Больше, чем друзья - меньше, чем возлюбленные

      Бумажная обертка цветов практически перестала шуршать во вспотевших ладонях Сяо, который беспокойно теребил ее, пытаясь унять нервную дрожь в теле, — виной тому послужила короткая вибрация невинного уведомления. Первые секунды он исступленно пялился на неожиданное сообщение от Венти с просьбой зайти в туалет. Оказывается, пара внезапных строчек была способна разломать налаженный механизм пожирающей тревоги, отвлекая его от сетующих мыслей под пеклом нависающего солнца. А потом невесомым дуновением переметнувшийся в относительно сухую руку букет вызвал настоящий буран, что сдернул тщательно задернутое полотно видимой сдержанности. Сяо разом заполонила неопределенная паника, леденящая и тяжелая. Стоит ли после всего являться, оставаясь наедине еще раз?       Парня пробирало табуном мурашек. Все-таки томительное пекло сверху и грузный холод внутри отвратительно сочетались. Тем не менее, тревожная меланхолия не помешала вспомнить, как давно юноша ушел. Он долго не появлялся — практически с открытия линейки какой-то замыленной песней, что загробно звучала в старых колонках. След Венти простыл, стоило им вяло прохрипеть незамысловатый мотив, сжирая глухостью ее задорную веселость. После на сцену иногда поднимались ведущие, чьи жизнерадостные голоса размывались сеткой динамика, и их бодрые речи заунывно капали на мозги.       Сяо изо всех сил пытался не проникаться, но через время уши натренировались и зажеванное: «А сейчас заключительное выступление…» было поймано прекрасно. Торжественная часть подходила к логическому завершению, а момент вальса и вовсе дышало на ладан. Скоро директор Джинн поднимется на крыльцо, произнесет последние напутственные слова и школьники, выморенные жарой, переступят порог той самой обещанной «взрослой жизни».       Толпа держалась в напряженном состоянии, рьяно ожидала судьбоносную речь, да и, не заметив предательскую трещину слабины из-за внезапного сообщения, парень поддался ее настроению. Смотря на истрепанные цинсинь, которые Чжун Ли специально заказал по случаю важного события, он узнавал в их примятых, увядших лепестках себя. Необычно, что такие выносливые растения настолько быстро выдохлись, теряя свой величественный свежий вид. Необычно, что Сяо озирался по сторонам, словно выискивал ласковую в молчаливости опасность. Еще необычнее, что Венти не торопился на горячо ожидаемый вальс, более того, подозвал к себе. Неужели ему настолько плохо? Парень недолго сомневался, быстро принимая решение пойти за юношей.       Он с трудом пробирался через потные, возбужденные предвкушением тела, пока не наткнулся на стихшую Эмбер, державшуюся обособленно. Та даже не посмотрела на него до тех пор, пока Сяо по инициативе не тронул девушку за плечо. Он сразу заметил, что староста выглядела совсем иначе: не сновала туда-сюда, не успокаивала волны перешептываний, не просила стоять ровно… Лишь вздрогнула, как осинка, и тоскливо улыбнулась, накидывая печальный взор, что откликнулся неприятным пощипыванием в носу парня. Он торопливо, без объяснения причин, бросил ей что-то вроде: «Я отойду». Эмбер неглубоко кивнула, ничего не ответив. Но даже в таком простом жесте сквозила какая-то тягучая скорбь, медленно заражающая его.       И непоколебимая уверенность Сяо вновь пошатнулась, однако не настолько сильно, чтоб тут же не сорваться бегом к Венти. Ранее он перманентно решил для себя заявиться на линейку в обычной безразличности к происходящему — возвратиться ко взрослому поведению. Обещал едва ли отстоять пару часов на улице с цветочным веником ради дурацкого аттестата, недовольно пофыркать в ответ сплошняком идущим ахам и охам, изничтожить чужие горькие слезы ручьем под речи о выпуске. Клялся станцевать этот ужасный вальс. Двукратно клялся не вкладывать туда какого-то сакрального смысла об уходе детства. Черт возьми, Сяо был готов сколько угодно клясться, что больше всего ждет возвращения домой к действительно важным делам — сбору вещей. Но тогда почему грусть жестоко раздирает Сяо в клочья? Почему же она грубо разрывает его, точно стая голодных собак? И почему он часто моргает, пытаясь спрятать влагу в уголках глаз?       Сегодня парень наконец-то покидает родной и провинциальный Мондштадт. Его ждут хлопоты чужого и чопорного Ли Юэ. С Постоялого двора уже передавала привет управляющая, так недавно сказал Чжун Ли, еще хозяйка почти плакалась, что серьезный Цзян Сюэ соскучился по приготовлению миндального тофу для него. А скучал ли сам Сяо по ним? А сам Сяо как раз и не был уверен.       Что-то изменилось за пару месяцев. И он изменился до неузнаваемости. Спроси по приезде, ответил бы твердое «да», сейчас же…

***

      Гомон в классе не раздражал, по крайней мере, парень знал, — это последние полчаса перед линейкой, там уже останется дело за малым. Пока Эмбер показывала крайнюю степень гиперответственности, он предпочел отсидеться серой тенью на последней парте с незамысловатой книгой.       Сяо видел, как девушка постоянно перебегала меж рядов и нервно раздавала задания на ходу тем, кто путался под ногами: то посчитать, хватает ли одуванчиков для ребят, на которые по традиции выпускники загадывали желания; то поправить гирлянды или вплести больше астр, чтоб ветер благословил всех; то спрашивала насчет прощальных речей и благодарственных стихотворений или волновалась о вальсе. К счастью, ни в одно событие ярмарки предвыпускной истерии парня не утянули, побоявшись идти на прямую битву с его отрешенностью: желающих портить настроение в столь важный день не оказалось.       И все же, как бы он ни хотел откреститься от происходящего, все равно ненароком был пассивным наблюдателем. Хватало нескольких уловленных слов, и мириады ассоциаций всплывали цветастыми бликами в голове, сердце сжималось и болезненно быстро колотилось.       Про странную традицию ему с гордостью рассказывал Венти, упоенный романтичностью данного ритуала: «Сяо, а ты знаешь, что семян у одуванчиков полным-полно! Одно из них непременно прорастет, и желание гарантированно сбудется. Тем более в Мондштадте все создано для их всхода: мягкое солнце, теплый воздух, ласковый ветер и безграничная свобода. Хорошенько подумай, что ты загадываешь!».       Вот только парень знал: одуванчики не особо прихотливы и могут расти где угодно, как сорняки, но обрушить суровую правду на ту нежную, мечтательную улыбку ему не хватило сил. Воспоминания отзывались какой-то необъяснимо грузной тоской, обволакивающей целиком, ложась слоями серого уныния на плечи. Все, что раньше разжигало трепетную теплоту, заливая волнением, умерло после поцелуя. Поцелуя, ставшего роковой ошибкой…       Сяо вздрогнул, роняя книгу, чей текст давным-давно воспринимался мылом вместо нормального смысла. Пусть тогда Венти совсем легко оттолкнул его от себя, но парень все еще кожей чувствовал те ледяные жесткие ладони и перед глазами виделась лишь спина спотыкающегося юноши, что бежал прочь быстрее ветра. Его испуганное выражение лица и брошенные слова в спешке — все это тараканы в голове сожрали, словно ситуация никогда не происходила, являясь бредом воспаленной фантазии, словно скачущие буквы в тексте. Однако после Косичка стал бледным приведением, появляющимся лишь на экзаменах, что убеждало Сяо в обратном.       Как только он с опозданием переступал порог кабинета и парень украдкой осмеливался взглянуть, он сразу забывал не то что теорему Пифагора, а то, кто он и где находится. Смотря на тонкую бумажку билета в таких же тонких, иссохших пальцах, Сяо чувствовал маниакальное желание с воем забраться на стенку. Видя синяки на нижних веках, расползающиеся пятнами темной грязи, хотелось поставить себе несчитанное количество пунцовых фингалов. Ловя шаткую походку Венти, точно тот неумело шел по виляющему над бездной канату, парень кусал губы, напрягал до головокружений каждую мышцу, чтоб не сорваться и не подхватить его.       Но это не самое страшное, что он замечал… Было кое-что намного хуже.       Звезды в глазах Венти погасли. Ни искры, ни тепла, ни света — в них ничего не осталось. Сяо потянулся на пол за книгой, яркая рябь заволокла пленой, вместе с ней у него в сознании появились мутные, как у мертвой рыбы, малахитовые радужки, побледневшие безжизненностью. Безумный акт любви выжег их, оставляя горстку болотного пепла с черным зрачком.       Вновь по сосудам быстро-быстро пробежала леденящая вина. Казалось, он осязал ее нестерпимым жжением под кожей, потому потянул руку, дабы почесать. Правда, чем дольше Сяо делал это, тем сильнее становился зуд и багровее тонкие полосы под ногтями.

«Верно, если одуванчики по-настоящему умели бы исполнять желания, я бы загадал…»

      — Вот где ты, Сяо! — дверь с грохот открылась, тяжело ударяясь о стенку. Гомон мгновенно утих. — Я обыскался тебя уже.       Знакомый звонкий голос заставил потеряться в пространстве, резко удариться затылком о парту, забывая об упавшей книге. Как магнит, внезапно появившийся Венти заставил плотно закрепить свой взор на его хрупкой фигуре в широком проеме и желательно никогда больше не отсоединять. Почему-то все плохое боязливо прячется из-за его солнечного тона. Ведь это был Венти…       Такой же эпатажный в своих дурацких зеленых шортах, коротких до безобразного смущения Сяо, в своей белой, но испачканной футболке, вывернутой наперекосяк, в своей лягушачьей шапочке с круглыми ушами-глазами и растрепанными косичками. Такой же яркий и до безобразия веселый, что аж дыхание спирает до вальса белесых звездочек перед носом.       — О, Архонты! Во что ты одет, Венти? — прервала коллективное молчание ужаснувшаяся Эмбер, в знак возмущения растирая по своему лицу подушечками пальцев. — Ты откуда пришел вообще…?       — С очень важных, еще пока школьных дел пришел, — Косичка дверь захлопнул и демонстративно потряс пакетом. — Я сменку взял, не переживай ты. Обязательно переоденусь скоро, правда, пока мне нужен Сяо.       Староста нервно вздохнула и без слов указала красноречивым взглядом на последнюю парту, продолжая заправлять балом подготовки — сейчас явно не в приоритете поучать кого-то. Удивительно, что для нее Сяо не был незаметным, однако девушка почему-то отнеслась с пониманием и не загружала его делами, в отличие от остальных.       Вместе с Венти в класс ворвался пестрый запах летнего бриза и сладких яблок. Чем ближе он подходил, тем сильнее парень слышал пищащий шум в ушах вперемешку с гарцующим в груди сердцем. Парень ощущал, как линии его мира послушно стремились лишь к одной точке, сужаясь. Он не мог думать о чем-то другом, кроме юноши, с замиранием.       Вот Венти минует почти половину кабинета, и колотящийся комок чего-то внутри Сяо тяжело спускается к животу. Вот Венти стоит напротив, улыбается лучезарно, глядит так по-доброму, и Сяо мечтает съежиться, превращаясь в маленькое отражение своего силуэта. Вот Венти подсаживается рядом, ласково шепчет на выдохе, и у Сяо горит кожа от его дыхания:       — Ты можешь мне помочь?       — С-с чем? — еще тише проговаривает он, отодвигаясь. Парень внезапно вспоминает о расчесе и резко накрывает его щиплющий жар прохладной ладонью. — Помнишь то дерево, по которому ты забирался?       — Да.       — Так вот… Я не особо присматривался к нему тогда, а сегодня решил напоследок зайти в музыкальный класс и увидел, что там яблоки зеленые растут. Очень хочу их попробовать, но не дотягиваюсь. Достать мне хотя бы одно.       — Тебе будет плохо, — парню страшно оставаться наедине с ним, когда даже в классе, полном людьми, он чувствовал себя крайне уязвимым, потому добавил. — Они дикие и зеленые.       — Уж тебе-то беспокоиться о последствиях… — горько усмехнулся Косичка, заставляя его замереть — в глазах доброта испарилась, показывая густой деготь печали. — Сделай мне последнее одолжение, пожалуйста.

***

      …Сейчас Сяо мог бы сказать «да», но тихой просьбой пощадить, чтоб ни один человек в мире, даже он сам, не услышал. Процедить сквозь зубы это «да», когда сердце беспомощно барахтается, точно придавленное чьими-то грубыми тисками. Правда, парень стоит в коридоре совсем один и знает: от себя нельзя избавиться, а вот от помятого букета в руках — можно. Он оборачивается назад и наконец-то замечает белоснежную поступь лепестков за собой — цветы не выдержали и сдались, а Сяо едва ли держит ровно спину, ведь в груди будто ребра переламывали в мелкие косточки — от их трескучего хруста и острых концов все внутри мучительно сжималось.       Парень оставляет цинсинь на подоконнике, доверяя заботу о них молодому июню, горшкам на полу и безликим дверям кабинетов, изумляясь еще раз. Какие мистические силы поддерживает тело, пока он так сильно задыхается и изнемогает, но бежит?       Отдавая мысленно честь настрадавшемуся букету, Сяо понимает: раньше у него также все сжималось внутри. С Венти. Но тогда парень не перехватывал воздух ртом, не перебивался лишь беспорядочными хрипами, застревающими поперек горла, до мучительного кашля. Такого, что предел мечтаний — все-таки выплюнуть на пол легкие, пусть организм перестанет требовать кислород и неизбежно умрет в неизбежной асфиксии. Умрет от детской глупости.       Потому что Сяо заслужил. Потому что непослушных детей надо наказывать. Потому что Венти был к нему бесконечно терпелив, как заботливый родитель, парень же ядовито пререкался, как наивное чадо. Вместо гнева юноша всякий раз весело отшучивался, потешался над жалкими попытками огрызаться, подтрунивал в ответ с удовольствием. А Сяо все равно полез с поцелуем.

***

      Туалетная дверь открывалась туго, скрипела сухими петлями — парню пришлось хорошенько толкнуть ее, чтоб оказаться внутри туалета. С таким же тяжелым трением металла коридор, оставшийся позади, исчез в протяжном писке. А после ему показалось, что исчезла вообще вся школа вместе с трескучим ударом древесины друг об друга, остались только кафельные стены, раковины, кабинки и он, стоящий перед ним под лучами света в горящих малахитовых глазах… Сяо сразу же оцепенел — напротив него явно не юноша.       Он непоколебим в уверенности, что настоящий Венти никогда не снимет свои яркие вещи, обменивая их на темно-синий классический костюм. Венти прямиком из мая точно не расплетет свои ослепительно голубые косички, даже если те взлохматит шаловливый ветер. Его Венти обязательно не пропустит вальс, который они так усердно репетировали весенними вечерами. А еще Венти ни за что не простит его, не станет раскидывать одними глазами былую нежность на него, как сейчас. Но почему-то он делает это все…       И Сяо опять начинает захлебываться паникой, потому что видит это все… Видит: строгий пиджак и выглаженную рубашку, запечатленные плавные волны на длинных прядях, точно набегающие барашки океана, и увядшую сесилию за ухом; спокойную позу, хотя из маленького приоткрытого окошка плещут аплодисменты и льется речь директора Джинн.       — Ты… как всегда… невероятно быстр, Сяо… — юноша старался произнести фразу весело, с дежурной улыбкой, правда печаль ядом проникла в затихающий тон, выдавая его с потрохами. Слова звучали острыми обрубками, произнесенными через короткие паузы, будто бы каждая буква давалась с чудовищными усилиями над собой.       — Венти, скажи мне, — парень на парах подлетел к нему, — ты в порядке? Живот болит?       — Со мной все нормально, не волнуйся.       — Я так переживал за тебя, — голос Сяо дрожит и срывается под стать плохо сыгранной ноте, он осторожно протягивает руки и трогает волосы, не веря, что в паре сантиметров от него Венти. Волосы оказываются мягкими, завороженно сыпятся небесными пятнами на плечи, под ворот рубашки, гипнотизируя, и от прежней уложенности не остается ничего, только встрепанные в разные стороны пряди. Теперь это каплей больше похоже на юношу.       Сколько в его прикосновениях было громадной смелости, столько же — тошнотворного страха. Казалось бы, вместе с потрепанным букетом на подоконнике он прощается со всей нерешительностью, всей слабостью, а тут бросается в глаза жухлый цвет за ухом. И пахнут эти ощущения острой боязнью, оседая парами опаски глубоко в альвеолах. И парень понимает, что вновь лезет куда не просят, вновь трогает без спроса что-то драгоценное под строгим правом вето. Но, продолжая стоять, Венти не спешит его наказывать за нарушение. Ведь оно существует только больными идеями не его головы.       — Прости меня… — шепчет молитвенно юноша и уязвимо хватается пальцами за рукава рубашки Сяо, собирая ткань в складки. — За все.       — Зачем ты извиняешься? И какое «за все»?       — Ты беспокоился обо мне все это время.       Нет… Кому угодно позволено извиняться в комнате: отколотым раковинам, ржавым кранам, выглядывающим унитазам — но только не Венти. Только не Венти сейчас должен немножко нервно шарить ладонями по чужим запястьям и с чуткой лаской сжимать их до костей. Но его кожа такая теплая, мягкостью напоминающая губы, и Сяо забывается, как забываются формулы по физике, таблица Менделеева и теорема Виета после школы.       — Сяо, прости меня за мою слабость, за неуверенность и за ложные надежды тоже прости…       — О чем ты говоришь?       Слабость и неуверенность звучат как пошлая сатира, что не к лицу. Для парня он — настоящий герой. С самого начала Венти не оттолкнулся скомканными ответами Сяо, не покрылся голубой коркой от взгляда, не испугался ран и пластыря на лбу. Наоборот не отвернулся, показывая палитру жизни.       — Прости и за тот вечер, — тихо слышится на выдохе. — Я был пьян, да все позабыл. Ветер даже мысли не принес, что, оказывается, я способен позвонить тебе ночью в таком состоянии, тем более в первый день знакомства.       — Как ты узнал?       — Когда я попросил тебя понести меня на утес, меня всего внутри склеило мерзко. Дежавю, знаешь о нем? Если нет… — Венти мягко снимает застывшие пальцы с волос, шагом удаляет остатки дистанции и осторожно обнимает его, украшая грустью единственное слово, произносит, — Узнаешь?       Сяо еще как узнает. Разве можно выбросить из памяти те долгие выдохи по коже шеи? Или позабыть слабое переплетение рук на пояснице? Конечно, нельзя… Парень растерянно моргает, кажется, если он откроет рот или немного пошевелится, то захлебнется от чувств и наделает глупостей. Поэтому он просто вбирает грудью больше воздуха, ощущает запах яблок и тонкий акцент сесилии — от нее веет невероятной усталостью, грязной пылью и совсем чуть-чуть терпкой травой.       — Нельзя уйти пьяным, а вернуться домой без синяков и ссадин, проснуться в своей кровати… Если тебе кто-нибудь не поможет. Кто-нибудь очень замечательный, Сяо.       Парень обманет, если скажет, что его сердце продолжает биться, потому что оно глохнет, испуская последний вымученный удар за ребрами. Его действительно назвали замечательным? В горле чешется от надобности стойко возразить, потому что замечательные люди не целуют друзей, а потом не наблюдают за их тихими страданиями, также покорно проглатывая собственные. Голос гаснет, как задутая свеча, все слова дымкой застревают около умирающего сердца, им не суждено вспыхнуть искрой, и сил хватает лишь на истерзанное:       — Неправда…       Прозрачная капля воды долго-долго копилась на краешке серебристого крана и наконец-то, собравшись тяжестью, полетела вниз, бесшумно рассыпаясь множеством мерцающих крупиц на мраморных царапинах. В невесомых объятиях юноши Сяо хочется повторить за ней — долго-долго собираться чистым звуком и вылиться волнующей песней о чувствах и переживаниях. Жаль, никакие занятия с флейтой не помогли разобраться ни в искусстве, ни в собственных чувствах, ни в себе. Потому что искусство — слишком громкое и красивое, чувства — слишком сильные и свободные, а Сяо — слишком слабый и глухой.       — Еще как правда, — мягко пробормотал юноша и теснее прижался. — Я безответственно повел себя, хуже ребенка.       — Ты… — руки потянутся сами собой, как на ниточках, повисая рядом с его спиной, — обнять Венти все еще было страшно. Словно все — сладкий мираж. Поддайся соблазну — потом на рисунках кожи едва ли останется неуловимый образ: он рассыпется крошками пепла и улетит. Улетит так далеко, что никогда не догонишь, словно полоса горизонта.       Плавно опуская локти вниз, Сяо беспомощно собирает пальцы в кулаки до боли от впившихся ногтей. Растрепанные волосы юноши лезут в нос, щекочут шею, и лепестки жухлой сесилии гладят веки. Он только сейчас замечает, что Венти выше и он, слегка мотая головой, лохматит ему затылок. Вроде бы парень так старался запомнить в кабинете музыки каждую деталь, да только мир тогда ослепился пунцовыми яблоками, заплаканными глазами и музыкой.       — Венти, мы же еще… — он смиренно опускает лоб на чужое плечо, предусмотрительно не нависая. — Дети. И вести себя так нормально, и ошибаться, и быть слабым.       Дети… Как же неожиданно для них обоих Сяо сказал это. В комнате стало тихо: похоже, Венти напряженно обдумывал его слова, пока одно прикрытое маленькое окошко ввергало эпизоды чьей-то речи:       «…Дорогие выпускники… Я с большой гордостью отправляю вас во взрослую жизнь, веря, что каждый найдет для себя что-то важное и ценное. Пусть детство прошло, но, я надеюсь, свои школьные годы вы будете вспоминать с особой теплотой…. Идите смело и ничего не бойтесь. Да направит вас ветер!».       Отчего-то именно эти слова захватывают душу, слышатся перезвоном звучных букв так четко, так ясно, что Сяо поднимает голову и глядит вверх на тянущиеся к темной макушке полосы сверканий. Венти нетребовательно мнет щеками ткань рубашки парня, сгребая ее пальцами, не дает липнуть к влажной коже и сотрясает воздух невнятным нашептыванием. И Сяо понимает, что не нужна ему никакая взрослая жизнь — важное и ценное он нашел в своем детстве, которое действительно закачивается здесь и сейчас. Сколько времени у него еще осталось? Десять минут? Двадцать?       Ни одной. Какое скотство, из окна льется музыка — та самая, услышанная в актовом зале. Совсем не наигранная на флейте ими, не свободная, а чопорно-правильная, где нота к ноте звучит приближающимся концом. Сяо покрывается мурашками и сбивчиво испускает выдох.       — Вальс… — растерянно проговаривает юноша.       — Вальс… — отчаянным унисоном повторяет парень.       — Знаю, я говорил о последней просьбе в классе, но могу ли я напоследок станцевать с тобой?       — Да… — и объятия разрываются. И рука оказывается на пояснице, ладонь чувствует переплетающуюся прохладу пальцев с нерешительным шагом вперед. И Сяо хочется закричать, чтоб музыку выключили, чтоб время замерло, но он лишь поддается назад, смиренно следуя движениям. — Я дурак, Венти. Мне всегда казалось, жизнь начинается там, где завершается опека отца. Мечтая повзрослеть, я не замечал ничего вокруг себя, надеясь на будущее.       — В надежде на будущее нет ничего плохого. Главное, не жить в прошлом.       Последняя фраза сквозила отчужденностью и тихим бормотанием, словно была сказана самому себе.       — Моя надежда — одержимость, из-за нее я столько всего упустил и продолжал бы упускать, если бы ты тогда не играл на флейте. Твоя музыка… Она сказала мне, что существует жизнь в моменте. Когда мы сидели в классе, стояли у озера, репетировали, когда ты учил меня играть…       — Даже когда ты поцеловал меня?       — Даже когда я поцеловал тебя…       — Ты просто влюбился в меня, — иронично бросает он, пока Сяо недоуменно смотрит в малахитовые глаза, устремленные в пустоту за спиной, а юноша, кружа их в вальсе, пытается с улыбкой продолжить. — Моя музыка — мое прошлое. В ней нет настоящего, Сяо. Я играю по воле одного замечательного человека, и его уже давно нет в живых.       Влюбился — звучит ужасно.       Просто влюбился — отвратительно.       Просто можно прогулять школу, подраться или своровать зеленые яблоки со школьного дерева, а небрежно уместить весь рой чувств в жалкие пять слов — нельзя. Как и нельзя найти в той иронии отказа. Но Сяо все равно его почему-то находит, отдаваясь крупной дрожью, и продолжает глядеть в тусклые радужки. И по-хорошему разорвать бы переплетенные пальцы, унять разливающуюся теплоту по телу от прикосновений да потрясти Венти за плечи что есть силы. Но вальс чертовски грациозен до мурашек, руки чертовски нежны до приятного упоения, а кошмарное «просто влюбился» чертовски подходит до идеального порядка в голове. Парень внимательно прислушивается к себе: душа не переворачивается, разум больше не скручивает — все становится предельно ясно.       Он согласился репетировать и не бросил юношу пьяным замерзать у озера, потому что влюбился. Волновался, краснел, а потом вообще поцеловал, потому что влюбился. Истина намного сложнее, чем тривиальная отговорка «повел себя подобно ребенку», и в тот же момент она соткана всего из восьми букв, которые Сяо не мог сложить во что-то единое, понятное ему. Венти же смог.       Оттого парень лишь облегченно усмехается и барханы тревоги, барханы непонимания равняет неожиданный шаг вперед. Раз не осталось ни загадок, ни тайн, то не должно остаться и толики сожалений об упущенном хотя бы сейчас.       — Ты решил вести? — клонит голову в бок Венти и удивленно заглядывает в чужое лицо, предусмотрительно отступая.       — В конце концов, это мой последний шанс.       Юноша ничего не ответил, но Сяо заметил: на самом дне глаз Венти рождается слабое сияние звездных плеяд целого неба совсем как в тот вечер, разжигая бурю искр в нем самом. — Не имеет значения, для кого играешь. Ведь тогда в коридоре, в Долине Ветров мы были вдвоем, и я видел море одуванчиков, тебя под Луной…       «И я тебя тоже видел, Сяо, но испугался. Зачем ты проник в мою музыку, зачем ты проник в мое сердце, зачем ты заставляешь привязываться опять?».       — По правде, я такой лгун, Сяо. Я постоянно вру и ничего не могу с этим поделать, — стушевался Венти.       — Как лгун может врать по правде? — в такт напускает парень, приближаясь к нему.       «Ты так напоминаешь мне его… Боюсь, однажды ты исчезнешь, а я останусь наедине с со своими чувствами и вновь начну до потери пульса играть, чтоб забыться. Невыносимо молча любить у надгробной плиты».       — Не знаю, — он отрицательно качает головой, вместе с тем отдаляется от Сяо, резко выдергивая свои руки из его рук. — В любом случае, мне жаль. Я не могу ответить тебе взаимностью.       И Венти замирает на месте. По его щеке скатывается прозрачная слезинка, совсем маленькая, с блестящей дорожкой влаги по губам из-за склоненной головы. Если он всхлипывает, то парень этого не слышит, потому что комната и они сами теряются в сотканных вальсом звуках. Где-то между их вех в болото слов «Я не могу ответить тебе взаимностью» и мелкой, удаляющейся поступью Венти, исчезают последние граммы веры Сяо на иной исход.       — Теперь я понял… — парень медленно поднимает дрожащие ладони, глядя на них, бессильно сжимает в кулаки. Отчего-то предательски вспоминается желание Венти ухватиться за хвост ветра и полететь навстречу свободе, а ему хочется ухватиться за юношу и не отпускать. Прижать крепко-крепко к себе, пока старые колонки играют песню.       Но музыка постепенно стихает, последние ноты оседают точно свежий прах на кафельном полу, оставляя мучительное эхо тишины в ушах.

      Вот и все.

      Если Сяо и хочется забиться в угол, печально заворачивая его янтарным взглядом, то юноша этого не видит, потому что слезы щиплют. Потому что слезы размывают прямую фигуру перед ним, превращая в размашистое пятно. Потому что слезы, будто призрачная защита, — посмотри на Сяо еще раз ясно, Венти ни за что не выдержит и сорвется в болезненном признании, которое сделает только хуже.       Верно. Стены школьного туалета запомнят их выпускной вальс, жалкую трусость и последний разговор — а дальше все закончится. Они оба выйдут отсюда, разойдясь по разные стороны не только школьного коридора, а целой жизни: больше никаких Хулигана и Косички не станет существовать. Будут только Венти и Сяо. Закончится и детство, начнется взрослая жизнь. Теплый май перевоплотится блеклым светом — память о неудавшихся первом поцелуи и романтической дружбе канет под слоем дорожной пыли на пути в Ли Юэ.       Юноша наспех вытирает кожу лица запястьями, оставляет алые пятна, видимо, пытается отвлечься неприятными ощущениями. Сяо видит это и хмурится — чутье подсказывает ему, что так не должно быть. Не должно и его собственное нутро откликаться всеобъемлющей пустотой, а тело мгновенно потяжелеть, но почему-то так и происходит. Ни грусть, ни тоска больше не отзываются в нем, словно закончились не просто музыка или детство — закончился он весь. Целиком в один момент: эмоции, чувства, сожаления.       Только в груди что-то неприятно покалывает от истощенного вида Венти. И тем не менее, юноша быстро проскальзывает мимо него, не обращая внимания на объемную прострацию в его глазах. Сзади шуршит пакет, его глухой шорох слишком выделяется в вакууме звука — из окна больше не говорят, птицы не поют, ветер не шепчет. Могильно тихо…       — Теперь она твоя. Дарю, — юноша аккуратно протянул ему флейту.       Парень мелко вздрогнул — печальный голос тоже слишком громкий до мурашек по шее, по спине. Он послушно забрал инструмент и удивился, ведь в его руках крутилась не та флейта, что утащил из класса, а его собственная.       — Ты уверен?       — Пожалуй, это единственное, в чем я действительно уверен, — горько усмехнулся Венти, разворачиваясь к нему спиной, однако через плечо напоследок бросил. — Забери весь пакет, в нем твоя кофта и обещанный мою венок из сесилий. Я больше не могу здесь находиться.       Петли двери заунывно проскрежетали, покрыли бесшумные шаги. И Сяо остался один. Заглянув внутрь, оттуда на него словно смотрели лепестки да вялый кружок цветов, осыпавшиеся на черную кофту. Жухлый венок, как символ таких же жухлых отношений, — единственное, на что хватило чудес выпускного. Даже вытащить его не получилось: помятые стебельки распадались, часть оставаясь меж пальцев парня, распадаясь еще больше, а пожелтевшие соцветия оголяли нити тычинок.       Парень со злостью сгреб в охапку все до единого лепестка, грубо смял, вышвыривая через окно, прошептал:       — Пропади все пропадом. Сесилии эти. Влюбленности.       На секунду он хотел отправить следом флейту в последний полет, но не смог — инструмент ни в чем не виноват. Сяо лишь провел по гладкому металлическому корпусу, приятная прохлада забивалась в полосы отпечатков. Неизвестно, какой из витающих безликих пустот он тихо промолвил:       — Знаешь, Венти… Если одуванчики по-настоящему умели бы исполнять желания, я бы загадал никогда не услышать твоей музыки.