я просто не хочу повторения. Но это не значит, что я собираюсь тебя отсюда вышвыривать. Ты можешь оставаться, сколько захочешь. Только подумай, как обставить это так, чтобы у нас не было проблем. Юноша приласкался к руке Люмпена, жмуря глаза. На его горле цвели какие-то отметины и пятна, следы укусов и старые рассасывающиеся засосы. Такие же были спрятаны по всему телу, под свитером, под джинсами из плотной дорогой ткани, которые давно уже не мешало бы постирать. Это единственное из надетого на нём, что ещё нашёптывало о прошлой жизни – всё прочее, включая умные часы и кроссовки из недавней коллекции Гуччи, он давно продал, чтобы расплатиться за свои конфеты и прививки. — Можно я ещё пару дней побуду тут? Что-нибудь посоображаю. Люмпен без стеснения нежил костлявое тело. — Сколько угодно, ребёнок. Сколько угодно. *** Это то ли духота, то ли Джисону не хватает воздуха. Чёрт его разберёт. Странно, отчего-то Джисону казалось, что перед вылазкой (чьей бы она ни была) все стоят на ушах. Мечутся, ходят туда и сюда, собирают, перепроверяют всё взятое (на качество и количество), что-то обговаривают – раз по сто, – чистят снаряжение и голову и следят, чтобы у всех необходимых было всё необходимое – здесь нет лишних рук, чтобы так легко пускать их на мясо. Джисон думал, что перед вылазкой шумно и людно. Слегка суматошно. Очень помпезно – по-своему. И ничего подобного, разумеется. Даже не близко. Он внизу жилого совершенно один – чешет взглядом кирпичную кладку. Феликса отправили отсыпаться (скорее всего – просто успокаиваться, и зная Феликса, Джисон посоветовал бы транквилизаторы для больших кошек), Чан рванул по делам, едва успев раздать указания. Хёнджина никто не трогал – вроде бы так было задумано. Минхо сказал ждать и растворился. И вот Джисон ждёт. И это поганое чувство, если совсем уж честно. Как если бы ты стоял у двери в медицинский кабинет, не зная, стоит ли тебе постучаться или молча подождать, пока тебя пригласят. В первом случае – тебе могут надавать по ушам за то, что лезешь без спроса. Во втором – за то, что протираешь коврик у входа, пока тебя там ждут и уже сто раз бы приняли. Есть ещё третий вариант – возможно, в кабинете вообще никого нет. И как бы ты ни действовал в этой ситуации – неизбежно чувствуешь себя последним дураком. Джисон слоняется по жилому минут двадцать и сам не знает, чем себя занять. Такое чувство, что за каким бы делом его ни застал Минхо – ему в любом случае не понравится. Джисону кажется, что он скоро расчешет себе запястья до сухожилий и венозных ниток. Никто так и не разъяснял ему, как будут проходить сборы на вылазку. Больше того – ему никто не объяснил даже, что за вылазка! Джисон не уверен, что хочет получать все инструкции исключительно от Минхо; от Минхо, вероятно, он может получить только пулю в лоб или пинок под зад. Ему дадут пистолет? А документы брать надо? Аптечку? У них будут рабочие клички или какие-то легенды, которые преступники в сериалах нацепляют на себя, как новую-старую одежду из хлопка, подхватившего в стиральной машинке какой-то другой цвет от соседней тряпки? Им придётся драться? Угрожать? Ругаться с ментами? Джисон ничего из этого не умеет. Ну может только драться – самую малость. Но даже здесь он обычно предпочитает давать по педалям до того, как конфликт перейдёт в горячую фазу. — Ты готов? — голос бьёт по воздуху, как палка бьёт о металлический каркас. Джисон подскакивает. Белая рубашка (без галстука), кожаный ремень портупеи через грудь и тёмные брюки – Минхо выглядит официальнее, чем обычно. Посему – холоднее. К нему, наверное, можно приставлять скоропортящиеся продукты, чтобы лучше хранились, или просить подержать в руках мороженое – растает нескоро. Минхо спускается по лестнице, как демоны спускаются обратно в ад – неспешно, очень решительно. Руки в карманах, колючий взгляд – в насмешку. Тщательно скрытую, разумеется. Садизм – блюдо, которому следует дать остыть, и Минхо старательно остужает его и Джисонову бдительность (с первым получается хорошо, со вторым – на троечку). — Не знаю? — Джисон оборачивается. — Наверно. Я вроде никаких инструкций ещё не получал? Минхо сходит с лестницы, достаёт из кармана связку ключей. Вместе с ключами звенит Джисонова тревога. — Сейчас получишь, — отвечает Минхо, и Джисону начинает казаться, что речь не об инструкциях. Порой Джисону мерещится, что он играет в какую-то чересчур реалистичную компьютерную игру. И вместе с тем, как повышается уровень сложности – открываются новые локации. Очень бы хотелось, чтобы с финальным боссом пришлось сражаться кому-нибудь другому. Минхо молчит, и это самое милосердное, что он мог бы сделать. Джисон цепляется на невидимый поводок, и семенит за ним следом, надеясь только, что куда бы его ни завели, там не будет дыбы или чего-нибудь, столь же славно подходящего Минхо в качестве аксессуара. Они заворачивают под лестницу, туда, где за ребристой решёткой ступенек прячутся две двери. Минхо отделяет один ключ из связки и вставляет в скважину. — Господи, — Джисона с нервным задором растягивает первую «о». — Это что, сказка о Синей Бороде? В конце я сам отопру коморку, и за это меня убьют? Минхо оглядывается на него через плечо, проворачивает ключ, и звук, который раскалывает воздух, напоминает тот, который получается, когда сворачивают чьи-то шеи. Ласковая насмешливая улыбка Минхо являет собой превосходный пример сладостной издёвки. — Не переживай об этом, — успокаивает Минхо. — Никто никогда не доверит тебе ключи. Уж отсюда так точно. Они улыбаются друг другу – аккуратно, с таким тончайшим налётом приторности, что першит в горле. Джисон едва удерживается от ответной колкости, напоминая себе, что с Минхо – особенно наедине с Минхо – такие игры могут быть чреваты. — Приятно слышать, что ты заботишь о моём благополучии. Минхо скалозубит: — Прошу. Он толкает дверь внутрь, надавливая ладонью на крашеный грязно-коричневый металл, и петли поют. На секунду от этого звука что-то забивается в сердечном клапане, и Джисон чувствует хлопающий жутковатый трепет в желудке. Обычно после таких нежностей у них на улицах ломали кости. В комнате нет света, и Джисон первым делает шаг в темноту. Минхо шагает за ним следом – почти дышит в затылок. Так лесные псы дышат в затылок лисам морозной зимой, готовясь вцепиться резцами в холёный загривок и разодрать тушу на мясо и свалянную шерсть. В темноте прищёлкивание острых зубов слышится особенно отчётливо. Но на самом деле это всего лишь щелчок выключателя. Загорается свет. Джисон мгновение или два привыкает к ярким лампам под потолком – приходится зажмуриться. Когда открывает глаза – Минхо уже обходит его с бока, и холодные когти пропадают с позвоночника. Джисон следит за его фигурой, как будто от любого чужого движения будет зависеть, стоит ли Джисону бежать отсюда вот прямо сейчас. В комнате прохладно. Прохладнее, чем во всём остальном Гнезде, и уж тем более прохладнее, чем на улице, где раскалённый асфальт дышит и душит паром из-под ног. Как и везде – здесь высокие потолки: шкафы и ящики вдоль стен, несколько скамеек и столешниц в центре. Облезлые стены. Зубастый бетонный пол. Что-то дышит тебе под ухом. На первый взгляд – жутковатое место. Где-то в одном из ящиков должны лежать трупы мёртвых жён. — Это... — Инвентарная, — отвечает Минхо прежде, чем Джисон успевает озвучить предположение. — Заходи и прикрой за собой дверь. Хёнджин не любит, когда здесь душно. Джисон осторожно тянет за ручку, и с лёгким тихим щелчком дверь входит в проём. В бетонной коробке нервно гудят, как шмели, продолговатые потолочные лампы. — А причём здесь Хёнджин? — Джисон проходит глубже, не зная, куда пристроить руки и самого себя. Можно ли здесь садиться на скамьи? А трогать шкафы? Для каких вещей приспособлены местные столы? — Здесь больше всего его имущества, — короткий ответ. И очень ясный. Джисон умеет быстро схватывать. Минхо проходит дальше, к противоположной стене, где поверх облезлой штукатурки приклеен какой-то металлический ящик, напоминающий электрический щиток. Джисон тоже делает пару шагов ближе к центру и на всякий случай замирает у одной из скамеек. Дверца ящика, когда его открывают, визжит несмазанными петлями, как прóклятый чертёнок, и Минхо щёлкает ещё несколькими рычажковыми выключателями. Вспыхивает освещение вдоль стен. — Так это, типа... — Джисон оглядывается несколько охотнее. — Ваша оружейная? — Типа того. — Выглядит херово, — с энтузиазмом отзывается Джисон. Минхо простреливает его взглядом. Впрочем, и слава богу; стрелял бы чем-то более осязаемым (чего тут, видимо, в достатке), было бы хуже. Взглядом так взглядом. Джисон уже почти привык. — Ты выдашь мне оружие? Минхо проходит к одному из шкафов у стены. Деревянная коробка, замазанная гладким лаком – кто вообще хранит оружие в деревянных шкафах? Никаких замков – только задвижка. Она хрипит невидимым горлом, оцарапывает, словно зубами, поверхность двери, оставляя в ней следы, которые обтачиваются из раза в раз каждым новым открыванием. Минхо распахивает шкаф, и Джисон втягивает голову в плечи. — Вот блять. Ладно, когда Джисон думал об оружейной – он воображал себе что-то в духе «Кингсмана». Винтовки и ружья, красиво закреплённые на стенках и дверях, подсветка, сверкающие дула, начищенные рукоятки. Он как-то видел Хёнджина, когда тот возвращался с Феликсом с каких-то переговоров – если так у них здесь принято «переговариваться», то Джисон даже не уверен, хочет ли он открывать рот. Приклад торчал у Хёнджина из-за спины, весь в каком-то склизком дерьме и ликворе. Этот же приклад, судя по всему, остался валяться на одной из полок, среди кучи другого оружия. Пахло от него мерзейше – кислым и тухлым. — Хёнджин, твою мать, — вздыхает Минхо. — Я же просил не кидать оружие в хранилище, не прочистив. Джисон высовывается из-за его плеча, давясь любопытством, как гнилым мясом. — Хёнджин заботится о температуре, но не о порядке? Минхо вздыхает. И даже не огрызается. Наверное, не может решить, кому хочет сломать шею первым – Джисону или Хёнджину. Джисон ближе, но имеет меньше отношения к гнилостному душку из шкафа. Хёнджин виноват больше, но до него ещё идти – помимо того, что Чан велел дать ему отоспаться перед работой. — Хёнджин не брезглив, — поясняет Минхо и морщится. — Настолько не брезглив, что порой это создаёт проблемы остальным. Он не для оружия температуру держит – ему просто жара не нравится. А так – он способен жить на болоте. Это у него ещё с подросткового возраста, ему уже двадцать один, а он всё так же забывает хотя бы тарелки за собой мыть. Понятия не имею, как Феликс его терпит. Джисон налипает задумчивым взглядом Минхо на щёку. — Хёнджин из бедной семьи? Минхо смеётся – звонко. — Вот уж точно нет! С деньгами у его семьи всё в порядке. Хотя они не общаются, насколько я знаю. Это обычная история, на самом деле – мало кто из организованной преступности поддерживает связь с родственниками, если те не имеют отношения. Это дорого – впутывать близких. Не все готовы платить цену. А ведь и правда, ловит себя Джисон – за все прошедшие дни в Гнезде он ни разу не слышал, чтобы кто-то из Детей говорил о семье. Эти понятия ощущались здесь такими чуждыми, что порой начинало казаться, что ни у кого из них и вовсе нет ни отца, ни матери. Джисон о своих говорить и не рвался – но вот что касалось остальных... — И Хёнджин, типа, привык, что за ним всегда убирают? — Джисон съезжает с темы, едва не опрокинувшись, потому что первое, что норовит сорваться с языка – вопрос о родителях Минхо. Вряд ли Минхо оценит такой акт внимания. — Да нет, не то чтобы, — Минхо со вздохом вытаскивает из шкафа изгвазданную винтовку и ещё несколько пистолетов, небрежно лежащих снизу, и кидает на стол. — Он просто умеет не обращать внимания на срач. И не чувствует запахов, — Минхо морщится, доставая из одного из ящиков стола какую-то бутылку и пачку салфеток. — У него почти нулевое обоняние, ты не знал? Джисон роняет себя на одну из скамеек и сворачивает себе шею, чтобы наблюдать за Минхо. Из откупоренной бутылки пахнет чем-то спиртовым и, почему-то, ромашкой. — Нет. Он таким родился? — Потерял в пятнадцать лет, — Минхо принимается протирать винтовку. — Если спросишь его – скажет, что от таблеток, но... Впрочем, это его личное дело. Когда мы с Чаном его нашли, он уже даже запах чистящей химии почти не различал. — И это... необратимо? Минхо приглядывается к рукояти, проверяя чистоту на свет. — Насколько я знаю. Ему ещё повезло – мог и без вкуса остаться. Чан его вовремя подобрал. Любопытство Джисона выгрызает ему желудок – до того сильно хочется разузнать, где и при каких обстоятельствах Чан вообще отыскал Хёнджина. Но расслабленность Минхо хрупка и почти неосязаема – её легко развеять, как дымные нити. Джисон опасается, что задай он лишний вопрос – Минхо очнётся и вцепится ему в кадык, как уличная шавка подвальному котёнку. — Это ж он получается всё почти пресным ест, — вздыхает Джисон. Минхо пожимает плечами. Шестая салфетка летит в спрятанное под столом мусорное ведро. — Ну, вкус у него всё-таки более-менее нормальный. Не самое худшее, что могло случиться. Во всяком случае, он не жалуется, — Минхо вытирает досуха и оборачивается к Джисону. — А ты схрена ли расселся? Джисон хлопает глазами. — А чего мне делать? Минхо оглядывается, и только теперь, видимо, понимает, что допустил практически непозволительную промашку – расслабился. Распахнутыми остались дверца шкафа и осторожность. Джисон глядит котёнком – это напускное, разумеется, – словно он тут ни при чём. Он-то, конечно, да; только Минхо не согласен с таким раскладом. — Подъём. Винтовку не трогай – не твоё. Сюда иди. Минхо возвращается к шкафу. Джисон, чтобы не вызывать лишнего раздражения, резво подскакивает. — А её мы брать не будем? — Кто «мы»? — Минхо выгибает бровь. — Ты, что ли? Расслабься, тебе такое оружие выдадут, только если все остальные сдохнут, и некому будет тебя остановить. Из такого даже я не стреляю – это всё Хёнджиновы побрякушки. Пистолетом пользоваться умеешь? Джисон с младенческой искренностью мотает головой. — Господи, — вздыхает Минхо. — Какой же ты бесполезный. Он принимается копаться в ящиках. Они все на числовом замке, и ни один не заперт – то ли опасаются не успеть открыть в случае необходимости, то ли попросту лень. Джисон бегло пробегается взглядом по трём верхним, пытается запомнить комбинации. Память на цифры у него дерьмовая (в школе Джисон для себя решил, что он гуманитарий, а в университете – что идиот; ни то, ни другое не спасало от долгов по учёбе), но хотя бы для галочки попытаться стоит. Это такая дурственная игра с совестью – не поймёшь, кто выигрывает. Джисону порой кажется, что он всегда в дураках. Минхо достаёт из одного ящика несколько пистолетов, следом хлопает нижним – там, словно лабораторные колбы, в плотно пристроенных одна к другой коробке хранятся патроны. Пахнет порохом. И, почему-то, костями. Хотя, возможно, Джисону мерещится. Но мутит по-настоящему. — На стрельбище я тебя не поведу, — начинает Минхо. — Пока. Во-первых, некогда, во-вторых... во-вторых, будем надеяться, что стрелять тебе и не придётся. Во всяком случае, на такой работе обычно не приходится. Максимум – поугрожать; этим займутся и без тебя. Личный пистолет тоже не дам – рано, мелкий ещё. Это тебе не игрушки, такие вещи в качестве аксессуара не носят. Запомни одну простую вещь: в наших кругах огнестрел – это статус. Сюрприз – все подряд носятся по улицам с автоматикой. А статус не только про возможности и отношение – он ещё и про обязательства. Увидят у тебя ствол – будут требовать с тебя соответствующего поведения. И не дай бог ты проявишь хотя бы толику сомнения в том, чтобы выстрелить – тебя сожрут с потрохами, как только сообразят, что ты не змея, а бабочка. Даже крылья не выплюнут. Уяснил? Джисон сглатывает. Не от страха даже, а от того, как глядит Минхо – по-кошачьему пристально, остролапо, буквально с резцами около шеи. Тёмные глаза напоминают лисьи. Это ещё одна проверка, звериная и первобытная – на стойкость. Джисон сам знает, что он не охотник – ему бы не заскулить и не рвануть, потявкивая, в ближайшую крытую яму. Но бежать некуда. А если дёрнешься – сгрызут. Очень приятный выбор, Джисон в восторге от альтернативы. Он не отказался бы оторвать себе хвост, лишь бы от него отстали. — Уяснил, — кивает Джисон, проглатывая тошноту и голос. — А вся эта лекция – она к тому, чтобы я и не начинал лезть? Ты меня сюда чисто на экскурсию привёл? Типа – гляди, вот эти все хоромы, вот они не твои! Господи, Джисон, если ты не откусишь свой длинный язык, его однажды откусит тебе кто-нибудь другой. Минхо хмыкает. От его прищура хочется самолично залезть в петлю и самому же отпнуть стульчик, чтобы никому не пришлось напрягаться. Джисон терпеть не может, когда на него глядят так. — Меньше выёбывайся, Джисон, дольше будешь жить, — отвечает Минхо. — А теперь... Он выкладывает пистолеты на столешницу, и рядом выставляет несколько коробок с патронами. Джисон глядит с интересом, но осторожно. Принюхивается. Не хочет лишний раз подбираться к Минхо, когда тот держит в руках что-то, способное убить. — Револьвер, травмат, пневматика, полуавтомат – что возьмёшь на серьёзную вылазку? Джисон икает, и оторопь застревает у него под кадыком. — А можно весь список вопросов огласить, товарищ главный преподаватель? Минхо косится на Джисона, слегка развернув голову. Джисон только потому, вероятно, не даёт дёру, что бегает он медленнее пули. Да и вообще пора бы начинать учиться как-то противостоять Минхо. — Я тебе сейчас задницу прострелю, отправишься вынимать патроны к Сынмину. Мне повторить? — Да я с первого раза слышал, — вздыхает Джисон. — Полуавтомат? — Потому что? — требует дальше Минхо. Джисон нервно клацает зубами. — Не знаю? У нас в разборках обычно угрожали полуавтоматом. На остальное как-то никто не реагировал. Приходит очередь Минхо вздыхать. Он скоблит себе скальп ногтями, впиваясь в волосы, чтобы, видимо, не в Джисона. — Стоило бы поинтересоваться, почему, кстати. Хоть кто-то в твоём окружении думал головой, а не... а впрочем, ладно, — Минхо подходит к галерее разложенных смертей и берёт первую. — Это – травмат. Его функция в названии – он не убивает, только наносит травмы. Их иногда использует полиция, чтобы избежать тяжёлых увечий. Штука не бесполезная, но если у твоего противника что-то посерьёзнее – тебе конец. Теперь вот это, — Минхо поднимает следующий пистолет, на взгляд Джисона, мало чем отличающийся от остальных. — Это пневматический. По сути – игрушка, на них даже лицензии не нужны. У нас такого хлама не сильно много, но если вдруг захочется потренироваться на банках – милости прошу. На работу с собой не брать ни в коем случае, либо сразу кидать в карман бутыль мышьяка. Будет быстрее и не так болезненно, — Джисон посмеивается, хоть и нервно; Минхо откладывает пластиковую глупость подальше. — Теперь смотри сюда. Что видишь? Джисон пожимает плечами, разглядывая. Чего от него хочет Минхо – один бог знает. Ну и сам Минхо. Хотя здесь всегда пятьдесят на пятьдесят. — Барабан? — предполагает Джисон. К его большому удивлению, Минхо кивает и прокручивает пустую конструкцию. — Это револьвер. Барабан – его отличительная черта, сюда загружают патроны. Вещь проверенная и надёжная, но страшно неудобная, когда дело доходит до реальной стычки. В барабане от пяти до семи гнёзд, в лучшем случае – восемь, но у нас таких нет. Сначала нажимаешь на спусковой, происходит выстрел, ты должен сам прокрутить барабан, а когда всё израсходуешь – сначала придётся вытащить гильзы, и только затем загружать новые патроны. Перезарядить без практики нереально, не говоря уж о том, что сделать это на бегу и вслепую не выйдет даже у опытного стрелка. Хёнджин хранит чисто эстетики ради, на работу никто такое не возьмёт. Если только совсем ничего другого не останется. А теперь, — Минхо, наконец, откладывает в сторону всё, кроме одного. — Полуавтоматический пистолет. То, чем мы пользуемся чаще всего. Кроме Хёнджина, разумеется, у Хёнджина свои предпочтения. Держи, можешь пощупать. Джисон подходит на шаг ближе, ощущая себя нерадивым школьником, которому позволили подойти к зооуголку. Пистолет в расслабленной ладони Минхо, придерживающий гладкую рукоять, похож точь-в-точь на то, что Джисон видел в фильмах, которые в детстве крутили по телевизору. Из вытянутого начищенного ствола слегка кажется дуло – там выжигаются чьи-то предстоящие смерти. Ручка прорезинена, а на корпусе виднеются болты и потёртости. Следы заплесневелого отчаяния. У предохранителя пахнет страхом. Джисон хочет выстрелить себе в сердце, чтобы оно не колотилось с таким позорным грохотом. Нагретая рукоять касается кожи. — Что нужно сделать в первую очередь? — спрашивает Минхо, и в его голосе как будто бы даже нет агрессии. Джисон нянчит пистолет в своих руках, будто ядовитую змею – боится лишний раз вздрогнуть. — Снять с предохранителя? Минхо вздыхает. — Проверить, заряжен ли он, бестолочь. — А-а-а, — понимающе тянет Джисона. — А... как? Минхо возводит очи горе. — Господи, ну почему я? Минхо, стоящий к нему плечом к плечу – не совсем то, чего бы Джисон хотел для счастливой жизни. Вернее, это совсем не то. От Минхо иглы рассыпаются под кожей, и случается кровоизлияние в мозг. От Минхо хочется ощетиниться и шипеть. От Минхо хочется бежать. И чтобы небо рухнуло на землю, если он вдруг догонит. Джисон любитель драматизировать. Он был бы не прочь драматично вцепиться Минхо в лицо, к слову. — Сначала вынимаешь магазин. Сюда смотри, я кому показываю? Значит, сначала вынимаешь магазин. Смотришь, что он пустой – полуавтомат выбрасывает гильзы сразу после выстрела, поэтому, если всё израсходовал, в магазине ничего не останется. Потом тянешь затвор, проверяешь, что в патроннике нет патронов. Тут пусто, видишь? Если патрон ещё есть, не трогай его – потянешь дальше, и пистолет выстрелит. Я тебе сейчас заряжать не буду, так попробуешь. Обхвати рукоять. Джисон несмело прихватывает рукоятку, укладывая палец на крючок. Пистолет в его ладони ощущается шипастым зверем, колючим и скользким одновременно. Чуждым. И, вероятно, ядовитым. Минхо смотрит и проминает глазные яблоки. — Ёб твою м... А, ладно. Окей, начнём с самого начала, — Минхо стучит Джисону по локтю так, что тот едва не заезжает себе в нос плечом. — Будешь так держать – такое же случится при выстреле. Расслабь руку. Вообще всю расслабь. Господи, ты же бестолковый... Раскрой ладонь. Теперь положи рукоять. Держишь пистолет средним и безымянным – мизинец вообще не участвует, большой для подстраховки. Указательный на спусковой. Не нажимай только – ты на предохранителе, но вредные привычки нам здесь не нужны. Теперь обхватываешь второй ладонью. Аккуратно, сильно сжимать не надо, просто для поддержки. Ещё раз – вот это на корпусе – видишь? – это предохранитель. Не трогай. Указательный – на крючке. — А разве не на курке? — Я сейчас в тебя выстрелю, — убеждённо заявляет Минхо. — Курок, это здесь, в задней части ствола. А спусковой крючок – под указательным. — А в кино говорили... — А стрелять ты тоже в кино собрался? Джисон тушуется – почти по-детски. И обиженно поджимает губы. Вряд ли это произведёт впечатление на Минхо, но нужна же Джисону тоже какая-то отдушина. Минхо выдыхает, успокаиваясь, воздух и собственные отмершие нервные клетки и возвращается к процессу. — Поехали дальше. Теперь занимаешь позицию – ноги на ширине плеч, колени слегка согнуть, ло... господи, ну ты и кляча... ладно, насрать; локоть сильной руки почти прямой, слабой – согнут и поддерживает. Потом целишься. Смотри сюда – на конце ствола у тебя есть мушка, ближе к началу – целик, прямоугольник с вырезом. Пистолет нужно держать так, чтобы целик, мушка и мишень были на одной линии. Сообразил? — Вроде, — соглашается Джисон, ощущающий себя скорее на занятии по балету, чем стрельбе; жжёт мышцы бёдер. Минхо даже не пытается скрыть скептический взгляд, обливая им, как ушатом мерзкой холодной воды с оксидами. — Зашибись. Теперь, если у тебя есть патроны в стволе и магазине – снимаешь с предохранителя. Если нет – вставляешь патроны и сначала взводишь затвор – это нужно, чтобы первый патрон попал в патронник. Потом на исходную. В принципе, тебе никто пустой пистолет не даст – нахрен надо – но это на будущее. Потом возвращаешься в исходную и дышишь. — Маткой? — не удерживается Джисон. Это выходит само собой, он даже не успевает прикусить язык – на нервах Джисон вообще не контролирует свои шутки. И даже как-то радуется, что пистолет не заряжен. Минхо глядит на него так, словно решает, какую температуру выставлять в духовке. — Хуяткой, Джисон, ты охренел? — и Джисону правда кажется, что Минхо его сейчас застрелит, профилактически; возьмёт один из пистолетов, зарядит – прямо по инструкции – и прошьёт Джисону висок. Вся стена будет в мозговой жидкости и воспоминаниях. — Какой тебе, блять, пистолет, тебя в кино по взрослому билету нельзя пускать. Джисон супится, опуская орудие. — Ну чего сразу в кино-то, в кино я и сам, без билета могу... Протяжный вздох Минхо липнет к щекам хлеще полуденной духоты. Джисон никогда не сомневался в том, что, в общем и целом, большая часть знакомых считает его разочарованием. Он родился таким или вырос – это не имело значения, потому что уже со школьной скамьи фраза «посмотрим, что из тебя выйдет» прописалась на его костях – плечевых и рёберных. Гвоздём прямо по душе выскребли «по тебе тюрьма плачет». Фраза «я таких детей никогда не видела» кровоточила где-то на виске – когда Джисон раз из раза ловил её, шипастую, головой, он отворачивал лицо, и она высекалась на щеках и скулах. Ещё в тринадцать Джисон понял, что спорить бесполезно. В пятнадцать сообразил, что такое предубеждение можно использовать себе на руку – его считали не только непутёвым, но и простодушным. Джисон не был простодушным. Посему – не стремился никого переубедить. — Да я даже не сомневался, — у Минхо дёргается уголок губ – как у утомлённой охранничей псины. Дальше сборы идут в тишине. Джисон вертит в пальцах разряженный пистолет, словно пластиковую игрушку, какими дети обычно снимают стресс – этой можно снять стресс единожды и навсегда, так, что никогда больше не придётся беспокоиться ни о чём, причём не одному тебе. Минхо с рефлекторной сосредоточенностью, прописанной у него в суставах и в заточенном взгляде, заряжает пистолеты – его движения похожи на движения механического прибора, многорукого заводного робота, который до кислой ржавчины хорош в том, чем занимается. Джисон даже не уверен, что Минхо вообще фиксирует в сознании, чем занимается – пальцы двигаются неугомонно, а взгляд стоит. Минхо закрепляет сразу две кобуры и проверяет ремни. В кармашках на портупее прячутся сюрпризы: конфетки-патроны. Жуткое дело – это ведь ведётся подготовка к чьему-то невольному убийству. Рано или поздно, так или иначе. А ощущается не серьёзнее сборов на воскресную прогулку. — Пистолет верни, — говорит Минхо, не оборачивая лица. Джисон прохлопывает фразу. — А? Минхо поворачивается. У него как-то мигом ярче проступают скулы и оседает мягкость лица. Джисон вспоминает, как это же невозмутимое выражение стекало по глазам, когда Минхо застрелил тех придурков в переулке. Чёрт возьми, он ведь действительно прикончил их... — Я говорю – верни пистолет. Он тебе не нужен. Ты не убийца. Джисон перехватывает ствол и протягивает Минхо рукоятку. Не спорит – не о чем. Врать глупо. Джисон никогда не вызывался убивать. — Я и не утверждал обратного, — Джисон с трудом выдерживает когтистый взгляд. — До сих пор не понимаю, на черта Чан выбрал именно тебя. Вот оно, снова. «Вы худший класс из всех, что я когда-либо...». И один Джисон. За весь класс. За десяток своих обликов. Джисон приземляется на скамью и закидывает вверх голову. Господи, как же они все его... — Потому что я могу делать то, что ты не можешь. Минхо на мгновение замирает. — Что сказал? Джисон упирается взглядом в стену, потому что от стены не ожидаешь, что она пробьёт тебе висок. Шею жжёт – это Минхо расцарапывает кожу глазами до мышечных ниток-волокон. Наверное, там останутся пятна. Наверное, там не останется шеи. — Потому что я могу делать то, что ты не можешь! — громче повторяет Джисон, вцепляясь зубами в собственную вшивую храбрость. — Потому что когда дело пахнет жареным – ты умеешь разве что угрожать. Боишься показаться слабым и предпочитаешь демонстрировать зубы. А это не то, что нужно, если пытаешься отделаться малой кровью, — Джисон с усилием оборачивает к Минхо лицо, ощущая, как что-то трещит в голове или шее – бесстрашие, наверное. Сломалось. — Ты думаешь, я не вижу? Вас семеро. Было больше. Восемь, во всяком случае, может, девять – я не знаю. Но как минимум был тот, в чьей комнате я живу – вы делаете вид, что его не существовало. Мне, в принципе, плевать – делайте. Но Чан будет дураком, если продолжит прикидываться, что банда из семи голов, уже потерявшая одну, способна продержаться на одних угрозах и костоломстве. Банда из ста с целым зданием взрывчатки – да, пожалуйста. Семерым вам нужен кто-то, кто умеет разговаривать. Словами, через рот и, желательно, без фраз «а иначе я прострелю тебе задницу» в середине каждой реплики. А знаешь, чем ещё я лучше тебя? Минхо откладывает один из пистолетов на стол и подходит. Воздух скрежещет чем-то металлическим. Да, если бы взглядом можно было убить – голова Джисона давно валялась бы где-то в углу, а тело жгли бы в топке одной из заброшенных печей мануфактуры. Минхо выломал бы Джисону зубы и выцарапал глаза – в качестве трофея. — Ах ты щенок... — и удивительно, но – без угрозы. Джисон почти пугается спокойствия Минхо, о которое можно разбивать лбы. — Я симпатичнее, — продолжает Джисон, потому что отступать некуда – отшагнёшь назад, и тебе выдерут хребет прямо вместе с грудиной; Джисон встаёт, чтобы взгляд оцарапался о взгляд. — У меня мордашка милая. Видал, какие щёки? И взгляд, как у наивного идиота. Люди меня всерьёз не воспринимают. Думают, я страшнее граффити на стене ни на что не способен. И я не убийца, ты прав – но и не домашний котёнок. Я шут, Минхо, знаешь – как в картах Таро. Я в рот это всё ебал, но пока вы все будете рассуждать, какой я ненужный и ненадёжный придурок, я оставлю вас без штанов. Понимаешь? Минхо прищуривается. Джисону почти кажется, что он подписал себе смертный приговор. Дурацкая это была затея – начинать такие разговоры без Чана. С другой стороны – при Чане Минхо держал бы себя в руках много лучше. При Чане Минхо не огрызался бы с такой искренностью. — Предлагаешь купить ремень понадёжнее? — сквозь зубы выдыхает Минхо. Джисон нехотя улыбается: — Только если обещаешь не придушить меня им, — кивает он. — Это, кажется, твоё? Он поднимает ладонь – демонстрирует таланты: между указательным и средним зажаты, будто праздничные флаеры, несколько презервативов в блестящей упаковке. Минхо ошарашенно открывает рот и резко вырывает фольговые квадратики из чужих пальцев. — Ах ты сучёныш! Когда ты?.. — Пока зубы тебе заговаривал, — с прижжённой печалью отвечает Джисон, снова приземляясь на скамейку. — Твоё слабое место – тебе злость застилает глаза. Это на будущее, просто имей в виду. Я умею не просто раздражающе болтать. В этом, конечно, я лучше всех, но и раздражающе болтаю я тоже не просто так – чаще всего. Честно – не то чтобы мне очень хочется, чтобы ты свернул мне шею как-нибудь одной славной длинной ночью. Так что у меня нет задачи специально тебя подставлять или что ты там себе надумал за прошедшую неделю. Давай просто договоримся, что я делаю свою работу, а ты не плюёшься в меня ядом, как рассерженный скунс? Минхо выдыхает – кошачьим выдохом, как ягуары выдыхают прежде, чем расслоить антилопе шею. Джисон наговорил достаточно – и для того, чтобы отвести душу, и для того, чтобы отдать её на растерзание длинным зубам. Другого пути, в принципе, не было – не устрой Джисон этот разговор здесь, он случился бы, рано или поздно, в самом неподходящем месте. На вылазке, например. Джисон не уверен, как у него с задушевными беседами с дулом у виска. — Ты ещё понятия не имеешь, в чём заключается твоя работа, Джисон, — спокойно произносит Минхо. — Так что не выпендривайся. И возьми рабочий телефон – будешь вопить в него, пока тебя будут закапывать. Возможно, Чан даже придёт тебя спасать. Джисон хмыкает. — Надеюсь, не ты? — Что? — Надеюсь – не ты будешь меня закапывать? Минхо возвращается к столу. — А это будет зависеть от того, к чьим штанам ты будешь тянуть свои длинные руки. *** Беззаботность Хёнджина почти поразительна – взгляд благодушного юнца, никогда не державшего в руках ничего опаснее кухонного ножа для рыбы, и бескостная осанка чьего-то младшего брата. За такими неизменно следят. Таких хвалят и расчёсывают им волосы-нити. Хёнджину двадцать один – по его собственным словам, – но Джисон не дал бы ему больше пятнадцати. По глазам. Иногда, когда Хёнджин позволяет заглянуть себе в зрачок – там промелькивает, подобно взмаху птичьего крыла, какой-то странный ребёнок. С обледенелыми губами в каменной крошке и ожесточённостью на кончиках сбитых в кровь пальцев. Совсем не похожий на Хёнджина. У Хёнджина губы живые, и в нижней, пробитой, сверкает продетое кольцо. — Это что, чехол для..? — Кия, — кивает Хёнджин, рисуясь легкомысленной улыбкой под солнечными закатными когтями; отклеивается от нагретого металлического бока автомобиля, поправляет лямку на плече. — Бильярдного кия. А ты думал, я винтовку по городу должен так носить? Я когда-то пробовал в чехол для теннисных ракеток засовывать – не получилось. Не влезло. Джисон вздыхает, тщетно пытаясь спрятать глуповатое выражение. Правда – он не так представлял организованную преступность в их городе. — А машина твоя? — уточняет он, съезжая с темы. Очень не хочется продолжать задавать вопросы – наверняка это что-то столь же удивительное для Джисона, сколь очевидное для остальных. Особенно когда затылок тебе царапает взглядом Минхо. — Нет, Чана, — мотает головой Хёнджин, похлопывая ладонью по раскалённой дверце внедорожника. — Формально. На самом деле, это что-то вроде нашей общей машины. Берёт тот, кому нужнее. В основном на рабочие вылазки. Ну и иногда чтобы за пивом сгонять. Джисон вопросительно изгибает бровь. — Ну а что? — Хёнджин разводит руками. — Нас семь человек – было без тебя. Как ты думаешь, сколько пива способны выхлебать за вечер семеро здоровых мужиков? — Пятеро, — холодно одёргивает Минхо. — Чонин не переносит запах, а Феликсу не нравится вкус. — Ну так мы с Чанбином за двоих! — одухотворяется Хёнджин. — В салон полезай, теннисист. Душно, как в консервной банке. Джисон забирается на заднее сидение после того, как хлопают передние двери – за рулём Минхо, Хёнджин опускает стекло и высовывает из окна счастливую пасть, как кокер-спаниель. Благодушное выражение морды. И пахнет от Хёнджина нагретым песком, как на море. На зеркале заднего вида болтается ёлочка. Во внутреннем кармане дверцы – смятая наполовину осушенная бутылка минералки. Дорожная карта в кармашке водительского сидения, прямо перед Джисоном. Задние стёкла – тонированные, красящие город в полупрозрачный монохром. — Не хватает иконок, — задумчиво вставляет Джисон. Хёнджин оборачивается через плечо: — Чего? — Иконок, говорю, не хватает. Для антуража. Хёнджин хихикает. Минхо проворачивает ключ, и раздаётся рычание. Массивная туша на колёсах встряхивается, под шинами хрустит щебень и строительный мусор – осколки, истёртый грунт, бетон. Минхо сворачивает руль, как шею кутёнка, и мягко нажимает на педаль. Автомобиль с утробным гудением мелко вздрагивает, прежде чем плавно оттолкнуться. — В багажнике у нас иконки, — хмыкает Хёнджин. — Погляди. Джисон оборачивает, выкручивая себе шею, чтобы посмотреть в багажник за подголовником собственного кресла. Там куча каких-то мешков, и что-то длинное и вытянутое завёрнуто в целлофановые пакеты. Несколько молотков. Картонные коробки, похожие на те, в которых продают обувь. Банка акриловой краски – литров пять – и малярные кисти. Какой-то деревянный ящик на старом навесном замке. Книжка с выдранными страницами, крюк на деревянной палке и чей-то изгдвазданный журнал. И никаких иконок. — А в пакетах, надеюсь, не трупы? — Маловаты для трупов, — лениво отвечает Минхо и щёлкает рычажком. Поворотник стучит один в один с ударами Джисонового сердца. Они выворачивают на дорогу, и автомобиль встраивается в поток. Впереди маячит уже знакомый перекрёсток. — Прекрати издеваться над Джисоном, — Хёнджин с шершавой улыбкой качает головой, поднимает стекло так, что остаётся лишь небольшая щёлка; через неё в салон затекает назревающий закат. — Там всякое для работы. Никаких трупов, никаких частей трупов, вообще ничего связанного с трупами. Мы не храним тела в машине. Джисон изображает облегчение – не вполне удачно. — Рад слышать, — и он сам не уверен, иронизирует ли. — К вопросам работы. Куда мы едем? — А Минхо не рассказал? — Хёнджин щёлкает кнопкой кондиционера. Минхо жестом просит у Хёнджина открыть бардачок и вытаскивает оттуда солнечные очки; окровавленные лучи бьют прямо в лобовое стекло, словно пытаются прогрызть насквозь. — Он у нас зрителем идёт. Ему может ещё технологическую карту написать с целями и задачами? Хёнджин вздыхает. — Минхо, твоё образование... — Ой, ебало закрой с моим образованием, — закатывает глаза Минхо. Хёнджин не обижается – совершенно. Его это, видимо, даже забавляет – судя по тому, как охотно он смеётся, собирая в низкий хвост шелковистые волосы. Резинка пару раз оборачивается, пропуская пряди, и Джисон залипает – это что-то в духе тех видео из тиктока, на которых можно проводить по пять или шесть часов, не особенно вслушиваясь в закадровый текст. Хёнджин вгрызает в макушку зизагообразный ободок, чтобы чёлка не лезла в глаза. Облизывает пирсинг в губе. — Не обижайся на него, Джисон, он только прикидывается вредным. — Да почему же, я и на самом деле мудак, — вставляет Минхо. Хёнджин глядит почти с братской нежностью. — Это до первого бокала вермута, — по секрету признаётся Хёнджин, перевесившись подмышкой через спинку сидения к Джисону. — Ты не представляешь, каким нежным он становится после мартини с вишнёвым соком. А если ещё принести несколько... — Хёнджин! Машина тормозит на светофоре резче обычного, и в шею Хёнджина впивается ремень. Наверное, надеется перерезать сонную артерию. Местная обивка наверняка впитала в себя с лихвой тёплой живой крови. — Всё-всё! Молчу... Так вот, по поводу работы, — Хёнджин снова выворачивается, обращаясь к Джисону. — Ты знаешь Mollie’s mew? — Моллиз.. чего? — Мью. Это бар на набережной Моечного канала. Не слышал? Джисон судорожно соображает: — Нет? — Ну и славно, — отмахивается Хёнджин. — Это не совсем бар, скорее паб – у них своё здание и почти нет бэа, но они называют себя баром. Вообще-то, там лучшие в городе сеты Хиросимы – для этого нужна качественная самбука и правильный температурный режим, а у них холодильники... — Хёнджин, — вздыхает Минхо. — В таком темпе к нашему приезду ты дойдёшь максимум до рецепта «серебряной пули». — Там не о чем рассказывать – три ингредиента, причём один из них лимон. Лучше уже «Фореста Гампа». — Тебе нельзя много пить. — Да знаю я, — дуется Хёнджин. — В общем. Их владелец держит ещё несколько заведений в районе – специально не стал объединять в сеть, чтобы не возникало лишних подозрений. Там даже юридически вроде бы регистрация на разные лица, но это не важно – по факту всё это всё равно под одним человеком. Мы называем это место «Южный клуб» – это прежняя вывеска, такое название было ещё до того, как мы заняли территорию. — И что нам там надо? — А Чан говорил, — отмечает Минхо, перестраиваясь. — Вспоминай. Джисон закатывает глаза, радуясь, что у Минхо нет глаз на затылке; зато они есть в зеркале заднего вида, и клубок остывающего воздуха запинается у Джисона в районе гортани, когда он ловит в отражении взгляд Минхо, сверкающий над тёмными линзами солнцезащитных очков. Соображать как-то резко становится увлекательнее. — Чан сказал что-то о... поставках? — Бинго, — клацает улыбкой Хёнджин. — И что поставляют? Минхо хмыкает: — А ты как думаешь? Джисон жмётся глубже в сидение. Ткань футболки липнет к спине, а пальцы крошат обивку. Тут явно не раз поработали ножиком. — Не знаю... оружие? Минхо цокает – в два раза агрессивнее, чтобы хватило и на Джисона, и на водителя, подрезавшего их из соседнего ряда. — Завязывай, Джисон. Ты и так не производишь впечатление умного, тебе не нужно прикладывать дополнительных усилий. Ты всё понял. Джисон поджимает уголок рта. Он видел однажды кое-что... Он не хочет видеть снова. Ноги с венами, просвечивающими через бумажную прозрачную кожу, и дрожащие впалые животы. Запах желудочного безумия. — Наркотики. Получается вдвое тише, чем хотелось. Минхо кивает. Непринуждённости в нём в десяток раз больше. Этим его уже не удивишь и не проймёшь. Минхо обточил в себе безразличие, которое единственное способно хранить драгоценное здравомыслие. — Наркотики. — Мы обеспечиваем безопасность района, — поясняет Хёнджин, пока они пытаются выдраться из короткой пробки, распухающей вокруг затора. — Незаконное – не значит неконтролируемое. Преступность тоже хочет себе гарантий и условий. На территории есть дилеры и те, кому нужен товар. Мы просто следим, чтобы везде был порядок – и берём за это свой процент. У нас договорённости и с теми, и с другими, так что любая из сторон может обратиться к нам, если нужно решить какую-то проблему. Прохлада из кондиционера лижется о заднюю сторону шеи. Испарина мерзко липнет к коротким волосам у самого низа затылка. — И часто у вас там... проблемы? — На самом деле, не очень, — честно признаётся Хёнджин. — Это, кстати, причина, по которой нас любят больше, чем предыдущую группу на этой территории – глотки мы режем в последнюю очередь. Время от времени кто-нибудь из наших ездит по точкам, проверяет, всё ли в порядке – не толкают ли порченный товар, нет ли задержек, всё ли верно по объёмам, не тянут ли с оплатой, не спутали ли вещества, всё в таком духе. Барам нужна гарантия, что товар будет вовремя, в нужном количестве и хорошего качества – всё, как договаривались. Поставщикам нужно, чтобы платили вовремя, по актуальным ценам, и продолжали закупать ещё. Бизнес, сам понимаешь. Территория наша, и весь криминальный бизнес регулируем мы. По идее, наша функция – устроить всё и следить, чтобы всё работало так, чтобы нам вообще не приходилось вмешиваться. Но иногда приходится участвовать. Если кто-то из сторон просит. — И кто в этот раз? — Марк, администратор Южного, — отвечает Минхо; они поворачивают, и Минхо снимает очки, убирая их на приборную панель. — Он принимает товар и потом продаёт в розницу в соответствии с заказами. Ну и делами бара занимается – налоги там, меню, сотрудники. — Платит зарплату офикам со сдачи с мефедрона. Мило, — вздыхает Джисон. — Мефедрон там кстати почти не толкают, — подмечает Хёнджин. — Его больше в клубах, где людям нужно поюзать и сразу потрахаться. В Южном продают для «домашнего использования», так сказать, Марк даже не сильно одобряет, когда у них в туалете кто-то торчит. Может в чёрный список кинуть. Посетители не особо выпендриваются – у Южного и их товара хорошая репутация, благодаря нам не в последнюю очередь, так что туда стекается всякое с деньгами. Травы везде хватает, у Марка, конечно, тоже можно приобрести, но чаще к нему приходят за амфетамином или ЛСД, например. — Ты мне, может, сразу весь прайс-лист огласишь? — Джисон выгибает бровь. Буквы путаются у него в голове. — Ты бы не зарекался, он же может, — предупреждает Минхо, заезжая на мост. Хёнджин подтверждает: — Правда могу, я знаю все позиции и цены. — Давай, пожалуйста, обратно к делу, — стонет Джисон. Хёнджин охотливо кивает. — Феликс ездил в Южный прошлой ночью – ничего особенного, плановая проверка, он по разным точкам проехался. Мы обычно навещаем раз в месяц, чаще в принципе нет необходимости. Марк сказал, что за последние несколько недель с товаром что-то произошло. Несколько поставок не пришло вовсе, а в тех, что приехали по плану, было разведённое дерьмо. Это не редкая история, но не в случае с Марком – он платит бешеные бабки и толкает людям за ещё бóльшие, так что ему принципиально, чтобы дурь была чистая. Мы в этом районе уже несколько лет, и до сих пор никто никогда не пытался продать Марку какое-то говно. И самое красивое – к нему пришло несколько покупателей с обвинениями. Кто-то из юзеров откинулся – четыре человека. Это не редкое явление, нарики умирают от всякого – остановка сердца, передоз, истощение, словили трип и съели кипятильник. Всякое бывает. Но Марк взял образцы на проверку. Там свинцовая, блять, руда. Такая хуйня случайно в вещества не попадает – я даже не представляю, где её должны хранить, чтобы она оказалась в ЛСД. Марк сказал, что пытался достучаться до диллера, но его вежливо послали – сказали, скоро будет поставка, лично разберёмся. — А у этого вашего Марка, ну типа, — Джисон фигурно разводит руками, что-то поясняя. — Вообще нет предположений, кто виноват? — Ты как в младшей школе, Джисон, честно слово, — вздыхает Минхо. — Есть или нет – смысл в том, что это должна быть не его работа, а наша. Если мы обязались следить за порядком на территории, нам и разбираться. Его задача – позвонить и сообщить, что кто-то творит хуйню и нарушает правила. — Но всё-таки? — настаивает Джисон. — Но всё-таки, — хмыкает Минхо. — Это вопрос к тебе. Давай, как думаешь, кто мог попытаться сорвать поставки дури? Джисон разевает рот – рыба в аквариуме: — В смысле? А я тут причём? — В коромысле, Джисон, — Минхо клацает зубами. — Кто всю неделю должен был папки штудировать? Или ты реально думал, что никто не проверит? — Да не думал я! — Это я и так вижу, можешь не озвучивать. Давай, вперёд – у кого из группировок основной оборот идёт через наркотики? Кто имеет больше всего связей у диллеров? Кому проще вмешаться в производство или транспортировку? О господи! Честное слово, Джисон не для того отчислился с университета, чтобы по новой сдавать сессию... В голове жужжит что-то. Это шуршат воспоминания или короткое замыкание кусается о гиппокамп. — Еретики, — с трудом припоминает Джисон, надеясь, что попал. — Северовосточная коалиция. И Волки. Вроде бы? — Это ты меня спрашиваешь? — Бля, Минхо, я неделю над этой папкой не продыхаю, — жалуется Джисон. — Невозможно всё запомнить за несколько дней! Там материала на целый семестр. Причём сразу по всем дисциплинам. — Не выпендривайся и защёлкни пасть, — Минхо царапает взглядом зеркало заднего вида. — Это основа. Как ты собрался вести переговоры, не зная ни с кем ты разговариваешь, ни как на них давить? — Боже, просто скажи, облажался я или нет! — Джисон растекается по сидению. — Не облажался, — довольно хохочет Хёнджин, разглядывая зажигающиеся фонари. — Не совсем облажался, — поправляет его Минхо с намного меньшим энтузиазмом. — У Еретиков наркотики – это вторая отрасль по прибыли. А первая? Джисон скрещивает на груди руки. Скрещивает обиду с безволием. Необходимость со страхами: — Я не помню. — Соображай, — цедит Минхо. — Или мне тебя заставить нужно? Джисон втягивает голову в плечи, силясь изобразить невозмутимость. Шкурит взглядом матовое стекло. Чувствует, как со щелчком звенят заедающие шестерёнки, и ничего не может поделать. Злой Минхо – это поганая история. При всех прочих равных, Джисон не хочет его доводить. — Оружие? Проституция? — он вгрызается себе в щёку и хмурится. — Я не помню! Минхо мрачно цыкает. — Так ведь херово, Джисон. Вряд ли Чан будет в восторге. Тебе что говорили? Банды получают имена не случайно. Еретики – это вероотступники, они единственные... — Путаются с правительством города, блять, разумеется, — Джисон сам хочет себе врезать, он бы даже не стал мешать Минхо. — Взятки и коррупционные схемы. Гребут лопатой из бюджета, точно. — Наконец-то, — без восторга отвечает Минхо. — Именно, наркотики у них не в приоритете. Зато в приоритете у Северовосточных и Волков. Кого отметаем? Тут Джисон отвечает уверенно и с отнявшимся сердцем: — Волков. Они сняли с нас все территориальные претензии в конце весны. Минхо прищуривается вдруг – ловит что-то посреди фразы и прихватывает зубами. Никому не показывает – обнюхивает сам. Джисону от этого становится малость не по себе. — Всё так, — улыбается довольный Хёнджин. — Хотя я бы, конечно, не стал говорить, что они сто процентов не при чём. Все при чём. Просто начинаем с тех, у кого больше выгоды. Минхо сворачивает в один из проездов, продирается по одностороннему движению. Внедорожник лижет шинами изнывающий асфальт – солнце, подкосившись, заваливается и цепляется длиннопалыми алыми обрубками за крыши домов и трубы. Сияют металлические листы – пытаются выжечь сетчатку. — Марку сегодня приезжает новая поставка. Он проверяет и сообщает нам, как дела с качеством. В лучшем случае всё будет в порядке, но я бы не сильно на это рассчитывал. Сначала всё равно надо будет поговорить с Марком и спросить лично, как всё было до этого. Потом – с курьером. Узнаем, не поменялось ли что-то у поставщика, и если да – почему нам не сообщили. На рожон не лезем, задача минимум, она же максимум – разобраться, что вообще происходит. Потом возвращаемся к Чану, пусть решение принимает он. Всем понятно? Под колёсами возникает лежачий полицейский – наверное, единственный из них, способный заставить Минхо сбавить скорость. Вечерние тени трутся спинами об облезлые стены и собирают шкурами осыпающуюся штукатурку. Глазастые вывески возникают из ниоткуда, вспыхивая подсветкой и кичась яркостью. От них невозможно отвести взгляда. Их невозможно пропустить – ни одну. Они отражаются в воде и в зрачках. И отпечатываются в душе – даже если ты против. Набережная остаётся позади, машину проглатывает узкая улица. Матёрые здания-старички грозятся осыпаться кладкой прямо на капот, жмутся ближе к тротуарам, хлопают глазами-окнами. Пахнет прелым камнем. Минхо паркуется около широкопастной арки и глушит мотор. — Джисон, — окликает он. — Слушай внимательно: ты никуда не лезешь. Ни с кем не заговариваешь, по возможности вообще не разеваешь пасть. Смотришь, слушаешь и запоминаешь. Никуда не отходишь. Держишься меня или Хёнджина – лучше меня, у Хёнджина могут быть свои дела. Если тебе покажется, что что-то не так – ничего сам не предпринимаешь, обо всём сначала сообщаешь мне. Уяснил? — Лишил меня главного орудия – моего рта, — смиренно вздыхает Джисон. — Уяснил. — Отлично, — Минхо щёлкает кнопкой на подлокотнике дверцы, и все окна в машине закрываются. — А теперь на выход. И не советую шутить так в других районах – тебя неправильно поймут. *** Удивительным оказывается следующее: на входе в Mollie’s mew bar (именно так написано на вывеске) нет ни фейс-контроля, ни какой-либо приметной охраны. В этом есть смысл – бар прячется внутри старого двора, среди других заведений, намного более привлекательных по виду. Здесь сияет фонариками итальянская пиццерия, небольшой ресторан паназиатской кухни глазеет большими сверкающими от чистоты окнами, и несколько ладных кафе скромно подмигивают – красивые двери с дружелюбными названиями, симпатичное меню выставлено прямо перед входом. Если бы Джисон оказался здесь случайно, он и сам наверняка пропустил бы грязноватую зелёную вывеску. Споткнулся бы о нечищеный порог и развернулся, чтобы в соседнем заведении набить брюхо «Маргаритой» с каким-нибудь дурацким сладким коктейлем. Странный двор. От окна к окну пущены ниточки с флажками. Декоративные деревья в горшках. И почти нет посетителей. В восьмом часу вечера. — Пустовато, — отмечает Джисон, ёжась. Минхо оборачивается, чтобы проследить, что он не отстал. — Клювом не щёлкай. Тебя там никто не знает, отцепишься – я тебе безопасность не гарантирую. Минхо – мастер славной мотивации. От каждого его слова хочется жить. Как никогда сильно. Джисон припускает трусцой, чтобы шагать поближе. Они подходят к двери – деревянной, у неё в квадратные окна-стекляшки вставлены какие-то картинки, чтобы не было видно, что внутри, а стёкла по обе стороны настолько матовые, что через них едва удаётся различить какие-то цветные пятна. Урна забита бычками. Пахнет спиртом – сладким. — Благостное местечко, — резюмирует Джисон. Прищёлкивает зубами – от нервов. Это у него такая попытка собраться, совершенно идиотская. Работает безотказно. Минхо вздыхает: — У тебя рот когда-нибудь закрывается? — Я трачу остатки лимита, чтобы потом молчать, — объясняется Джисон. — Трафик почти закончился. Минхо бормочет что-то невнятное – то ли «я надеюсь», то ли «чтоб ты себе язык откусил», там трудно разобрать – и стучит. Джисон не хочет заглядывать ему в лицо и проверять. Хёнджин засовывает руки в карманы джоггеров – вот уж кто совершенно не выглядит напряжённым. Ему не хватает зубочистки в зубах и сигареты за ухом; но он, вроде бы, не курит. Язык непроизвольно гоняет в губе колечко. — Ты не стал брать винтовку? — удивляется Джисон. Хёнджин небрежно пожимает плечами. — По кому мне там из неё стрелять? По птицам? Винтовка – это стрельба с расстояния. В лобовую ей можно разве что по затылку бить, прикладом. Будет больше пользы. Мы с пистолетами. И он демонстрирует поясную сумку, болтающуюся на животе. — Охренеть у вас, конечно, конспирация, — Джисон качает головой, встряхивает все свои представления. — Винтовка в чехле для кия, полуавтомат в сумке. Ручные гранаты вы случайно в упаковке для яиц не носите? — Это только Хёнджиновы приколы, ему так удобнее, — поясняет Минхо и на мгновение, в качестве пояснения, открывает полу собственной тканевой куртки. Там, прикрепленный ко внутреннему карману, болтается пистолет. Ещё два прикрыты краями в кобурах на бедре. — А вообще прикольная идея... — задумчиво тянет Хёнджин. Не успевает закончить. Открывается дверь. Чьей-то массивный голый лоб привлекает всё внимание. — Вы бронировали? — без приветствия уточняет лоб. Вернее, уточняет, конечно, не лоб – администратор на входе выглядит вполне прилично, одетый в фирменный фартук, рубашку под ним и выглаженные тёмные брюки. Но Джисон не может смотреть ни на что другое. Ему почти начинает казаться, что голос раздаётся откуда-то из длинных лобных складок. — На семь тридцать, Марк нас ждёт, — кивает Минхо. — Вы от?.. — От Чана. Здесь вчера был Феликс – из Бродячих Детей. Лоб секунду молчит. — Подождите одну минуту, — и дверь снова захлопывается. Раздаётся щелчок. Джисон переминается с ноги на ногу – переминает волнение и трепет. Чего-то ожидает. Давится предвкушением. Изнутри уже пахнуло опьянённым бешенством, Джисону знаком этот запах – он работал в нём половину жизни. Он ощущает себя шавкой, науськанной на любимый протухший душок. — Я думал, они вас всех в лицо знают. — Они обязаны удостовериться. Это правильно – мало ли что. Не тот бизнес, где можно просто понадеяться, что ничего страшного не случится. Ждать приходится даже меньше минуты. Секунд через сорок замок вновь щёлкает, плачет петля. Дверь распахивается. — Будьте добры за мной. Джисон юркает в помещение вслед за Хёнджином и Минхо. — Вау, вот это сервис, — смеётся он вполголоса. — Закрой ебало, наконец, — шипит Минхо. Это похоже на то ощущение, которое испытываешь, снимая с лица маску, в которой проходил два или три часа – что-то раскрывается в лёгких. Дышать хочется до диковатого подвизгивания. Тереть пережатую переносицу. Носиться и всё оглядывать. Лезть во все карманы подряд. Удивительно, как сильно Джисон соскучился по прежней жизни. Его избили – сколько? Недели две назад? Чуть больше. За две недели не срастаются переломанные кости. Не начинают ходить щенки. Это мало, на самом деле. Двух недель едва хватает, чтобы образовался человеческий эмбрион. Двух недель едва хватает, чтобы возникла жизнь. А чтобы уничтожить её – хватает с лихвой. И всё-таки пахнет дымом. Фруктовым – электронные парилки. Джисон соскучился по дурацкому привкусу на языке, и тому, как вокруг него снуют обманчиво-обмануто счастливые люди, по грохоту из колонок, по ощущению лисьей пристальности в животе. По тому, как в предвкушении встают дыбом волосы на затылке. И как можно мнить себя самым клыкастым пронырливым зверем в выбранной дыре. — Не отставай, — напоминает Минхо. Одёргивает. Выдирает. Полутьма и полусмех. Всё здесь на половину и какое-то неуловимое: за сумраком не различить лиц, за улыбками не увидеть отчаяния. Слышно, как на кухне щёлкает масло. Пахнет мясом, картошкой, соусами – всем, от чего начинают течь слюни. Пахнет жертвоприношениями в кляре. Тёмные лакированные столы заполнены до отвала – у каждого по несколько мягких стульев в мягкой обивке, десяток голов вдоль длинной барной стойки. Стаканы, глаза, волосы. Они четверо протискиваются по узкому ряду между посетителей – длинная цепочка, возглавляемая большелобым в фартуке. Джисон в самом конце. Едва сдерживает руки. Так и хочется забраться кому-нибудь в душу и задний карман брюк. Зелёные стены, коричневый пол, глазастые лампы, висельниками прикреплённые к потолку. Болтаются, вздрагивая от грохота музыки. Это что-то относительно нейтральное, как на вкус Джисона – он привык к техно или электро, к ремиксам, на худой конец. Не к панк-року и уж точно не к ирландскому фолку. Их подводят к самому краю стойки, подальше от входа – тут столешница в пивной пене и расплавленном сыре с тарелок. За Г-образным бочком стоит молодой мужчина – почти юноша; ему с трудом дашь больше двадцати пяти. Протирает высокие широкогорлые стаканы тряпкой, насвистывает в такт музыке из колонок и время от времени оглядывает зал. Пушистая копна русых волос, вытянутое лицо, глаза, напоминающие полукружия. Шоколадная радужка – аж на языке вяжет от приторности. Серьги в ушах ловят свет ламп, бесконечные подвески на шее, в свободном вороте белой футболки, звенят, будто ёлочные игрушки. И лёгкая щетина на подбородке – день или два. — Ничего себе, не думал, что вы целой бригадой нагрянете, — он улыбается, отставляя стакан; с ним – мнимую беспечность. — Привет, Минхо. Хёнджин. Они поочерёдно жмут руки, а Джисон ощущает себя младшеклассником, которого мама привела в гости к подруге, и теперь он стоит, неприкаянное дитятко, ждёт, пока его заметят и, может быть, что-то ему скажут, или что-то разрешат, как-то к нему обратятся. — Рад видеть, Марк, — кивает Минхо. — Чан попросил поговорить с курьером, так что мы решили, что в одиночку будет бессмысленно. Это Джисон, наш новенький. Марк, наконец, без смущения оглядывает Джисона, и Джисон вежливо ему улыбается. Воздух, склеившись между ними, принимается странно пахнуть. — Ещё один Ребёнок, — хмыкает Марк. — Приятно познакомиться. Не думал, что вы будете набирать пополнение после того, что было. — Отчего же – это как раз отличная причина кого-то взять, — Хёнджин сверкает кольцом в губе. — Чан абы кого не принимает – сам знаешь. — Знаю. Мне почти обидно, — Марк улыбается. В уголках его рта расцветают бутоны-ямочки. Минхо одёргивает: — Может, всё-таки о работе поговорим? Феликс рассказал... всякое. Что у вас тут творится? И музыка как-то сразу становится тише. Марк этот двуликий – как двулики все, кто работает в сфере обслуживания. Они любят и ненавидят одновременно, они меняют фасады и настроения, не отказываясь ни от одного. С радостью поставляют тебе на стол то блюдо, которое ты желаешь получить. На затылке у них светится отвращение. Маски меняются местами, стоит исчезнуть зрителям. Берегите шеи и не забудьте оставить чаевые! — Зайдём ко мне? Разговор не для лишних ушей. Минхо пожимает плечами. — Ну а чего бы и нет? Давай зайдём. *** В кабинете Марка превосходная звукоизоляция – но не спасает даже она, трясутся стены. Трясутся нервы. Гудят, натянутые струны. Готовятся лопнуть. Он прикрывает за ними дверь, и Джисон, как и требовалось, моментально приклеивается к месту где-то возле плеча Минхо. Оглядывает помещение – это рефлекторное. Три на четыре, одно окно, рама не открывается. Маленькая дверь... санузел? Книжные шкафы вдоль стен, и ни одной книги. Тут чёрт знает что, Выручай комната, наверняка можно обнаружить чьи-то крестражи и тазобедренные кости. Джисон, как сорока, выуживает, чего бы такого можно было утащить: полки шкафов забиты документацией, но намного больше здесь славных безделиц – зажигалки, дорогие литые портсигары, складной перочинный ножик, какие-то награды, пакетики с порошками неясного происхождения (и цвéта, если совсем уж честно), совсем небольшие пачки купюр, перемотанных резинками, старые гильзы, литые антикварные статуэтки, какие-то шкатулки, покрытые дешёвым камнем и... разумеется. Пистолет. Куда же без этого. Низкий серый потолок, кожаный диван (страшно промятый), рабочий стол – весь в мусоре и канцелярии. Ночной кошмар любого здравомыслящего администратора. — Вы не курите, если я правильно помню? — Марк указывает на диван, но никто не садится. — Джисон? Минхо отвечает прежде, чем Джисон успевает открыть рот: — Спасибо, мы все на работе. Джисон тоже. — А разговаривать сам Джисон умеет? — хмыкает Марк. — Умеет. Но пока не будет. Марк чуть удивлённо приподнимает бровь, но лишних вопросов не задаёт. Видимо, у них здесь не принято. — Воля ваша. Присаживайтесь, если хотите, или можете постоять. Чай, кофе, виски? — Не стоит, — нежно улыбается Хёнджин. — Я ещё тот чай не забыл. Мне нельзя. — Тысячу раз извиняюсь, Джинни, честное слово, я не специально! Сам видишь, какой тут бардак – верх с низом можно перепутать. Я ни в коем случае не хотел! — Вот именно поэтому и не стоит, — спокойно кивает Минхо. — Правда, Марк, ничего личного, нам льстит твоё радушие. — Так ведь только вашими усилиями и торгуем, — Марк обходит троицу и достаёт из ящика стола пачку Camel. — Вы не против? Супер. Без шуток – я наслышан, что сейчас в соседних районах творится. Портовым подожгли склад. С ума сойти просто! — Не переживай, до нас скоро тоже дойдёт, — Минхо засовывает руки в карманы куртки. — Чан оттягивает момент, но это просто вопрос времени. На севере всё полыхает, Северовосточным срезали всю верхушку месяца два назад. Там кровавая резня и смута. Они уже заключили соглашения с Еретиками и Стоглавым. Всем ясно, чего они хотят – Волки попросили время подумать, а Портовые дали прямой отказ. Вот тебе и результат. — А Чан?.. Минхо поджимает губы. — Держит ситуацию под контролем, — отвечает за него Хёнджин. — Ты знаешь Чана – если кто и способен разрулить, так это он. Не сегодня, так завтра у нас будет договор с Волками. Можешь шепнуть на улицы – наша территория в безопасности. Марк с улыбкой затягивается. — Набиваете себе очков репутации? — Есть, за что. — Понятно... — он задумчиво стряхивает сигарету в пепельницу. — А ты, Джисон. Что думаешь? Джисон замирает. Он разглядывал портьеры, сцепив руки за спиной в стороне от всех – между делом прятал себе в карман лежащие в шкафах симпатичные литые визитницы, пока «старшие» разговаривали. Пришлось отвлечься. Очень не к месту. — Я? Марк хмыкает: — Видишь тут других Джисонов? В Марке, конечно, хорошая смесь из наивности и самоуверенности. Не опасный, но и не безобидный. Чувство собственной важности мешает Марку трезво мыслить – потому что вопрос-то был адресован не ему. И Джисон мимоходом, искоса ловит взгляд Минхо – спрашивает разрешения. Минхо с сомнением поджимает уголок рта и чуть наклоняет вперёд голову – совсем незаметно. — Касательно? Марк пожимает плечами. — Всего происходящего. Ты ведь новенький? Чем занимался раньше? Джисон проводит пальцами по полке шкафа, собирает на подушечки пыль. Ногти задевают сверкающие металлические значки – две штуки, идеально чистые, с гладкими шлифованными краями. Марк это не замечает – весь распыляется на радушие. Они с Детьми, похоже, давно знакомы. Помнит их привычки, обращается на «ты»... пьют они вместе, очевидно. Даже если время от времени или чисто формально. Пить налитое кем-то другим – это ведь опасная история в их игре. — Работал управляющим в одном достойном ресторане, — врёт Джисон на голубом глазу. — Отмывал деньги для директора. Куча бумажек, бухгалтерия, юридические лазейки – всё в этом духе. Четыре года только и успевал, что бегать и заносить в разные карманы, чтобы нашу шарашкину контору не прикрыли. — Знакомое, — хмыкает Марк, сразу заметно расслабляясь. — Хорошо получалось? — До тошноты! Можно сказать, я почти любил свою работу. Такое прекрасное место – где ещё столько разодетых богатых засранцев будет обсуждать раз в месяц проблемы борьбы с детской преступностью, а потом отдавать за одного печёного лосося столько, что хватит за недельное содержание пары приличных школ? «Дамы и господа, все доходы от сегодняшнего вечера пойдут на благотворительность» – это моё любимое! А мероприятия в поддержку какого-нибудь приюта? — О, я был на одном подобном! — с радостью подхватывает Марк. — «Совместное будущее» или что-то такое – там ещё был далматинец на логотипе. У меня была встреча с одним поставщиком – не наркотики, импортный алкоголь без лицензии. Три часа мы стояли у столика, слушали про процент бездомных животных. Полный цирк – он с таким серьёзным лицом слушал, будто правда строит план по развитию сети приютов. А мы с ним почти год знакомы, он из домашних животных терпит только свою жену – потому что она умеет вовремя замолкать. — А я о чём! И так весь месяц – то одно мероприятие готовишь, то другое... Ты думаешь, хоть кто-то вообще поинтересовался, куда идут деньги, попросил отчётность? Хрен там! Все выставили фоточки в сторис, погладили силком притащенного пёсика и пошли хлестать божоле нуво. Дрянь, кстати, редкостная – сами французы не пьют, если только от безысходности. Джисон исторгает из себя искренность, разбавленную непосредственностью. Жесты становятся шире – чтобы смотреть приходилось на всё сразу и ни на что конкретное одновременно. Улыбка – дурачливее. О щёку лижется жар – это пристальный взгляд Минхо, раздражённого чужим энтузиазмом. — Боже, так вот кто разливает там это говно, — смеётся Марк. Джисон сгибается в фальшивом поклоне. — К вашим услугам. — А ушёл почему? Джисон вздыхает – картинно. Кружится по комнате, с любопытством разглядывая обстановку, высекает любимую маску – клоунскую. Таких всегда считают своими и одновременно ни во что не ставят. И можно не бояться выдать что-то не то – один чёрт слушают вполуха. — Так как это всегда и бывает – это не я ушёл, это меня ушли. — Директор? — Марк достаёт из стола виски и разливает в два стакана, для себя и для Джисона. Тушит в пепельнице сигарету. Джисон ловит боковым зрением, как расширяются ноздри Минхо, держащегося из последних сил, чтобы не надавать мелкому засранцу по шее. Джисон только этим и пользуется – Минхо не хочет создавать ощущение, будто у Детей что-то не так, будто кто-то кого-то недолюбливает. Даже если кто-то действительно кого-то недолюбливает. И Джисон с улыбкой принимает стакан, ощущая дымок, с которым Минхо мысленно крутит его на вертеле. — Ещё бы! Благодарю. Денег ему было мало. Посчитал, что я складываю часть прибыли себе в карман сверх положенного. Марк посмеивается, слизывая виски. — Были основания? Джисон, уже поднёсший к губам собственный стакан, моментально его отдёргивает: — Какие жестокие подозрения! Ты посмотри на моё лицо. Разумеется были! Марк хохочет – приходится даже звякнуть стеклом о столешницу, чтобы не расплескать спирт. Джисон мысленно с восторгом прищёлкивает зубами и молится, чтобы Минхо и Хёнджин не влезли. И специально не оглядывается – боится, что если они с Минхо пересекутся взглядами, Минхо прямым текстом потребует закрыть пасть. И Джисон ослушается. Потому что так нужно. — А ты хороший парень, Джисон, — Марк утирает блеск в уголках глаз. — Ты бы знал, как мне лестно это слышать! Давно мечтал познакомиться. Я много наслышан о тебе ещё со времён Южного клуба – место почти легенда. Марк почти смущённо пожимает плечами. — В узких кругах. Джисон салютует стаканом, подносит к губам и снова отрывает, чтобы выдать очередную реплику: — Так тем и ценно! О твоих связях можно только мечтать. Со мной птицы твоего полёта даже не думали работать. — Ой, да скажешь тоже, — Марк с улыбкой отмахивается. — Не так много у меня связей. В основном все свои – проверенные. Я же консерватор. С кем сработались, с тем и работаем. И то – видишь – только в море начался шторм, нашу лодку тоже зашатало. Я надеялся, пронесёт, если честно. Джисон между делом отставляет стакан, пробегается пальцами по полкам с искренним интересом. Мельтешит туда-сюда, так что всем троим приходится вертеть головами. Надо будет в качестве извинения подарить Минхо что-нибудь для шеи. — Ага, Феликс рассказывал. Ты ему не давал образцы? — Так ведь Хёнджина ждали. Меня вообще вся эта история раздражает: четыре трупа за две недели, никогда такого не было. Я сам не употребляю, но попросил проверить – дурь разведённая. Сначала думал, ну ошиблись, бывает, мало ли кому ещё поставляют. Но с каждым разом процент чистого товара снижался. — А первый раз когда был? — В прошлом месяце, в середине. Я не всегда лично принимаю поставку, но тогда был я – решил, что нужно будет просмотреть состав, просто на всякий случай. Работа такая, сам понимаешь – первому встречному доверять не стоит. Но то было только с амфетамином. А потом была свинцовая руда – Феликс должен был рассказывать. — Да, он говорил... Ясно, — Джисон ставит на место небольшую фигурку, которую вертел в руках, и отходит обратно к Минхо – тот готов вцепиться ему в горло зубами, Джисон почти чувствует дыхание возле сонной артерии. — Давно сменился курьер? Хёнджин и Минхо оба оборачиваются на него чуть растерянно, дыхание Минхо пропадает с глотки. — Курьер? — переспрашивает Минхо. — Два месяца назад, — пожимает плечами Марк. Тут подскакивает уже Хёнджин: — Погоди, ты хочешь сказать, вам сейчас возит другой человек? — От того же поставщика, да. — И вы не сообщили об этом Чану? — Минхо моментально переключается с Джисона. Марк неловко ведёт плечами. — Я думал, он в курсе. Так мне сказали. Минхо закидывает вверх голову и проводит по лицу руками. — Вы... Блять, нахуя вам всем рот? Воздух как-то резко становится горячее – это чувствуется. Джисон и без того подозревал, что здесь что-то не так – просто не знал, что именно. Это не внимательность даже, а какая-то шальная интуиция, бедовым вроде Джисона часто везёт. Он и про курьера-то спросил так, для общей хронологии. Оказывается, это важнее, чем Джисону показалось изначально. Но это и хорошо. Значит, сэкономят время. — Кто сменил вам курьера? — Хёнджин на взводе – разжёгся, как искрящаяся спичка; но не зол, как Минхо. — Ты с диллером лично говорил? Кто вам сейчас возит? Марк мнётся – явно переживает. Ни щёлкающие зубы Минхо, ни внезапная пристальность Хёнджина не помогают расслабиться. Джисон ускользает за спину первому – пока тот желает распустить на лоскуты кого-то другого, и пока под покровом его хлещущего раздражения можно мимоходом выловить из речи Марка ещё что-нибудь полезное, если получится. — Не знаю, парень какой-то – Ники. Мы не особо знакомы. Естественно, он не сам заявился, меня заранее предупредили, Ники принёс жетон от Чонвона – ну знаешь, всё как полагается, именной в подтверждение. Честно – всё настолько спокойно было, что вообще никаких подозрений. Мало ли, почему курьеры меняются? Это же не моя проблема. Может, предыдущий завязал, или ещё чего. Ники все последние поставки возил. Пакеты закрытые, с печатью, вскрывались при мне лично – всё по регламенту. Он не мог ничего подменить в процессе. Там всё пронумеровано, всё чин чином. Хёнджин отходит к окну и прикусывает палец – хмурится. Джисон видит эту хмурость в отражении стекла, за которым разливается подступающая ночь. — Чан не был в курсе, как ты понимаешь, — в голосе Минхо можно найти что угодно, но только не дружелюбие. — Если что-то такое происходит – говори об этом кому-то из наших. Обязательно. Особенно сейчас. Лучше перебдеть, иначе потом хер отыщешь хвосты. Марк кивает. Виновато. Видно, что не в своей тарелке. А Хёнджин что-то бормочет себе под нос, размышляя. — У тебя есть отчёт по последней поставке? Список всего, что пришло? — Есть где-то. Надо найти. Не помню точно, где-то среди бумаг. Джисон вздыхает, прикусывая себе язык, чтобы не напороться мимоходом на злость Минхо. Если сейчас пытаться искать среди этого завала одну сраную бумажку – можно не выйти отсюда никогда. Хёнджин это знает, поэтому ответу на вопрос не радуется. Оборачивается к Марку, а заворачивается – в трезвое беспокойство. Целится прямо в лоб. — На память прикинешь? Что завозили в последний раз? Марк ёрзает на месте – мнёт плечами воздух. Его прежняя лёгкость трещит раскалывающейся керамической бутылкой. Он и сам, видимо, понимает, что где-то недосмотрел, не оценил серьёзности, чересчур расслабился. Чревато. — Сложно сказать... Гашиш, спайс и мет. И крэк, если я ничего не путаю. — Бутират? — Мы такое не завозим, — хмурится Марк. — Ты же знаешь. Хёнджин не моргает – не стыдно. — Должен убедиться. В основном всё курительное? — Преимущественно. Мы делим поставки. — А в этой? Марк припоминает только после задумчивого выдоха: — ЛСД, кокаин и метадон. Это основное. Ещё что-то по мелочи – там надо смотреть бумаги, я сейчас всё не вспомню. Хёнджин отмахивается. — Не важно. И так понятно – не клубная дурь. Поставку ты принимаешь? — Крис. Он вас привёл. — Во сколько? Марк поднимает запястье, смотрит на наручные часы – исцарапанный циферблат задорно бликует. — В течение... получаса, примерно? До девяти должно приехать. Минут сорок будем всё проверять. Хотите посмотреть? Или с Ники поговорить? — Нет, — с неожиданной жёсткостью отрезает Минхо. — Говорить мы не будем. И ты ему не скажешь, что мы здесь. И вообще ничего ему не скажешь. Сделаешь вид, что всё как обычно. Вы примите поставку, рассчитаетесь и отпустите этого вашего Ники без каких-либо проблем. Даже если с товаром что-то будет не так – сделаешь вид, что всё окей и что ты не заметил. Он не должен думать, что у кого-то к нему вопросы. — Что ты задумал? — уточняет Марк, хмурясь с лёгким беспокойством. Минхо разворачивается. — Проследим за ним до склада. Мы будем в машине. Напиши, когда Ники подъедет. И не выходи сам – нельзя, чтобы он нас увидел. Даже случайно, даже если не будет подозревать. И если вспомнишь что-то ещё – тоже пиши. Нам пока надо... поговорить. Обсудить план действий, — Минхо кладёт ладонь на ручку двери и оборачивается через плечо. — Джисон. Наружу. Быстро. *** В машине тихо, и что-то тикает на приборной панели. Трудно сказать, что именно – Джисон никогда не учился водить, он едва справляется с управлением собственной жизнью, не говоря уж о коробке передач. Это может быть, скажем, бензин. Или чьё-то вырванное сердце. Хёнджин маячит за углом – созванивается с Чаном, чтобы получить разрешение на их импульсивный план. Наедине с Минхо, в липнущей к глотке тишине начинаешь задыхаться. Минхо молчит, скрестив руки на груди и упершись немигающим взглядом в лобовое. Джисон не уверен, от чего его тошнит сильнее – от безмолвия, в котором он когда-то проводил часы, ожидая, в какой момент придёт в себя похмельный отец, или от предвосхищения разговора, стреляющего на языке тающей взрывной карамелью. — Что я велел тебе делать? — спрашивает Минхо, давясь, словно какой-то химической дрянью, едва сдерживаемым раздражением. С Джисоном так последний раз разговаривали в школе. Он поджимает губы и отворачивается к окну. — Держаться поближе к вам и молчать. — Здорово, — без восторга отмечает Минхо. — Значит ты всё-таки слушал. Джисон закатывает глаза. — Я не понимаю, чего ты злишься. Разве мы не выяснили даже больше, чем рассчитывали? Минхо оборачивается с водительского сидения, перекидывая локоть через спинку кресла. Смотрит в упор – прошибает переносицу взглядом, продирает грудную клетку, вот-вот выцарапает сердце и положит в проём передней двери, чтобы смачно хлопнуть. И даже не будет жалеть, что испачкал обивку. — Ты правда не понимаешь? Джисон вскидывает бровь – мол, удиви меня. — Ты неуправляемый, Джисон, — цедит Минхо. — Это ровно то, чего я боялся, и о чём предупреждал Чана. Ты не знаешь, что такое работа в группе. Ты привык действовать сам по себе и нести ответственность только за себя – но когда вы работаете в команде, твои выебоны никому не нужны. Сдохнешь ты – кому нести ответственность? Мне? Хёнджину, может? Ладно ты – а если из-за тебя погибнет кто-то другой? Я лидер группы – моя задача координировать действия, принимать решения и обеспечить успех, который заключается – сюрприз! – не только в достижении цели, но и в том, чтобы все, блять, вернулись живыми и, желательно, не по частям. Как я могу выстраивать хоть какой-то план и принимать решения, если знаю, что часть группы может просто взять, и в любой момент послать нахер все мои указания? Начать делать, что вздумается? Непредсказуемость – это главная проблема нашей работы. Знаешь, кто стремится сделать ситуацию наиболее непредсказуемой? Противник. Знаешь, кто ты такой, Джисон, если ты добавляешь этой непредсказуемости изнутри, предварительно пообещав следовать плану? Джисон понимает вдруг, что не может отвести взгляда. До сих пор злость Минхо в его адрес казалась хоть и объяснимой, но иррациональной. Раздражающей. Минхо казался предвзятым и в своей предвзятости почти самодовольным. Это давало Джисону право не считаться с его отношением. Это давало Джисону право не слушать. Сейчас у него этого права нет. И в горле почему-то репьи. Шипастые, зудящие. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ни сглотнуть. — Вслух произнеси, — требует Минхо. Джисон с трудом смазывает языком губы. — ...предатель? — Именно. Предатель. Мне плевать, есть там у тебя чувство вины или нет – я отвечаю за ребят, которых должен вернуть домой. И если ты будешь мне мешать – я тебя пристрелю, Джисон. Ничего личного. Чан мне не помешает. Джисон отводит взгляд, едва сумев отодрать его от глаз Минхо. Немного сводит желудок. Немеет трахея. Ситуация почему-то ощущается поганой. — Извини. Получается тише, чем Джисон планировал. На секунду кажется, что Минхо его не услышал, так что приходится повторить громче: — Извини, Минхо. Я... Слушай, ты прав, я правда не умею работать в команде. Мне никогда особо не приходилось. И какие-то вещи... я их просто не понимаю. Не потому, что хочу как хуже, просто у меня нет этого... ну типа... опыта. Чтобы понять, что я могу навредить. Пока ты не сказал, я не думал об этом так. Сейчас мне вроде как понятнее. Наверное. Хотя я, может быть, не понимаю даже, что ещё чего-то не понимаю. Но в любом случае... Короче, извини, правда. Я... э-э-э, больше так не буду. Минхо сверлит его взглядом какое-то время – молча. Глаза-стекляшки бликуют, наполированные. Джисону кажется, что он сидит на детекторе лжи, и вот-вот коробка оглушительно запищит. Потом щёлкнет затвор – прямо как учил Минхо – и патрон займёт своё место в стволе. Минхо не кивает, не качает головой – вообще не делает ничего определённого. Просто опускает руку с кресла и разворачивается обратно. — Посмотрим. Вернёмся в Гнездо – положишь дневник на стол. Джисон прыскает. Ситуация не предполагает, но сдержаться не получается. — Хорошо, господин учитель. В углу зеркала заднего вида мелькают скоро закатанные глаза. *** Хёнджин возвращается в машину аккурат за несколько минут до того, как дверь бара открывается, и оттуда выходит лобастый Крис, сопровождающий мелкого пацанёнка, больше напоминающего школьника. В темноте едва различимы отроческая худоба и непропорциональная долговязость, а тёмная чёлка скрывает глаза. Видны только пухлые губы, острый кадык и резные ключицы в широком вырезе футболки. На плече болтается пустой рюкзак. — Это тот самый Ники? — удивляется Джисон, просовывая голову между передних сидений, чтобы лучше разглядеть фигуру через лобовое стекло. — Такой мелкий? Хёнджин безрадостно хмыкает: — А ты думал? Таких с руками отрывают. Кто вообще на него подумает – он же ребёнок почти. Может хоть бомбу протащить, никому и в голову не придёт его остановить и проверить. — Убери лобешник, Джисон, — цыкает Минхо. — Ему вполне может быть восемнадцать, просто выглядит мелким. Поставщики всё-таки предпочитают иметь дело с теми, кто умеет соображать. Хотя тут без гарантий – может, и щенок ещё. Таких не жалко пускать в расход. Джисон ныкается обратно на своё место и ёжится. Ники этот действительно выглядит ребёнком – лет шестнадцать или семнадцать, дай бог. Даже движения ещё какие-то не особенно твёрдые. И руку ему никто не жмёт – он просто кивает и поправляет лямку рюкзака на плече, прежде чем бодро припустить к арке. Минхо заводит мотор. — Мы поедем за ним? — уточняет Джисон. — Видишь другие варианты? Если всё действительно чисто, он сейчас должен вернуться на склад и заполнить отчёты. Если нет – мы хотя бы поймём, откуда можно копать. В любом случае, нужно проверить, на каких этапах поставки портят товар. Только бога ради – что бы ни произошло, держи свои инициативы при себе. Джисон тянет ремень за пасть-застёжку и пристёгивается. Клацает замочек, ему в такт хлопает сердечный клапан. Хёнджин царапается взглядом об ускользающую фигуру без прежней бодрости. — Давай выезжать через минуту, Хо. — Не отстанем? — сомневается Минхо, выворачивая руль. Хёнджин мотает головой. — Если он на машине, значит он совершеннолетний? — предполагает вдогонку Джисон. — Совершенно не обязательно. Мило, что ты думаешь, будто наркодиллеры не могут сделать своим курьерам палёные права. Помолчи пять минут, будь добр. Через минуту колёса начинают шелестеть об асфальт. Они трогаются мягко и аккуратно, почти без шума, как будто это за ними должны следить, а вовсе не они. Перепарковаться во двор было инициативой Хёнджина, и Джисон до последнего не понимал, в чём был смысл, но не собирался спорить. Они выкатываются из арки и выворачивают на дорогу, где здания норовят обкусить боковые зеркала. — Вот там, — кивает Хёнджин. — Чёрная Хонда А ноль пятьдесят девять. Не разгоняйся. Минхо что-то согласно мычит, и они принимаются ползти на значительном расстоянии, не выдавая больше шестидесяти километров в час. В салоне гудит кондиционер и нервы. Джисон дерёт ремень ногтями. И глотает вместе со слюной собственное беспокойство. Хоть бы музыку включили, что ли, честное слово. — Как ты понял про курьера? — спрашивает Хёнджин минут через десять, когда они катятся по другому берегу в нескольких машинах позади Хонды. Джисон пожимает плечами. — Марк сам сказал. — Джисон, не выпендривайся, — одёргивает Минхо, перестраиваясь в соседний ряд. — Он сказал – он консерватор. Работает с теми, с кем привык работать. А потом ответил, что решил проверить поставку, потому что не верит первому встречному. Если, согласно его словам, ему поставляют те, с кем они давно сотрудничают, значит «первым встречным» был кто-то другой. Другие поставки до этого он не проверял – скорее всего, знал курьеров в лицо. А эту проверил, потому что курьер был новый. Я думал, это очевидно. Хёнджин посмеивается, кусая кольцо в губе. Улыбается, глядя в окно, но улыбка горчит. — Боже, да ты правда головастый. Джисон пожимает плечами, пытаясь не выдать гордого смущения: — Я просто умею слушать. — Не зазнавайся, — вздыхает Минхо. — Что ещё ты услышал из очевидного? Джисон принимается соображать: — О смене курьера Марка предупредили заранее – скорее всего, поставщик, потому что Марк был уверен, что Чан в курсе. Курьеру он бы на слово не поверил, а вот тому, с кем работал до этого – запросто. По Марку же видно, что он не любит лишних споров, ему нравится, когда отношения на грани рабочих и личных – он даже ваши привычки помнит и всё время норовит увести диалог в менее формальный. Скорее всего, он и с поставщиком пытается общаться как со своим – проверяй, но доверяй. Поэтому не стал звонить Чану. Марка, конечно, можно было бы в чём-то заподозрить, но я бы сказал, что он просто слегка легкомысленный – он умеет концентрироваться только в процессе, например, когда нужно наполнение поставки проверить, раз уж до этого он ни разу не пропускал недостачи. Но потом у него моментально улетает внимание – весь кабинет в хаосе, и при этом он не отведёт какой-нибудь отдельный ящик под документы и списки. У него даже образцы просто на полках валяются, неподписанные. У него хорошая предпринимательская хватка, судя по тому спектру мероприятий, которые он посещает, но он рассеянный. Я бы не сказал, что он в этом замешан. Минхо скрипит зубами, машина скрипит колёсами. Все молчат – Джисону начинает мниться, что он сделал что-то не то. К стёклам липнет раздающаяся ночь, пухлощёкая, черноглазая. Они приближаются к спальным районам, где кирпичные дома-коробки всё сильнее напоминают кубики из майнкрафта. Дороги становятся свободнее. — Я хотел ещё кое-что уточнить, — неловко добавляет Джисон, и тогда, наконец, Минхо с Хёнджином отмирают. — Уточняй, — разрешает Минхо. Джисон ныряет рукой в карман и вытаскивает наружу раскрытую ладонь, на которой лежит небольшой металлический значок с гладкими шлифованными краями. — Это и есть тот жетон, про который говорил Марк? Который должен был подтверждать, что курьер – свой? Минхо бросает косой взгляд, и машина виляет. Пальцы плотнее сжимают руль. Обернувшийся Хёнджин удивлённо вскидывает брови. — Блять, Джисон, ты, — шипит Минхо, пытаясь сконцентрироваться на дороге. — Ты что... ты его украл, пока мы там разговаривали? Джисон втягивает голову в плечи. — Я хотел кое-что узнать, но ты погнал меня в машину. Я решил, что лучше будет прихватить с собой. Хёнджин хохочет – истерически. Откидывается на спинку кресла и проводит руками по лицу. Качает головой. — Боже, ну ты придурок. — Ты думаешь, это здорово? — осекает его Минхо. — Я же говорил, что он непредсказуемый. А если он в следующий раз что-то ещё спиздит, только более ценное? Джисон тушуется: — Я же сказал, что больше не буду... — Ты нахрена его забрал? — рычит Минхо. — Описать на память язык сломается? — Ну так надёжнее... Это непроизвольно вышло. Я не подумал. — Думать – это твоя единственная, блять, задача, — Минхо поворачивает резче, чем стоило бы, и ремень больно впивается Джисону в шею. — Ну прости! Правда. Я всё верну, если надо. Просто скажите, тот ли это жетон. Хёнджин хмыкает, словно всё происходящее действительно его забавляет. — Тот. Зачем тебе? Джисон прячет жетон обратно в карман. — Спасибо. Курьеров было два. Джисону начинает казаться, что на гробовую тишину после любой его фразы у него скоро будет рвотный рефлекс. Как у собачки Павлова. А ведь это только первая его вылазка. — Поясни, — требует Минхо, цепко удерживая руль в побелевших от напряжения пальцах. — У Марка два жетона. Одинаково чистые, валялись рядом на полке. Вы не заметили? Хёнджин достаёт из бардачка бутылку с водой, чтобы промочить горло. Закручивает крышку и утирает влажный рот. — Минхо, если ты захочешь убить этого парня, тебе придётся сначала разобраться со мной. — Напиши номер участка, где хочешь свою могилу, — отвечает Минхо, но в его голосе нет прежней искренности. Они подъезжают к окраинам, и вслед за Хондой сворачивают на съезд к шоссе. Жилые многоэтажки неожиданно обрываются, будто сметённые шаром для игры в боулинг. Серая земля пачкается в редких деревьях и крохотных заводах со спинами, истыканными кирпичными трубами. Минхо то и дело поглядывает в зеркало. — Мы ведь и правда не заметили, — отмечает Хёнджин. — И даже не сообразили посмотреть. А Джисон сообразил – это при том, что Марк единственный раз оговорился про эти сраные жетоны. Слышишь, Хо? — Слышу. Завязывай его нахваливать, щас лопнет. — Ничего не лопну... — бормочет с заднего сидения Джисон. Глубже втекает в мягкую спинку. Дальше едут в тишине. Она забивается в кармашки на внутренней стороне двери и фильтруется вместе с воздухом в решётке кондиционера. За стёклами задних дверей почти ничего не видно – тонировочная плёнка проглатывает редкие дорожные фонари целиком, со столбами и лампами. Мелькают заборы частных домов и много-много яркой, навязчивой рекламы – цифры размером больше взрослого человека. Словно подшёрсток, нарастает редеющий лес. Сосны нелепо торчат прямо у самой проезжей части, отделённые только узкой полоской тротуара. Джисон оглядывает незнакомый пригород. — Мы где вообще? — Новое Огаево, — отвечает Минхо. — Жилые участки. Здесь продают землю и частные коттеджи. — То есть Ники всё-таки что-то мудрит? Хёнджин не отводит взгляда от автомобиля впереди: — Я бы так не сказал. В таких районах часто обустраивают небольшие лаборатории или склады. Легко варить синтетику, выходит дешевле – можно прямо в гараже поставить оборудование, а жить на этаже. Вокруг заборы, соседи случайно ничего не увидят. Довольно популярное развлечение. Развлечение, хмыкает про себя Джисон. Хорошие у вас развлечения. Машина Ники пересекает железнодорожный переезд – переваливается колёсами через рельсы, минуя поднятый шлагбаум. Дорога сливается в одну узкую полосу, и от Хонды их отделяет теперь ровно два автомобиля. Асфальт постепенно сходит на нет, превращаясь в примятую насыпную полоску. Камушки задорно стучат по днищу. Они заворачивают в один из новозастроенных посёлков, где при въезде даже имеется аккуратный продуктовый и магазин с зоотоварами. Немногочисленные машины снуют туда-сюда, имитируя оживление. Ползти приходится едва на сорока километрах в час. Джисон отлипает от сидения и подаётся вперёд, чтобы было лучше видно; пальцами цепляется за спинку перед собой. Здесь цветёт странная тишина – не слышно шелестящих колёс и бессмертного гудения города. Только птицы. Вечерние птицы, тонущие в густых сумерках. — Нет, серьёзно – в таких местах кто-то может варить наркотики? Это же тупейший троп из фильма. Ну правда. Хёнджин не разделяет Джисонового энтузиазма. — Добро пожаловать в реальность. А ты думал, как это выглядит? — Я думал, это какой-нибудь крутой завод с липовыми документами и кучей охраны. И к территории просто так не проедешь. И адрес, в принципе, тоже не найдёшь. А это... — Что? — хмыкает Хёнджин. — Просто чья-то дача? Минхо, сбавь чуть-чуть, пусть проедет. Ну да, знаешь ли, жизнь несколько прозаичнее. Крутых мафиозных наркодиллеров со своими собственными зданиями ищи в кино про Америку пятидесятых. У нас всё проще: самые крутые лаборатории – это вот такие частные дома. Многие вообще в панельках на квартирах всё организуют. Никогда не видел, как нарики бьются в двери? Это они так товар выпрашивают. Если диллер небольшой, многие могут знать даже адрес склада, хотя это не то чтобы поощряется. Это такие внутренние правила – встречи только на нейтральной территории. Ну или в притонах. А загородные дома намного удобнее, сюда ни накуренным, ни с ломкой не доедешь. Они сворачивают на ответвление, и Минхо практически ползёт, едва нажимая на газ. Хонда в двухстах метрах от них никуда не торопится. — Офигеть сколько ты знаешь. Это поэтому Марк именно тебя ждал? Хёнджин на секунду замирает, и Джисону даже думается было, что он и не собирается отвечать. — Ага. Поэтому. Хо, тормози. Они останавливаются у одного из домов, прямо рядом со здоровыми металлическими воротами, линяющими серой краской. Мотор глохнет. Вокруг дороги густой шкурой растёт высокая трава – почти по пояс, – и зеленеет вода в ручье. Джисон отстёгивает ремень. — Какой план? — он выставляет голову между передних сидений. Минхо оглядывается на него со скептицизмом. — План следующий. Первый пункт – ты остаёшься в машине. — Да ну в смысле, — Джисон открывает рот. — Я вам что – ребёнок маленький, сидеть ждать, пока родители сделают все дела? Хёнджин хмыкает и качает головой. — Да, Джисон, ты ребёнок, — отвечает Минхо. — У тебя нет ни опыта, ни понимания, ни ответственности. Нам сейчас некогда проверять, как ты отреагируешь – особенно учитывая, что я не верю, что ты будешь делать так, как сказано. А это тебе не игры. Поэтому ты остаёшься в машине и ждёшь. У тебя будет телефон и пистолет. Будем надеяться, ничто из этого тебе не пригодится, но если вдруг что-то пойдёт не так – первым делом ты звонишь нам. — А можно написать? Я не очень люблю звонки, — Джисон ёжится. Хёнджин хохочет, а Минхо закатывает глаза. Привычное сочетание. — Можешь написать. Главное – ты сидишь в машине и не высовываешься. Ты понял? Я не шучу: узнаю, что ты высунул свой нос из тачки – Чан меня сдерживать не станет. — Да понял я, понял. Сижу, жду, надеюсь, что это будут самые скучные... сколько там? Минхо смотрит на часы на приборной панели. Уголок его рта невольно поджимается, пока он размышляет. — Минут двадцать, не больше. Мы посмотрим, что за дом, скорее всего даже на территорию не полезем, если там сложный замок. Просто оценим обстановку. Если вдруг нас не будет даже полчаса – звонишь Чану. Ясно? — Ясно. Я, между прочим, и замки неплохо умею вскрывать... Хёнджин прыскает: — Завязывай, Джисон, а то вскрывать сейчас примется Минхо. Шею твою. — Да я так, просто для справки, — тушуется Джисон. Минхо вынимает ключ, и приборная панель гаснет. Сразу становится резко тише – это замолкает кондиционер, исторгающий из себя смешанную с сумерками прохладу. Минхо щёлкает кнопкой ремня. — Откроешь одну дверь на всякий случай – если придётся выйти. «Если придётся выйти» – это если лес вокруг будет гореть, а земля проваливаться под ногами. Сидишь в машине, даже если будем стрелять. Вообще не должны, конечно, но тем не менее; и ещё раз – сам никуда не лезешь, максимум звонишь Чану. Только попробуй начать выпендриваться. Хёнджин, бери свой кий и пошли. Они выходят из машины, прихлопывая дверьми. Джисон щёлкает ручкой своей, чтобы самую малость приоткрыть. Поднимается дверца багажника; снаружи тянет запахом тёплой земли и собачьей шерстью – здесь наверняка полно уличных животных. Здесь наверняка полно костей в канавах. Минхо копается в пакетах, рассовывает что-то по карманам, а затем через сидение протягивает Джисону пистолет. — Держи. Он заряжен. Как пользоваться, помнишь? Джисон кивает. — Отлично. Будем надеяться, что не пригодится. Хёнджин оптимистично поправляет лямку чехла на своём плече и подмигивает Джисону, прежде чем вместе с Минхо направиться к ближайшему повороту, за которым припаркована Хонда. Джисон остаётся один. Только теперь появляется, наконец, возможность подумать. За последнее время Джисон отвык быть в тишине, хотя предыдущие годы проводил в одиночестве большую часть времени. Всего за жалкие две недели он обвыкся с глазами, которые есть везде, с невольными шумами, с хлопками дверей, с переговорами за стенами. Он привык, что на него смотрят, пока он читает папки, и мимо него ходят, если он листает библиотеку фильмов на телевизоре внизу. Он привык по нескольку раз за день желать доброго утра и спокойной ночи – и это были не пустые слова, потому что ночи действительно далеко не всегда выдавались спокойными. Привык чуять кровь и натыкаться ладонями на использованные гильзы. Игрушки Чонина, который неизменно ускользал от взгляда. Джисон привык выставлять свои мысли на всеобщее обозрение. И слушать чужие. В пустой машине неожиданно тихо. Это нелепо и странно – ни единого звука. И в этой тишине с неприязнью обнаруживаешь, какой гулкой пустотой отдаёт собственная грудь. Словно там нет ни сердца, ни лёгких. Но главное, конечно, души. Джисон боится постучать по рёбрам, чтобы не услышать звонкое эхо. Посёлок действительно мирный. Аккуратные заборы, черепичные крыши, сосны и яблони, готовые разразиться первым робким и кислым урожаем. Сумерками накрывает, будто вуалью. Джисон прислоняется виском к стеклу, дышит проскальзывающим через щель холодом. Ненадолго прикрывает глаза. Чтобы почувствовать – по-настоящему – что всё ещё жив. В суматохе новообратившейся жизни едва успеваешь даже за собственными мыслями. Одиноко мигают электронные часы, отсчитавшие десять минут из отведённых двадцати. Джисону не скучно, хотя он ожидал обратного. Думал, почему-то, что будет сидеть и жалеть, что не смог своими глазами посмотреть на происходящее. Он ведь никогда не видел настоящие лаборатории, где варят наркотики. А впрочем, учитывая его новый род деятельности... А всё-таки выходит иначе. Без Минхо и Хёнджина даже по-своему спокойнее. Вдали от Гнезда и всего этого безумия хороводом, не утихающего ни на мгновение. Можно представить, будто всё это происходит не на самом деле, будто он приехал к другу – на тусовку или просто так, посидеть пару часов на даче – и потом поедет домой. Домой, в съёмную квартиру с обшарпанным ремонтом и дурацким затхлым запахом свободы. В квартиру, где никто ничего не будет от него требовать (кроме арендной платы), и никто не станет учить. В квартиру, где только он может распоряжаться жизнью. Что-то мелькает в самом уголке зрения. Джисон стряхивает с себя забвение, стирает его с плеч и с глаз. Присматривается – «что-то» оказывается кем-то, выныривающим из-за поворота. Худосочная фигура обтянута в грязные джинсы и большую серую футболку, рукава которой закрывают плечи до самых локтей. На голову натянута кепка, скрывающая половину лица – но Джисон узнаёт эти губы моментально, даже на расстоянии. Ники пачкает кроссовки в дорожной пыли, и в левой руке сжимает какой-то вытянутый предмет. Джисон ныряет глубже в салон, надеясь, что в потёмках его не будет видно за тонированным стеклом. Знают ли Хёнджин с Минхо, что Ники здесь, а вовсе не в доме? Ники притормаживает у поворота и вертит головой, оглядываясь. По обе стороны примыкающего к улице проезда стоит несколько машин – небрежно припаркованных здесь и там около заборов и калиток. Но Джисон знает, что найти отличающуюся, если кому-то вздумается, труда не составит – только их внедорожник так неестественно чист для этих пыльных мест. Джисон выуживает телефон и печатает быструю смску Минхо – просто на всякий случай. Ники действительно примечает именно их машину. Поправляет кепку, придерживая за козырёк, снова осматривает улицу и направляется прямиком к Джисону. И он не знает, что делать, если уж совсем честно. Минхо не написал ничего в ответ, а Ники, очевидно, их заметил и обо всём уже догадался. Либо не догадался и что-то себе надумал – это, может, ещё даже хуже. Может, стоит закрыть дверь? Или оставить на случай, если придётся выскочить из машины? Это, конечно, не лесной пожар, и Джисон планирует сидеть до последнего, но... Ники подходит к самому капоту и с хмуростью в бровях, которая виднеется в тени козырька, оглядывает автомобиль. Джисон сползает ниже, чтобы его тяжелее было разглядеть. Если Ники не полезет в салон, что вряд ли, то Джисона и не получится заметить. Можно понадеяться на это. И Ники, видимо, действительно не собирается лезть внутрь. Видимо, никаких краж у него в планах нет. Он сверкает раскладным швейцарским ножом – тем самым, что зажат в пальцах – и откидывает толстое длинное лезвие. Джисон невольно сглатывает, наблюдая. Ники не знает, что о его присутствии здесь кому-то известно. И это хорошо. Пусть дальше заблуждается. Джисон будет наблюдать. Купающийся в редких отблесках света, нож кажется в длину не меньше ладони. Ники присаживается, и его макушка исчезает ниже окна. Джисон несмело вытягивает шею, но разглядеть всё равно не удаётся – слишком низко. Не видно даже кепки. В какой-то момент машину чуть встряхивает, и Джисон ощущает, что капот начинает медленно, очень медленно накреняться. Ники прокалывает шины. Он встаёт и обходит машину с другой стороны, чтобы пробить второе колесо. Джисон ругается сквозь сжатые зубы, потому что это, конечно, дерьмово – если позволить придурку прорезать все шины, непонятно, как потом возвращаться в Гнездо. С другой стороны – Джисон обещал не высовываться. И он собирается делать именно это. Пусть лучше Минхо потом разбирается с тем, как они будут ехать назад с пробитыми колёсами. Ники врезается лезвием в третье колесо, и Джисон чувствует, что внедорожник уже ощутимо проседает. Шиномонтажка после такого обойдётся недёшево. Но это беспокоит в последнюю очередь – потому что Ники обходит с багажника и присаживается около последнего колеса – прямо возле Джисона. Джисон замирает, стараясь не шевелиться и не издавать ни звука. Через щель приоткрытой двери слышно, как нож вспарывает резину, будто живое мясо. Жалобно плача, свистит камера. Пахнет чем-то мерзким. Ники, кажется, проверяет, достаточно ли широким вышел порез, и встаёт. Затем застывает. Джисон чувствует, как больно бьёт о рёбра сердце. Это длится целую вечность – десять секунд надежды, в которые Джисон думает лишь о том, чтобы Ники не заметил дверь. Его прокручивает, словно в мясорубке – это острогранный страх рассекает нервные окончания. Глупо хочется плакать или сбежать. Джисон никогда не отличался особой храбростью. Ники подцепляет ручку двери и тянет на себя. Они встречаются взглядами. На мгновение кажется, что всё встаёт на паузу. Джисон впервые за этот вечер видит Ники так близко: его острые вытянутые глаза, тяжёлый взгляд душевно распотрошённого ребёнка, прямые мягкие брови. Ники хмурится. Теряется и на короткую секунду теряет решимость. Там что-то щёлкает в этой черепной коробке – быстро-быстро, звонко треща на каждой заедающей шестерёнке и спице. Джисон чувствует, когда взгляд Ники меняется – он понимает, что его видели, и видели всё, что он делал. Напуганные дикие звери в отчаянии способны на страшное. Непонятно, кто кидается первым – перепуганный и злой Ники или Джисон, в последнюю секунду сообразивший, что сейчас произойдёт. Ники сверкает ножом – Джисон едва успевает перехватить его запястье и увести в сторону, так что лезвие проходится по обивке переднего подголовника. Тощий и долговязый пацан оказывается раза в три сильнее, чем кажется: он наваливается снаружи, и Джисон практически падает на спину от неожиданности. В последний момент успевает извернуться и зарядить куда-то ступнёй. Попадает, кажется, в колено. Раздаётся скулёж, и Ники резво оседает. Этого мгновения хватает, чтобы Джисон рванул наружу, протаранив чужую грудь локтем. Они оба вываливаются на дорогу. С земли поднимается пыль, она липнет к рукам, к ладоням, забивается в нос и глаза, оседает на одежде. Ники поднимается первым, неловко опираясь на гладкий металлический бок внедорожника и проседая ушибленной ногой. В его руке всё ещё крепко зажат нож. Джисон понимает, что если он хочет что-то противопоставить, нужно достать из салона пистолет. Вряд ли Ники согласится вежливо ждать, пока Джисон ощупает задние сидения. Это глупое решение – Джисон ведь почти совсем не умеет драться. Он даже в детстве, на улицах, пока все мутозили друг другу лица, умудрялся улизнуть под шумок, прихватив из чужих карманов зажигалки. Джисон всегда был самым тощим и самым хилым – из крупного у него была одна голова, причём преимущественно щеками. Джисон рано выучился быстро бегать и вовремя давать по педалям – а ещё много трепаться и быстро соображать. А вот драться так толком и не научился. Так что непонятно, на что он надеется, влетая Ники в грудь. Наверное, на эффект неожиданности или на то, что Ники не успеет среагировать. Но Ники успевает. Группируется и принимает удар, впечатываясь спиной в переднюю дверь, но без значительных последствий – и тут же мажет куда-то рукой с ножом. Джисон чувствует, как ему опаляет плечо. Лезвие рассекает мясо выше локтя – глубоко. Кровь принимается натекать из раны, заливая предплечье. Джисон отскакивает и сдерживает вскрик – адреналин совершенно не помогает заглушить боль. Горит адски. Ники очевидно избегает переносить вес на левую ногу; видимо Джисон удачно попал в коленную чашечку. Но близко к щенку подходить опасно – он всё ещё ошалело испуган и, как следствие, непредсказуем. Даже если изначально он собирался всего лишь припугнуть Джисона или вырубить – сейчас на такую роскошь надеяться не приходится. Ники видит порез, кормящий красными нитями пятно на Джисоновой футболке. Реагирует моментально – как шавка. Раздувается ноздрями, ненормальный ребёнок. Не рычит, но почти что – клокочет брюхом. Испуганный и злой. Злой и злобный. Злобный, как уличный котёнок, которому с зажигалки спалили уши. Вот, на кого похож Ники – безусый и красноглазый, с поредевшей от чьей-то ласковой жестокости шерстью. Джисон понимает совершенно точно – если дать шанс, Ники распорет ему глотку. Даже сомневаться не станет. И переломает хрящи. Просто чтобы наверняка. И Джисон останется валяться здесь, пока его не найдут, раскрытого, как тканевый мешочек. Напитавшего и оросившего своей жизнью землю вокруг. Ники бросается вперёд, от него приходится несколько раз ускользнуть и увернуться. Глупые салочки. Счёт вóды отдаётся в голове ударами сердца. В этой игре проигравшие умирают. В этой игре ломаются кости и души. Они возятся, словно озверевшие щенки. Джисон, как может, удерживает чужое запястье – то, в котором нож. Видит его улыбчивый изгиб и отчаянно сражается от испуга. В какой-то момент они оба падают, и Джисона несколько раз прикладывают затылком о землю. Ему в уши набиваются пыль и камни. Мозг бьётся о черепушку – вот это точно второе сотрясение. Джисон наслепую колотит ногами – надеется попасть хоть куда-нибудь и время от времени попадает. Ники неожиданно взвывает – это Джисонов мысок заезжает ему в повреждённую коленную чашечку. Джисон пользуется моментом – бьёт в то же место снова, и снова, и снова. Ники скулит и принимается дёргаться, нож скрипит по земле. Джисон заезжает кулаком в скулу – впервые в жизни чувствует, как что-то щёлкает в чужой челюсти от его удара. Это жутко. Почти восхитительно. Ступня снова врезается в коленный сустав, и Ники орёт. Джисон отскакивает, понимая, что вот он – его шанс. Обезумевший от боли Ники вертится на земле, не различая верха и низа. Задыхается и тявкает. Среди рычания с трудом удаётся различить мат. Распахнутая дверь заботливо приглашает. Джисон влетает внутрь, сразу принимаясь ощупывать обивку. Пистолет обнаруживается быстро, скатившийся в щель между спинкой и сидушкой. Джисон выскакивает обратно, разворачивается туда, где рассвирепевший Ники с разбитыми губами в крови через силу и боль поднимается на ноги. Щёлкает затвор. Джисон спускает курок и снимает пистолет с предохранителя. Палец замирает на крючке. Они оба вмиг останавливаются. Джисон, даже не пытающийся нормально целиться, сжимающий дрожащими руками рукоять и указующий дулом куда-то Ники в грудь; и сам Ники, ошарашенный, окровавленный в лице, освежёванный ужасом. У него со рта на подбородок хлещет, и нижняя губа уже вся синяя. Мерзкое зрелище. Ники замирает в метре или полутора, тяжело дыша грудью, и смотрит на направленный на него ствол. — Не двигайся, — предупреждает Джисон, хотя выходит скорее жалобно. — Или я стреляю. Ники стоит, пытаясь оценить ситуацию. Им обоим понятно – при таком раскладе он не успеет сделать и шага, прежде чем пуля вгрызётся в тело. Джисон держит пистолет, как учил Минхо – плотно обхватив правой ладонью и придерживая левой. Порезанное плечо ноет так, что хочется плакать. Трясутся руки. Джисон смотрит Ники прямо в глаза. Ему нужно будет убить его? Если Ники бросится вперёд – ему нужно будет убить его. Нажать на крючок. Вот этому пацанёнку – прострелить череп. Лично. Своими руками. Мелкому, наверняка ещё несовершеннолетнему – а если даже и совершеннолетнему, то толком не видавшему жизни. Ники не сильно младше Джисона – а всё-таки младше. И он почти ребёнок, Джисон это видит. Испуганный, загнанный, марионеточный – дикий обескровленный ребёнок без прошлого и будущего. Живой. Яростный, но настоящий. Джисону нужно будет убить его? Человека. Живого человека. Джисону нужно будет убить? По-настоящему? Ему нужно будет решить. Ему нужно будет отнять чью-то жизнь? Найти в себе это – или заглушить – и объяснить, почему он вправе убить. Почему считает, что может. Джисону нужно будет убить? И жить дальше, зная, что мальчишка, которого он видел единожды в своей жизни, не узнает никакого будущего, потому что Джисон так решил. Потому что так сложилось. Мальчишка будет гнить в земле. Потому что Джисон не нашёл выбора лучше. Потому что не постарался найти. Джисону нужно будет?... Раздаётся хлопок. Ники, испуганно глотнув крови, заваливается на землю. Его прошибленный висок плюётся ликвором. Все собаки в округе моментально взрываются в лае – звонкий стройный и оглушительный хор. Джисон прижимает ладонь к губам и не понимает, плачет он или нет. Только между зубов горит прикушенное мясо грязной ладони. Откуда-то возникают звуки – сразу все, скопом. Их так много, что они смешиваются в один неделимый поток белого шума. Это шумит в висках и в душе – если от неё ещё что-то осталось. Джисон делает несколько шагов назад, чтобы опереться на бок внедорожника – боится рухнуть точно так же, как убитый ребёнок перед его глазами. Ники даже не дрожит толком, сдыхает медленно, тихо и жалобно. И отчего-то плачет. Слезы разбавляют кровь и мозговую жидкость. Только немного дёргается выбитое Джисоном колено. В остальном – он смиренен и смиренно беспомощен перед предсмертными судорогами. А Джисону холодный ночной воздух взрезает трахею. Он дышит. Кто бы мог подумать. — Эй, ты в порядке? Джисон? Приём, ну-ка смотри сюда. Сюда смотри, я говорю! Его кто-то трясёт за плечо и разворачивает в сторону, но Джисон не может перестать глядеть на тело. Ники мёртв – теперь уже совсем. И у него никогда не будет никакого будущего. Этого уже не изменить. Он умер от пулевого в голову в какой-то дыре, попав под руку людям, которые его даже не знали. Подумать только. Пощёчина обжигает щёку. Джисон наконец понимает, что кто-то упорно добивается его внимания. И промаргивается – с трудом. И пытается сфокусироваться. А сердце всё ещё колотится так, словно пытается набить ударов на чью-то отнятую жизнь. — Как тебя зовут? Можешь назвать своё имя? Джисон сглатывает. У него во рту пыль и какая-то соль. И горько. — Джисон. Х... Хан Джисон. — Хорошо. А теперь моё. — Минхо. Ты... — Джисон вдруг нервно хохочет. — Блять, извини, я даже не спрашивал твою фамилию. Пальцы Минхо, впивающиеся Джисону в плечи – в целое и повреждённое, чуть выше раны – чуть расслабляются. Он всё ещё держит его невероятно цепко, будто опасается, что Джисон вот-вот что-нибудь выкинет (или на кого-нибудь кинется). Джисон ловит себя на бестолковой мысли – он, наверное, паршиво выглядит. Ему пару раз зарядили в скулу. И что-то ноет над бровью. Минхо глядит глаза в глаза и не отпускает. — Ты живой? Порядок? Джисон кивает. Дёргано выходит, дерьмово. Странно, почему в прошлый раз, когда он видел, как убивают, его не колотило так сильно? Тогда его избили намного жёстче. — Ага, — сипит Джисон. — Я это... я вообще-то не хотел выходить из машины, но там... так получилось, короче. Честно. Извини. Минхо смотрит несколько секунд, не меняясь в лице. Затем чуть заметно хмурится. Разжимает пальцы и отпускает одну руку. — Джисон... Ты дурак, что ли? Джисон нервно пожимает плечами. — Очень стараюсь, — с нервным смешком отвечает он. Минхо кивает. — Это видно. Расслабься. Всё в порядке, ты всё сделал правильно. Давай, приходи в себя потихоньку. Ты молодец, что продержался с ним до нашего возвращения. Только после этих слов Джисон вспоминает про Хёнджина. Оборачивается: Хёнджин сидит над телом на корточках, задумчиво вертя в руке пистолет, и рассматривает лужу крови, пропитавшую землю. Потирает ладонью нос. — Это Хёнджин стрелял? — Джисон не может перестать смотреть, хотя его мутит. — Это был я. Прекрати так пялиться. Первый раз видишь убийство так близко? Ну всё, хорош истерить, сейчас не время. Эй, слышишь? — Минхо приходится уцепить Джисона за подбородок, чтобы отвернуть лицо от картины. — Всё, не смотри пока. Тебе надо отойти. Пистолет я заберу, надо перевязать тебе плечо. Сильно болит? Джисон мотает головой: — Не-а. Сначала болело, а сейчас вообще почти не чувствую... Мы убили Ники. Минхо забирает у него из пальцев рукоять и заталкивает на заднее сидение. Джисон свешивает наружу ноги и глотает остывающий воздух. — Это я убил Ники. Всё, забудь уже. Умер и умер, некогда сейчас рефлексировать. Руку дай. Джисон позволяет Минхо перехватить предплечье и сполоснуть водой из бутылки, и затянуть его чем-то плотным и тугим. Не похоже на обычный бинт. Джисон старается – как Минхо и велел – не смотреть туда, где набивной игрушкой валяется мёртвый Ники. Не выходит. Взгляд то и дело прыгает Минхо за плечо. — Если бы вы не пришли... — У Джисона путается немеющий язык. — Я же сам почти... — Ты бы не смог, — обрывает Минхо. — Я видел по глазам. Это банально, но по взгляду всегда понятно, когда человеку хватит хватки убить, а когда нет. Ники тоже рано или поздно сообразил бы. И он как раз сомневаться бы не стал. Так что можешь не испытывать мук совести – выбор был между тобой и им. Без всяких промежуточных. — Он же ребёнок совсем ещё... был. — Он курьер, — Минхо поднимает на Джисона глаза. — Ты знаешь, кто такие курьеры? Из наркоты не выходят, Джисон, только не продавцы. Меньше слушай Марка – у курьеров только одна дверь, и это дверь на тот свет. Если до Ники был другой, значит он мёртв. Им обоим просто не повезло. Но рано или поздно это случилось бы в любом случае. Их таких не случайно набирают – они расходный материал. Дети без будущего, без перспектив и без шансов. Если бы Ники не пошёл в курьеры, он всё равно рано или поздно сдох бы где-то на улицах. Возможно, даже болезненнее. Так что не надо его жалеть. Джисон опускает взгляд к Минхо. Чужие пальцы впиваются в перебинтованное плечо, и Джисон чувствует, как быстро ткань становится тёплой и влажной. — Он человек, а не расходный материал. Минхо вздыхает. — Тяжело тебе будет. В тебе больше человечного, чем я думал. Они сидят так какое-то время, пока Джисон отходит от первичного шока – один наполовину в салоне, другой коленом в земле, надрезая бинт, чтобы можно было завязать. И молчат. И слава богу. Джисон уверен, что его сейчас вытошнит, попытайся он сказать хоть слово – моралью и отвращением к себе. Вывернет наизнанку, чтобы обнажилось прогнивающее сердце. — Это пройдёт, — прямо позади Минхо возникает Хёнджин, и Джисон поднимает к нему лицо. — Всегда проходит. Сначала будет паршиво, но потом ты привыкнешь. Самое сложное – перетерпеть ломку по прежней жизни. — Я не хочу становиться убийцей, — цедит Джисон. — Сочувствую, — просто отвечает Хёнджин. — Хо, надо позвонить Чану. Пусть пришлёт Чанбина – у нас четыре шины пробито, а запасок только две. И нужно что-то решать с телом. Забираем? — Оставим здесь. Все всё поймут. Единственное – вся дорога в кровище, это ж не ковёр, не постираешь. — Пускай Чан чего-нибудь решает. С нас на сегодня хватит. Я тогда пойду позвоню? — Давай, — кивает Минхо; Хёнджин отходит дальше вглубь улицы, а Минхо поднимается и отряхивает колени. — Кстати – Ли. Моя фамилия. Ли Минхо. Джисон хмыкает без особой радости. — Приятно познакомиться, Ли Минхо. *** Пока они ждут Чанбина, ночь начисто проглатывает сумерки. Заснувший посёлок блаженно тих. Минхо с Хёнджином оттаскивают тело Ники в дом и присыпают впитавшуюся в землю лужу сверху дорожным песком, пока Джисон жжёт себе горло дешёвым ликером, найденным в багажнике в одном из чёрных мешков среди прочего хлама. Идиотская терапия. Помогает безотказно. Отключает голову и вместе с ней – сердце. Джисону дают прийти в себя и не трогают. Это несколько удивительно: Джисон ожидал бы, что его тоже впрягут работать, потому что преступность – не то место, где принято заботиться друг о друге. Через какое-то время до него доходит – это не забота, это как раз холодный расчёт. От дёрганого Джисона больше вреда, чем пользы. Через полчаса ликёр заканчивается, и Джисон чувствует, как теплеют покрасневшие уши. Из пальцев уходит тремор, но плечо всё ещё болит. Хочется порычать и поогрызаться на кого-нибудь, чтобы объяснили, почему все травмы собирает на себе именно Джисон. Но ответ, в общем-то, очевиден – потому что он неопытный, пугливый и не умеет драться. Минхо на его месте сомневаться бы не стал. Даже рубашки бы не испачкал. А вот у Джисона песок в волосах. Ночь выдаётся тёплой, и за городом она пахнет зазеленевшей водой, хвоей и чьей-то кровью с виска. У внедорожника выключены фары, чтобы не привлекать лишнего внимания, но горит свет в салоне. Через распахнутые двери внутрь набивается мошкара. Джисон сидит на заднем сидении, свесив наружу ноги и прислонившись плечом к спинке, и наблюдает, как Минхо выходит из дома, где вместе с трупом остался Хёнджин. — Чанбин будет минут через десять, — Минхо просовывает голову в салон, чтобы добраться до бардачка. — Сынмин уже в Гнезде, заскочишь к нему, как приедем, он тебя подлатает. Сейчас дождёмся Чанбина, они с Хёнджином пока останутся здесь, а мы поедем обратно. Джисон неохотно поворачивает в его сторону лицо – в голове немного туманит от усталости и алкоголя. — А почему не все вместе? — Потому что они тут до утра. Будут организовывать фальшивые улики. Делать вид, что здесь ничего не произошло, уже невозможно, даже если бы у нас не было огромной лужи с говном прямо посреди дороги – соседи точно слышали выстрел, рано или поздно возникнут подозрения, начнут проверять. Так что Чанбин заведёт уголовное дело и сделает из него висяк. Если очень повезёт, может даже найдёт подозреваемого. Но это уже не наша работа. Джисон жуёт изнутри щёку. До сих пор из Детей он не видел лишь двоих – Чанбина, с которым у них не пересекались графики, и Чонина, завывающего по ночам в стенах. Честно говоря, он надеялся на знакомство при несколько более благоприятных обстоятельствах. — Ты в порядке? — уточняет Минхо, хлопая дверцей бардачка. Косится с сомнением и хмуростью, зажав между тонких пальцев пачку влажных салфеток, фонарик и бутылёк с растворителем. Джисон хмыкает – вполсилы. — Насколько это возможно. Во вздохе Минхо слышится утомление. — Ну-ка выйди. Джисон сначала вопросительно пялится в ответ, но Минхо не делает никаких пояснений. От него их, видимо, и не дождёшься – Минхо не привык объяснять, он привык требовать, и Джисона, если уж совсем честно, это порядком бесит. Но деваться некуда. Чтобы спорить с Минхо, нужны силы, решимость и аргументы. У Джисона нет ничего из списка. — Постой пять минут на воздухе, а то весь салон спиртом пропахнет. Не шатает тебя? Джисон мотает головой. — Хорошо. Они стоят так какое-то время, Джисон теребит пальцами край бинта, крепко вгрызшегося ему в предплечье, так что немеет ладонь. Слышно сверчков и собачий скулёж. И не видно звёзд. Слишком близко к городу – в городе никогда не видно звёзд. — Я хотел кое-что спросить, — наконец произносит Джисон. — Рискни, — хмыкает Минхо. — Это насчёт Хёнджина, — Джисон задумчиво разглядывает дорожные рытвины под своими ногами и неясные очертания камней, растворяющиеся в темноте. — Он ведь раньше сидел? Я имею в виду – на наркотиках. Минхо молчит. Джисон не видит его лица и не уверен, что хочет видеть. Вполне возможно, Минхо сейчас жалеет, что не дал Ники его прирезать. Может, планирует исправить недоработку. Джисон почти уверен, что не ошибся в выводах. — Как ты понял? — Да как-то постепенно, — Джисон пожимает плечами. — Ты говорил, что он не чувствует запахов и чуть не потерял вкус. Такое просто так не происходит – либо болезнь, либо травма, иногда из-за курения, но Сынмин говорил – курит только он и Чан. И ещё иногда из-за препаратов. Медицинских там или не очень. Плюс Хёнджин у вас, похоже, главный эксперт по теме – Марк сказал, ждали именно его. Вряд ли специализация на огнестрельном оружии помогает разбираться в веществах. Хёнджин отказывается от всего, что может вызвать зависимость – даже от алкоголя, хотя видно, что выпить ему хочется. И он столько знает – про виды, эффекты, кто как с кем работает. Я бы списал на то, что вы всё это дело крышуете, поэтому логично, что вы в курсе; но потом он рассказал про то, как организуют склады на квартирах и как юзеры бьются в двери. Откуда об этом знать, если не изнутри? По отдельности факты не особо играют, но потом ты их складываешь – и другого ответа просто не находится. Я не хотел у него лично спрашивать – мало ли что – но вроде как стоило убедиться. Минхо откидывает вверх голову и слегоньца ударяется затылком о стекло. Вздыхает. Молчит. Молчание это не пахнет опасностью или злобой – только чем-то горьким, самую малость болезненным. — Правильно, что не хотел, — наконец произносит Минхо. — Хёнджин не любит лишний раз трепаться на эту тему. В наших кругах это чести не делает – к наркоманам, даже бывшим, относятся почти как к животным. Чан так его и нашёл – Хёнджин был уже совсем законченным, его несколько раз клали в клиники, он выходил и каждый раз начинал снова. И с каждым разом уходил всё дальше. Я же говорил, что у него обеспеченная семья? Он крал деньги у родителей, чтобы покупать вещества. Там всё совсем безнадёжно было – родители уже собирались оставить всё, как есть, и дождаться, пока он сдохнет от передоза. У него три раза была остановка сердца, а он каждый раз приходит в себя. Как таракан. — К Чану, видимо, он не сам пришёл? — догадывается Джисон. — Я тебя умоляю, нет, конечно. Он вообще не собирался завязывать. Он торчал с тринадцати до семнадцати – такие обычно заканчивают очередной затяжкой. Его привела сестра, старшая – она была наслышана про Чана, и... в общем, они договорились. Родители уже поставили на Хёнджине крест, так что она попросила у них денег в последний раз – якобы на клинику, – а сама пришла к Чану. Они заключили договор. — Чан пообещал, что Хёнджин завяжет? — предполагает Джисон. — А взамен останется с Детьми. Минхо хмыкает. — Тогда ещё не было никаких Детей. Были мы с Чаном. Можно, конечно, сказать, что сестра продала Хёнджина – но если бы она этого не сделала, он бы не дожил до совершеннолетия. — И зачем Чану законченный нарик? — Ты не слышал про семью Хван? Очень богатый аристократичный род. Древняя история, традиции, бла-бла-бла. Не волнуйся, я до Хёнджина тоже не слышал – мало ли этих родов. Хёнджин с семи лет ходил в тир. Насыщенное детство маленького мажора – английский, французский, верховая езда и вот – стрельба. Он уже в десять мог с сотни метров прострелить подброшенное яблоко. После наркотиков, конечно, пришлось долго восстанавливаться, но в целом Чан знал, что он берёт – лучшего из снайперов, которого сможет воспитать под себя. — И хорошую пачку денег, чтобы начать своё дело. Минхо хмыкает. — И это. Джисон в задумчивости прикусывает губу. — Разве возможно насильно вывести человека из такой стадии зависимости? — Если честно, я сам не верил, — Минхо пожимает плечами. — Думал, Хёнджин просто сдохнет. Это было мерзкое зрелище. Но Чан справился – я, откровенно говоря, даже вспоминать не хочу эти месяцы. Хёнджин чист уже почти три года, и я правда не думаю, что он когда-нибудь снова подсядет. Вот почему он так верен Чану – Чан ему жизнь спас. Сразу дважды – физически и морально. Джисон прикрывает глаза. Да уж. Удивительно, что при их работе курят только Чан и Сынмин. Джисону кажется, что ещё пара месяцев такими темпами – и он точно сопьётся. Нужно будет взять у Хёнджина несколько уроков самоконтроля. — Хёнджин не сомневается, что рано или поздно ты узнаешь, но лучше не выспрашивай у него лишний раз. Он, конечно, делает вид, что спокойно разговаривает на эту тему, потому что всё в прошлом – но на самом деле ему сложно. Джисон втягивает голову в плечи: — Ты так о нём беспокоишься... — С его приходом появились Дети. До этого были просто мы с Чаном. А Чан притащил откуда-то щенка-наркомана, вытряс из него дурь, поставил на ноги и сказал, что мы организовываем группу. Я думал, он прикалывается. Чану было двадцать пять, мне двадцать один, Хёнджину только-только исполнялось восемнадцать. Ты думаешь, почему мы назвались Бродячими Детьми? Мы буквально ими были – двое бездомных идиотов и их несовершеннолетний наркозависимый пацан. За Хёнджина пришлось печься больше, чем за себя и за дело. Пока другие не появились, конечно. А потом всё так завертелось... Я помню Хёнджина, когда мы встретились в первый раз – тощий, с диким взглядом, злобный ко всему миру. Глядишь, во что он превратился – и вообще не веришь, что это один человек. Он заслужил, чтобы им гордились, на самом деле. И он лучший стрелок в столице – это всем известно. За это его и ненавидят. Завидуют. Но делают вид, что за всё, что угодно, только не за это – за наркотики, за девчачью морду, за то, что он педик... — Так они с Феликсом всё-таки?.. — осторожно уточняет Джисон. Минхо хмыкает. — Я думал, ты уже догадался. Соображаешь ты вроде бы быстро. Да, они встречаются. Уже полтора года – здесь и познакомились, когда Чан переманил Ликса. Но это не наше с тобой дело – захотят, сами тебе расскажут. И я сразу предупреждаю: попытаешься пошутить – я тебе шею сверну. Джисон поднимает обе ладони в мирном жесте – мол, я ничего такого даже не думал. И это правда, на самом деле – он действительно не думал. Джисона в принципе никогда не интересовала ничья ориентация до тех пор, пока не лезли лично к нему в штаны те, кому он говорил «нет». И уж точно он не собирается стебать за это Хёнджина. Ни за это, ни за что-либо другое. Он сомневается какое-то время, прежде чем произнести: — Знаешь, я и не думал, что ты к нему так... привязан. В смысле, я вообще не думал, что ты, ну... — Что – способен испытывать человеческие эмоции? — иронизирует Минхо. — Как видишь. Не думай, что это распространяется на тебя – мы ещё не выяснили, что ты за птица. — Сорока. По всем пунктам, — отвечает Джисон, и Минхо смеётся. — Вообще-то, я ещё кое-что хотел сказать. — М? Джисон мнётся и мнёт в пальцах ребро ладони. Всё это неловко. Странно. Ему всё ещё дискомфортно находиться рядом с Минхо – от одного разговора ничего принципиально не изменилось, Минхо всё ещё не считает Джисона за своего, и Джисон это чувствует. — Спасибо, — наконец, выдаёт Джисон. — За то, что спас меня. И за то, что мне не пришлось убивать. Минхо поджимает губы, наполовину прикрывает глаза. Там что-то царапается, в этом тёмном взгляде, и глаза-стёклышки идут трещинами. Лопаются, как лёд в горячей воде. С хрустом. — Пожалуйста. Я уже говорил: моя задача – привести всех своих ребят обратно в Гнездо живыми. И раз уж Чан сказал, что ты теперь с нами, тебя это тоже касается. А насчёт убийств... Чем меньше людей в этом замарается, тем лучше. И я не про руки. Так что пока это будет возможно – лучше я, чем кто-то другой. Со мной уже всё понятно. Джисон поворачивает лицо к Минхо, но острый профиль растворяется в ночи, смешиваясь с ветками деревьев позади. Джисону не нужно смотреть – ему хватает голоса, чтобы понять, насколько там много личного. Насколько там много личностей. Сколько жизней прожил Минхо за жизнь? Сколько людей может поместиться в одном человеке? Минхо отлипает от автомобильного бока, оттолкнувшись локтем. — Садись лучше в машину, скоро поедем. Я пойду отнесу Хёнджину растворитель. Джисон окликает его, когда Минхо уже подходит к повороту: — Эй, Минхо? — он оборачивается, и Джисон неловко пинает мыском камень. — Спасибо, что рассказал. Чужую ухмылку не видно в темноте, но зато её можно почувствовать. Пальцами и щеками. Минхо кивает. — Обращайся. Больше меня тебе расскажет только Чан, но он не особо болтлив. Он исчезает за поворотом, а Джисон падает обратно за заднее сидение и включает радио, дотянувшись до приборной панели. Из колонок раздаётся Hey Child от X Ambassadors. Впервые за долгое время Джисону не хочется оставаться в тишине.