Парк. Фонтан. Сакура.

Парк. Фонтан. Сакура. На соседней скамейке — парень с тёмными кольцами кудрей. В очках круглых, маршалах и тёмно-коричневом пальто. С книгой в длинных пальцах рук. Изворачиваюсь (хочу надеяться — незаметно) и на обложке различаю «Ф.М.» и «Белые ночи». Боже. Конечно. Самая питерская картинка. И я — «ну понятно, столичный», в своей дутой зелёной куртке, с высветленными волосами (подкрасить бы отросшие корни надо) и эирподсами с новым айфоном, совсем в неё не вписываюсь. И в жизнь этого очень питерского парня не вписываюсь тоже. Прокручиваю вариант двадцатый нашего знакомства за эти двадцать минут, что тут сижу, и — не вписываюсь. Мне бы эту производительность в единицу в минуту, когда напрокрастинирую себе дел, а не обнадёжусь на несбыточное знакомство. Несбыточное точно — двадцатый вариант проваливается, не раскрутившись, потому что я сморозил нелепый подкат. Ладно, попробуем решить задачу от обратного. Предположим пусть, мы знакомимся. И он даже оказывается заинтересованным в парнях в смысле романтическом. Итого, дано: москвич неформального вида, к классике и художественной литературе в целом притрагивавшийся в последний раз в девятом классе, вынужденный учить письмо Онегина (после мой мозг отказывался воспринимать словесные обороты и решил, что проще вычислить, сколько оценок надо получить, чтобы перекрыть двойки за нерасказанные стихи), и воспринимающий только формулы и цифры — и петербуржец вида совершенно Ленского, художественно литературного и гуманитарного. Что из этого выходит? Я очарован, не понимая ни единого его литературного слова, и наскучиваю своей технарской столичностью. Противоположности притягиваются, хотите сказать вы? Дополняют друг друга, говорите вы? Как технарь, ответственно заявляю: минус на плюс всё равно будет минус. Двадцать первый сюжет — сжечь. Парк. Фонтан. Сакура. Таков, вообще-то, был план. Посмотреть, пофоткать, отправить маме, которая всё не может вырваться из Москвы ко мне из-за работы. Это была точка моей очной экскурсии для себя и онлайн — для мамы на пять минут. Я уже собирался к Смольному, возвышающемуся неподалёку, — но завис в парке рядом. На этом очень питерском парне. В своих невписывающихся фантазиях. В его глазах, сверкающих сталью сквозь стёкла очков, зависаю тоже, когда он вдруг поднимает на меня взгляд. Вскакиваю со скамейки слишком резко. Питерский парень вскидывает брови, и его губы вздрагивают то ли от неожиданности, то ли от смеха. Знаю, что странно, чертовски странно я себя веду, и отвожу от него взгляд, и иду к выходу из парка. Надо закончить нам с мамой экскурсию. Смольный — Таврический — Летний — Казанский. Маршрут, рассчитанный с утра и до вечера. Без непредвиденных зависаний и гуманитарно-технарских задач. Поэтому — надо идти. Но парень меня окликивает — а я оказываюсь зачарован его неожиданно мягким низким голосом. — Хэй! Эм. — Он стягивает маршалы на шею и очень доброжелательно улыбается, что у меня мозг несколько коротит и следующие слова я воспринимаю с задержкой. — У тебя суперская куртка. Я хотел спросить… Я хотел познакомиться? — Я… «…не вписываюсь совсем в эту питерскую картинку». «…перебрал столько сценариев нашего знакомства, и ни один не сработал». «…минус и твой плюс перекрою». «…не подхожу сюда, этому парку, фонтану, сакуре этой, прямиком из аниме; кажется иногда за этот месяц с переезда, Питеру не подхожу; а уж тебе, питерскому с ног до головы, не подхожу совсем». Но он закрывает книгу, не вложив закладку, и откладывает её куда-то на скамейку. Он не отрывает от меня взгляда. Он улыбается, даже если я очень, очень тупо зависаю. Такого в моих выдуманных сценариях не было. Вообще, что он сам со мной знакомится, не было. Мозг начинает рассчитывать вероятность благоприятного исхода. Прямо мне на нос приземляется лепесток сакуры. Рассчёты резко прерываются его приглушённым искренним смехом. …Плевать уже как-то на рассчёты становится. — Давай?