Кто придумал самолёт?

Старая заброшенная беседка за котельной была для Вити почти священным местом. Тихая и просторная, она немного напоминала ту, где они часто собирались с пацанами, но все же нравилась Пчёлкину гораздо больше. О ней никто не знал. По крайней мере, Витя на это очень рассчитывал, пока убегал от бравой советской милиции. Майский ветер легко залетал под тонкую куртку, а спортивная сумка, набитая пятьсот первыми левайсами, глянцевыми журналами, презервативами и жвачкой, била по боку и тянула вниз, но Пчёлкин, не сбавляя шага, пробирался через кусты к заветной цели. Он уже видел деревянные столбы, и бросился было вперед, как вдруг странное предчувствие заставило его помедлить. Витя остановился и прищурился, ощущая каждой клеточкой тела тяжёлое напряжение. Всё было как обычно. Розовый куст с переломанными верхними ветками, гнилая рейка, два смятых бычка – ничего не изменилось с его последнего посещения. Только вот тревога неумолимо росла. Пчёлкин повёл плечом и сделал осторожный шаг. Ничего не произошло. Он двинулся вперёд, как вдруг ветка под его ногой хрустнула. – Твою мать, – он неожиданности он дёрнулся, едва не выронив сумку. Сердце стучало где-то в горле. Хотелось рассмеяться от собственной трусости, но Витя лишь выдавил кислую улыбку. Порой ему казалось, что после школы нужно было идти на завод или – как Саня – в армию. Жизнь была бы проще без страха, напряжения и бесконечной опасности. И без денег. Эта мысль больно ударила в самое темечко, от чего Витя заметно взбодрился. Он хочет жить хорошо. Он хочет жить лучше, чем хорошо, поэтому все делает правильно. – Не двигайся, иначе я буду стрелять. Ладно, Витя просто хочет жить. Он замер. Выругался сквозь зубы и медленно поднял руки, проклиная свою невнимательность. За ним был хвост, а он даже не додумался проверить! Наверное, армия – не самый плохой вариант. Что угодно не самый плохой вариант по сравнению с пулей в башке. Мысленно вымаливая у господа прощение, Пчёлкин повернулся лицом к преследователю и замер. Пара секунд ушли на то, чтобы проанализировать ситуацию. Ещё одна, чтобы скинуть сумку на землю и заулыбаться во весь рот. Сегодня он ночует дома. Живой. Витя смотрел на дрожащую от страха девчонку, держащую в вытянутой руке пустой ттшник, и с трудом сдерживал хохот. Ттшник точно был пустой – Витя выцыганил его у Космоса пару дней назад, пометил и спрятал в беседке, чтобы не тащить домой, но девчонка об этом даже не догадывалась. Она хмурила брови и шумно втягивала носом воздух, пытаясь сообразить, что смешного в её угрозе. Витя мог бы ей рассказать, но вместо этого решил посмотреть, как далеко она зайдет. – Я буду стрелять, – зачем-то повторила она, на что Витя лишь вскинул брови. – Стреляй. Девчонка сильнее сжала пистолет. Она облизнула пересохшие губы и мотнула головой, стараясь убрать с глаз запутанные короткие волосы. Вите показалось, что ей не больше пятнадцати. Он сделал шаг к ней навстречу. – Давай, я жду. – Ты больной что ли? – ее голос дрогнул, и Витя едва заметно улыбнулся. – Не клеится у нас диалог, да? – Пчёлкин задумчиво осмотрел девчонку с головы до ног и не нашел в ней ничего примечательного. Кроме пистолета в ее руках, само собой. – Наверное, дело в том, что ты – преступник, – выплюнула девчонка и вскинула голову. – Да? А я думал, проблема в пушке, – язвительно протянул Витя. – Не переводи тему. Пчёлкин раздражённо вздохнул и опустил затёкшие руки. Ему начинал надоедать этот затянувшийся спектакль. – Слушай, давай по порядку. Я – обычный парень, а вот ты мне сейчас почему-то угрожаешь, следовательно, попадаешь под статью, а значит... – Ты утюг . Витя присвистнул. – Во какие слова знаем. И чё теперь, будем убивать меня за джинсы? Он надеялся, что это прозвучало как плохая шутка, а не призыв к действию. И хотя бояться было нечего, у него складывалось стойкое ощущение, что девчонка – двинутая и может понять всё слишком буквально. – Короче, как тебя зовут? – Не твоё дело. – Я же так и буду тебя называть, – предостерегающе сказал Пчёлкин. – Да пожалуйста. Витя недовольно цокнул языком. Она ему не нравилась, и это было для него неожиданным сюрпризом: обычно он увлекался всеми. Все девушки были красивыми, милыми, смешными, мягкими и приятными, хотя, возможно, они просто старались быть такими для него. Эта была раздражающей. Она почти не моргала, только щурила светлые глаза, пристально следя за каждым его движением. Временами пыхтела и что-то бормотала себе под нос, но даже и не думала опускать пистолет. У Вити не было на нее времени. – Чё ты хочешь? – он скрестил руки на груди и устало прикрыл глаза. – Деньги? Тряпки? Она немного замешкалась, но ей хватило пары секунд, чтобы собраться. – Не приходи сюда больше. – Не понял, – Витя застыл. – Я хочу, чтобы ты здесь никогда больше не появлялся, – настойчивее повторила она. – Это единственное место, где я могу побыть в тишине, а твои визиты все портят. Пару дней назад под досками были шмотки, вчера я нашла вот это, – она кивнула на ттшник, – если тебя накроют, а я буду поблизости, попадет и мне. Найди себе другой тайник, а? Москва ведь большая. Пчёлкин на всякий случай огляделся, чтобы удостовериться, что просьба предназначалась ему. – Ты сейчас серьезно? – Витя хохотнул. – То есть ты готова меня застрелить, потому что я мешаю тебе одиноко сидеть в заброшенной беседке? – Я не собиралась в тебя стрелять. – Ты обещала. – Предупреждала, – с нажимом проговорила девчонка. – Я прошу тебя по-хорошему. – Или что? Пчёлкин сократил расстояние между ними и теперь дуло пистолета упиралось ему прямо в солнечное сплетение. Его губы растягивала острая ухмылка, пока он внимательно рассматривал лицо чокнутой девицы. В том, что она была чокнутая, Витя ни секунды не сомневался – у него на таких была чуйка, и его лучшие друзья самый яркий тому пример. С чокнутыми надо резко, опасно и жутко. – Будешь стрелять? – Витя вдруг выхватил пистолет из девичьей руки и приставил дуло к нижней челюсти, с удовольствием отмечая, что лицо напротив исказила гримаса ужаса. Он нажал на спусковой крючок. Девчонка вскрикнула и закрыла лицо руками, и Витя рассмеялся так неожиданно громко, что она даже не поняла, что это за звук. Осторожно опустив руки, она несколько секунд смотрела на согнутого пополам Пчёлкина. Сообразив, что произошло, она с силой пихнула его в плечо. – Придурок! Кто так делает вообще? Ты американские кассеты на мозги свои меняешь что ли? – она злилась на него так сильно, что даже не заметила, как глаза начинают слезиться, а вместе с гневными причитаниями наружу вырываются всхлипы. – Ну как же такая находчивая девушка не сообразила, что нужно проверить магазин? – отсмеявшись просипел Пчёлкин. – Мась, в следующий раз повнимательнее будь. Это мне было интересно за тобой наблюдать, а кто-то другой даже говорить с тобой не станет. Бей первая или не высовывайся вообще. – Спасибо за совет, – прорычала она, вытирая со щек слезы. – Витя, – услужливо подсказал довольный собой Пчёлкин. – Витя... – она произнесла его имя медленно, словно пробуя на вкус. – Иди в жопу, Витя. Она развернулась к нему спиной и зашагала прочь. Пчёлкин демонстративно хлопнул в ладоши несколько раз и одобрительно кивнул ей вслед. Её поведение вызывало злость и ещё что-то отдаленно похожее на интерес. Хотелось задеть посильнее. – Завтра в это же время? – Я сдам тебя ментам! – не поворачиваясь крикнула она. – До встречи, не твоё дело! Он довольно улыбнулся, зацепившись взглядом за её выставленный средний палец.

***

– Катька, ты? – стоило входной двери со скрипом открыться, как из кухни выглянула грузная женщина в заляпанном жиром фартуке. – Посиди с малыми, очень тебя прошу! Валерка как ушёл в аптеку утром, так его и нет до сих пор, а мне кровь из носу нужно быть в конторе к семи! – Валерка ваш, тёть Тань, глаза заливает в подвале вместе с рабочими, – Катя еле волочила ноги, передвигаясь по широкому коридору. – Вкусно пахнет. Кабачки жарите? Не дождавшись ответа, она завернула в душную кухню. На подоконнике что есть силы хрипело радио, но и оно не заглушало детские крики из дальней комнаты. В ванной снова протекал кран, а в комнате напротив кто-то воодушевленно елозил смычком по скрипке. Катя мимоходом заглянула в шипящую на плите сковородку и поплелась к окну, намереваясь его открыть. Соседка следовала за ней шаг в шаг. – Знаю, знаю я, что он уже накидался. Не брошу же я его! У меня, вон, четверо детей, я же их сама на своем горбу не вытяну, а он хоть какую-то копейку в дом приносит! И что мне делать? «Перестать рожать», – мрачно подумала Катя и развернулась к женщине, скрестив руки на груди. Ей совсем не улыбалась перспектива провести очередной вечер в компании неуправляемых детей, но тётя Таня смотрела так жалобно и скорбно, что Катя, сцепив от досады зубы, обречённо выдохнула. – А я тебе сейчас борща налью, а вечером ещё перчика фаршированного оставлю, – это был излюбленный ход тёти Тани, и Катя в очередной раз сдалась (ещё на борще), проклиная себя за сговорчивость. Когда-нибудь она выберет голодную свободу и тогда ни одна тетя Таня не будет иметь над ней власть. – Ладно, посижу. А Людмила Иосифовна что? Она же вот буквально вчера говорила, что ей только в радость за детьми следить. – Давление у нее, невестка даже скорую собиралась вызывать, – соседка, успокоенная чужим согласием, вернулась к плите. – Я ещё Ромку думала попросить, но за ним, сама знаешь, тоже нужно присматривать. Катя слабо усмехнулась и кивнула. Рома Зуев жил в их коммуналке всего полгода. Он работал редактором какой-то районной газеты и отвечал за колонку с недельными происшествиями. Все соседи сходились во мнении, что большинство этих происшествий Рома организовывал сам. Всего за полгода его стараниями в квартире было угроблено две плиты, разбито окно в туалете, трижды затоплены соседи снизу, а один раз пришлось вызывать санэпидемстанцию. Рома говорил, что он просто неуклюжий. Людмила Иосифовна говорила, что Рому прокляли. Если бы тётя Таня оставила детей с ним, колонка с происшествиями увеличилась бы до размера целой газеты. – Давай тарелку. Стол, закреплённый за семьёй Кати, находился прямо около окна, так что она без промедления потянулась за тарелкой, попутно проверив, высохло ли белье. Высохло. Только вот снова пропахло луком и маслом. Катя недовольно стащила вещи с веревки, закинула себе на плечо и передала тарелку соседке. – Тебе пожиже? – Без разницы. Она уселась за стол, не удосужившись снять лёгкую куртку и вымыть как следует руки. Белье на плече висело в опасной близости от полной тарелки борща, в которую тётя Таня щедро шлёпнула ложку сметаны. Мама даже в кухню не пустила бы, узнав, что Катя не переоделась в домашнее, а отец самолично проверил бы чистоту ладоней и ногтей. Но ни мамы, ни папы здесь не было. Они были на суточной смене, и, Катя знала, добросовестно выполняли свой долг, честным трудом зарабатывая те небольшие деньги, которых едва хватало на нормальную жизнь. Катя ими гордилась и ни капельки не обижалась на то, что в последнее время почти не видела их. Не обижалась. Не обижалась, но надеялась, что, может, родители прямо сейчас ворвутся на кухню, внезапно почувствовав, что Катя ведёт себя как маленький ребенок. Может, они узнают, что их дочь не помыла руки и не сняла куртку, что рукав белой рубашки сейчас вот-вот окажется в борще, что ест она – присербывая, и что хлипкий стул, на котором она качается, вот-вот рассыплется прямо под ней. Может, они вернутся домой и вынуждены будут остаться, чтобы следить за ней так же, как она сейчас будет следить за чужими детьми. Катя скосила взгляд на вещи на своем плече и вдруг замерла. Она осторожно опустила ложку в тарелку, придвинула стул ближе к столу, чтобы не было возможности на нем качаться, и отложила белье на табуретку поблизости. Мама расстроится, если придется перестирывать. Мама расстроится, когда узнает, что наготовленная ею еда закончилась слишком быстро, и Катю снова подкармливают соседи, но это, как считала сама Катя, вовсе не проблема, а так, бытовые трудности. – Я ушла! – входная дверь хлопнула, от чего стекла в оконных рамах задребезжали. Катя кивнула в пустоту. Она долго сидела над тарелкой, стараясь собрать мысли в кучу. Хотелось спать, хотелось чего-нибудь сладкого, хотелось уйти из дома на несколько недель, хотелось простоять под душем добрых два часа, хотелось вечной тишины, хотелось знать, что делать со своей жизнью после окончания школы. Все эти «хотелось» Катя оставила в недоеденной ложке борща, которая красным пятном перекочевала в слив ржавой раковины. В голову почему-то начал лезть образ беспринципного придурка, который чуть не довел Катю до ручки своей дурацкой выходкой. Глаза у него были синие-синие, ещё и с придурью какой-то, но не той, которая появляется у накуренных ребят, нет, это было что-то другое: живое и не такое пугающее. Она зависла на одном месте, прокручивая в голове все, что произошло в беседке. Действительно ли он вернётся туда завтра? Если так, то он просто кретин, и его не в милицию, а в дурку надо сдавать. И для чего ему пистолет без патронов? Что, если он теперь будет шантажировать Катю? Она же знает слишком много! Теперь она его сообщница? Или, может, он вообще не фарцовщик и все куда прозаичнее... Катя вдруг прислушалась. Детские голоса стихли, скрипка больше не издавала жалобное мяуканье. Катя двинулась к комнате, где жили тётя Таня и дядя Валера, и прислонилась ухом к двери. Не услышав ничего подозрительного (хотя тишина вполне попадала под это определение), она мягко надавила на ручку и заглянула в комнату. Двое мальчишек заснули на заправленном диване около кроватки младшей сестры; та вяло перебирала пальчиками и сонно моргала, и лишь самая старшая – восьмилетняя Света – сидела на подоконнике, поджав ноги под себя, и настороженно смотрела на Катю. – Да ты и сама уже отлично справляешься, – Катя прислонилась к дверному косяку и скрестила руки на груди. – Признавайся, долго их мучила? Девочка робко улыбнулась и мотнула головой. – Не, они просто в садике не спали, вот и устали быстрее обычного. Катя понятливо кивнула. В комнате у Гарцуков было тесно. Стены ещё хранили шлейф убежавшей на работу хозяйки: пахло красной Москвой, пудрой и подсолнечным маслом. На стульях громоздились вещи и немногочисленные детские игрушки, а трюмо хранило мутные разводы от детских ладошек. – Идём ко мне, – Катя махнула рукой в сторону коридора, – порисуем, пока твое сонное царство нам позволяет. Света осторожно слезла с подоконника. Она вытащила из портфеля альбом и пару тусклых карандашей, а затем тихонько двинулась к Кате, периодически внимательно поглядывая на братьев и сестру, будто желая удостовериться в том, что их сну ничего не угрожает. – Что с тобой? – Катя пропустила девочку вперёд и прикрыла дверь. – Мне показалось, ты испугалась, когда я к вам зашла. Света едва заметно дернула плечом, и, не поворачиваясь, тихо проговорила: – Я не испугалась. Я думала, что это папа вернулся. У Кати в груди что-то вдруг натянулось до такой степени, что перед глазами заплясали пятна. Она пристально посмотрела на Свету. – Понятно, – мысли разбегались в голове усатыми тараканами, Кате хотелось вытряхнуть их через уши. Ей показалось странным, что девочка вела себя необычно дергано, хотя никаких явных причин такого состояния она не могла отыскать. Обычно в их коммуналке было спокойно. Света вприпрыжку направилась к комнате Мироновых, словно очнувшись от наваждения. Катя последовала за ней, засунув сжатые кулаки в карманы ветровки. Она замерла. Костяшки уперлись в тонкую пластинку, которую Катя тут же перехватила холодными пальцами и медленно вытянула. На ладони красовалась немного потрепанная мятная ригли. Катя часто видела такую же в школе у ребят, которые перепродавали дефицитное сокровище за десять, а то и за пятнадцать копеек. Катя раздраженно закатила глаза, сжевывая с губ глупую полуулыбку. Она догадывалась, откуда в ее кармане американская жвачка.