Больше, чем друзья - меньше, чем возлюбленные

      Быстрое пробуждение уже стало частью обыденности для Сяо. Он не любил долго задерживаться в кровати, хотя никогда не ощущал прилива мотивирующей бодрости сразу после сна, о котором любил твердить Чжун Ли не только за завтраком, но и при любом удобном случае, когда видел внезапно образовывающуюся кислую мину подопечного, ковыряющего в тарелке, стоило ему отвернуться, хотя парень старался не показывать «слабых» эмоций. Но поглощая себя, вместо еды, размышлениями, он опаздывал на плановое переключение выражения лица в нужный момент. Кроме того, его никто не заставлял с раннего утра приступать к делам, коими полностью занять время бодрствования не всегда получалось, потому уже в свободное время приходилось самому соображать себе развлечения, высасывая из пальца. А это значит, что в теории найти время поваляться не составит труда, было бы желание. Говоря о последнем, сколько хулиган себя помнил, все подъемы одинаковые по вкусу и состоянию — просто до горечи неприятные или ужасно неприятные с заглавной ноткой стухших надежд на околосносное настроение если снятся кошмары, после которых он просыпался в холодном поту. Словно каждое утро после такой ночи на него специально выливали ведро ледяной воды, либо ощущая себя зеленой, прилипшей козюлей, обтертой о сидение школьной парты, либо все вместе.       В этот раз глаза открывались медленно, почти с невозможными для человека прилагаемыми усилиями. Ни о каких подскоках с первыми лучами солнца и речи не шло, потому что со всех сторон на него хищно смотрела темнота, а он в нее сонно в ответ, пытаясь определить себя в пространстве. Но ничего не разбирая, устало прикрывает веки, веря, что и без визуальной оценки обстановки у него получится прийти в себя.       Сяо плохо. Он пытается хмурится, но даже свести брови к переносице сложно, измученно испускает дух, так, словно в одиночку держит на плечах могучего Атласа с целым небосводом. Навязчиво в голову лезут мысли только об одном чудовищном месте, куда иногда приглашал хороший знакомый Чжун Ли — Чайльд, там жарко до тошноты, душно до потери сознания и пар выжигает кожу до синюшного покраснения.       «Баня…» — измученно прокряхтел он, зачем-то обозначая свое нынешнее состояние. Вдруг ему кто-то поможет, вытащив из земного ада, но ничего не происходит.       Невероятно чувствовать себя после отдыха хуже, чем до него. Наверное, так вышло по несчастливой случайности сидячего засыпания — плохая идея после активных физических нагрузок. Мышцы не расслабились, спина затекла, а поясница с конечностями и вовсе как будто перестали существовать, только после осторожных движений и возникшей ноющей боли выяснилось, что они не убежали или исчезли сами по себе, а всего-то онемели.       «В комнате всегда так пахло? — парень задается вопросом, вдыхая пары скисшего воздуха, тяжело оседающего свинцом в легких. — Нет… — вяло отвечает, пытаясь вспомнить действительно ли есть у него вещи, потенциально способные испортиться и завонять. — Закрыть окно…».       Он чувствует разбитость в миллиард крошечных частичек, которые нужно теперь разом «правильно» собрать. Совершая жалкие потуги, Сяо, не может совладать телом, словно часами вывариваемом в кипятке, — ничего, кроме нерасторопного, ленивого отрывания от изголовья кровати оно не может выдать. Даже такое несложное действие отнимает дюжину сил, еще, кажется, что у него лежит что-то на ноге, маленькое, но значительно усложняющее процесс подъема. Рука сама по себе тянется к бедру, желая избавиться от этого.       «Что за… — он с опаской касается чего-то мягкого, гладкого и теплого одновременно, проводит кончиками фаланг, оно продолжает быть таким же приятным на ощупь, но сужается. Тогда парень смело накрывает своей ладонью неизвестное. — Рука… — он продвигается выше, настойчиво трет выпирающие костяшки худого запястья, но ничего сам не чувствует, будто трогает кого-либо другого. — Чужая».       Чужая… Хулиган резко вздрагивает и дергается, как старая заглохшая машина посреди дороги, от звонкого недовольного мычания рядом с собой, и беспомощно оглядывается по сторонам, не узнавая в обвешанных полках разными безделушками свою минималистичную комнату. Рука соскальзывает и с глухим хлопком приземляется на упругий матрас, едва он подгибает коленки. Осознание фигурально приобретает вид мощного, тяжелого молота, стукая и без того отбитую, изнеможенную непониманием, а теперь и шоком, голову. Сяо таки заснул у Венти, хотя очень старался не допустить подобного, но стоило его уставшему телу невзначай умоститься рядом, схватка с коварно подобравшимся бессилием и без того слабым сознанием оказалась проиграна, а Косичка, словно из чувства жалости, если у пьяного оно есть вообще, даже не спихнул его. Пусть на двоих места здесь не так много.       Воспоминания возвращались, и теперь парень знал: на самом деле, когда юноша был уложен и заботливо укрыт, он готовился перелезать обратно через окно, мысленно благодаря всех богов, что он наконец-то свободен, пока услышал, чего совсем не ожидал:       «Не умирай, пожалуйста», — внезапная короткая фраза, произнесенная сиплым голосом, похожа больше на жалобный скулеж, отозвалась прогнавшейся дрожью по нутру. Сяо весь замер. От взлохмаченной макушки до глухо стучащего сердца, забывшего как перегонять кровь по организму на мгновение, застревая между комнатой и улицей.       Он обернулся, лунный свет падал на мертвецки бледное беспокойное лицо Венти, на контрасте обрамленное взлохмаченными иссиня-черными волосами, и будто выцветшими косичками. И тогда в серо-голубых лучах хулиган увидел замершую вселенскую грусть, она показалась во всей красе и больше не пряталась за его милой улыбкой и ребяческим смехом, за ярко-малахитовыми глазами цвета молодой весенней травы, за сладкими речами о свободе и вольном ветре, за свежей мелодией флейты, за ароматом темно-красных обещанческих яблок, и, в конце концов, за кофтой, которой он вытирал слезы на уроке. Сяо почему-то и сам досадно улыбается, словно у него самого где-то внутри стелется бесконечная печаль, распирающая грудь. И секунды не понадобилось, чтобы решиться: уйти, пока Венти полностью не погрузится в сон — нечестная сделка с совестью.

***

      «Не быть мне виноделом, потому что это настоящее оружие массового поражения, причем на убой моментально, без права на помилование, — Венти грустно провожает взглядом жидкость, утекающую из горлышка перевернутой бутылки, стоя у раковины. — А я так надеялся, что если подлить сюда спирта, то хуже не станет! Хотя на вкус оказалось сносно, не как в «Доле ангелов», конечно. Ну и ладно, учитывая, сколько они делают это вино, и я впервые попробовал, еще с собственно придуманным рецептом, вышло прекрасно. В следующем году я проведу тщательную работенку над ошибками и не облажаюсь так! — мысленно ободрял себя он, чтоб случайно не расплакаться на эмоциях, выливая месячные труды. — И все же, какой отходняк отвратительный, фу… Понятия не имею, где пил вчера в итоге, что делал. На будущее, стоить уделить особую внимательность касательно данного вопроса».       И в действительности, он почти ничего не помнил из произошедшего вчера, лишь до момента, когда пришел посидеть к озеру, а дальше его будто просто вычеркнули из жизни, заперли и забыли где-то в пустоте и оставили там до обеда, но юношу это совсем не пугало, так как все, что из неловкого могло произойти, осталось в прошедшем дне; сейчас же хотелось пить, голова раскалывалась, словно он целую ночь пролежал под гремящими колоколами, привязанным по рукам и ногам к жесткой деревяшке.       «Интересно, и как я до дома добрался вообще? Ничего не болит, синяков и царапин не появилось, одежда не в грязи и целая, значит я точно на ногах дошел, а не приполз, ха. Ну разве ли я не молодец? Я всегда знал, что мое мастерство пить не пропьешь!», — усмехнулся Косичка, чувствуя, как от гордости за себя у него в душе расцветает целая долина желтых, ароматных одуванчиков, вопреки мучительному похмелью.       «Звонок? И кто же ты, храбрый смертник…? — Венти фыркнул сию же секунду, когда успокаивающее мелодичное бульканье затмил раздражающий рингтон — для полного морального истощения не хватало как раз с кем-то полюбезничать. — У меня точно не белка, да?».       — Привет, Сяо, — на этой фразе юноша чуть залип, как будто, он говорил ее когда-то, например, вчера (?).       — Добрый день, Венти.       — Добрый… — обласканный холодным, строгим голосом испуганный Косичка поздоровался еще раз на всякий случай, чувствуя, как от ворвавшегося снежного бурана вперемешку с ледяным градом, принесенных звонком, прежнее яркое цветочное поле увядало, побилось, а желтые головки почернели и свернулись в щупленькие бутончики. — Ты чего-то хотел?       — Как твое самочувствие?       — Э… — он растерялся, сложно уложить явное придавливающее напряжение и волнение о его состоянии. — Я в норме, — слукавил, и отдал очередной кусок себя на растерзание прилипающему дежавю.       — Хорошо, — недовольно буркнул хулиган, что не походило на настоящую радость за сносное состояние. — Мне жаль, сегодня не получится репетировать, — его тон потихоньку приобретал привычную флегматичность. — Я вчера вернулся поздно и человеку, который за мной присматривает, это не понравилось. Прошу прощения.       — А, да нет… Ты не переживай, я и сам бы не смог сегодня! Но все равно спасибо за твою внимательность, — юноша чуть сконфузился, но почти сразу же нахмурился, задумавшись: его смутили пару вещей. Первая, слишком ответственное отношение Сяо, в то время, когда ему бы самому следовало переживать как за двоих, с его-то легкомыслием лучше за троих сразу. Вторая, позднее возвращение и надсмотрщик, странно, что именно такой собранный человек, как он, загулялся, нарушая комендантский час. — Ты слишком тактичный. Хотя с твоим-то выражением лица… — он до боли прикусил губу, когда крутившаяся в мыслях грубость неосторожно вырвалась наружу. — Мх, но я бы на твоем месте наговорил мне гадостей, высказал недовольство или ругал за чрезмерно длинный язык, но не извинялся.       — Я не вижу смысла в подобном. Проблемы так не решаются, — он шумно выдыхает в трубку, словно позволяя брошенному камню в огород от Венти упасть, а у самого Венти уши заполняются быстро надвигающимся гулким ветром и морщится он то ли от головной боли, то ли от грызущего стыда. — Что насчет завтра?       — Ты прав, но отчего-то моя фаза принятия очевидного как-то запаздывает, — прямо как он всегда и везде, особенно, в моменты необходимого самоконтроля. — Для танцев с тобой я свободен всегда, кроме сегодня, разумеется…       — Понятно. Я сообщу тебе, если смогу.

***

      Сяо за свою не очень продолжительную жизнь усвоил множество способов прочувствовать его родной регион с разных сторон: чихнуть от чарующей пряности традиционных специй местного сбора и попробовать пикантную остроту заоблачного перчика в его самых шокирующих сочетаниях, зайдя в ресторан «Народный выбор»; удивиться, сорвав тонкий стебель неприступных небесно-голубых глазурных лилий, когда робкий бутон раскрывается и застенчиво показывает круглую кремово-желтую серединку, как жемчужинка, трепетно усаженную средь остроконечных лепестков, которые словно пытались защитить свое сокровище, но оставались едва ли такими же хрупкими; надеть, окутав кожу прохладой струящейся ткани из шелковиц, обрамленных стройным паучьим чашелистиком, да таких алых, словно ставших свидетелями дел давно творившихся ужасов войны из легенд, впитав корнями жгучую людскую горесть и пролитую кровь божественных существ; увидеть нескончаемую цепь мощных горных систем, стоя ночью на верхнем балконе Постоялого двора и, в конце концов, услышать печальное бело-прозрачное одиночество волевых, но призрачно-слабых на вид цинсинь, словно коснись их будь то взглядом или пальцем, и квелое соцветье распадется, а ветер игриво унесет его куда-то далеко-далеко в сторону отшельнических Соленых земель — они гордо растут на вершинах каменных скал без почвы и воды, вместо этого черпая жизненные силы из запечатленной монументальности в старинной природе.       Ли Юэ — гавань контрактов, несомненный синимом слов: лоск, величественная утонченность, сдержанность — он даже сказал бы, деловито-холодная умеренность, скрывающая под сенью богатств и баснословной помпезности честные, искренние души.       Что касалось Мондштадта… Кажется, он совсем другой. Но какой? Сяо боролся с потоком нахлестывающих чувств и не мог подобрать слов для описания. Вроде бы он провел не так много времени здесь, но успел заворожиться бархатными лучами ласкового солнца; загипнотизироваться его резвыми, на контрасте кокетливыми, украдкой проскакивающими, зайчиками; опьянеть от головокружительно травянистого запаха цветущих весною бескрайних зеленых долин и лесов, боязливо улыбнуться от пушинок, разлетающихся невесомым щекотанием с созревших одуванчиков и освежиться заботой всюду преследующих поцелуев шебутного бриза, озорливо забирающегося под рубашку без спроса, как будто у него есть своя самостоятельная жизнь и фантомное сердце, которому не прикажешь.       По сравнению с державным Ли Юэ, Мондштадт видится до безумия незначительным, до сумасбродности эфемерным и до смеха простым, но именно оттого каждая деталь бережно вырисовывается непосредственной исключительностью: люди, воздух, пейзажи, атмосфера, и сам Венти.       Венти… Сяо пока не уверен, стоит ли его отнести к какой-то отдельной диковинке, а возможно даже к произведению искусства, выращенного этой обителью благодатного спокойствия, но взбалмошный образ юного мальчика-косички возникает первой ассоциацией безмятежного Мондштадта, отзываясь стеснительными мурашками, покрывающими тело. Хулиган был так рад сейчас находиться рядом с ним, вырвавшись из плена тесных стен дом, и пускай вместо мучительных нотаций Чжун Ли он слушал его плаксивые жалобы, идущие сплошным отчаянным нытьем:       — Завтра ужасный понедельник! Даже произносить мерзко, звучит как самое грязное ругательство, не замечал? — никакие дремучие кусты, через которые они зачем-то упорно пробирались, игнорируя протоптанную дорожку в нескольких метрах рядом, не мешали Косичке артистично жестикулировать, на убой всем дышаще-ходящим формам жизни в радиусе их досягаемости, в том числе и парню. — Вечер воскресенья портится только потому, что дальше понедельник и все воспринимается как-то слишком фатально, что ли? Как будто тебя завтра не станет, хотя тут скорее речь о свободном времени. Последние часы законного отдыха, ну вот что я должен делать? Радоваться! А я не могу! — он периодически поворачивался назад, следя, чтоб молчаливый путник, плетущийся следом за ним, не потерялся, и в очередной раз проделав это действие, возникшая будто из ниоткуда ветка коварно полоснула по щеке отточенным концом, в отместку за небрежное отношение.       — Мне казалось, что тебе нравится школа, — он бросил обеспокоенный взгляд, но тот раскрошился о хрупкую спину Венти, хотелось остановить его, чтоб поменяться местами, но схватить постоянно лавирующую фигуру, среди зарослей проворному хулигану непосильно.       Особенно, если эта фигура в полной боевой готовности заболтать до смерти, а молчаливый Сяо столько за жизнь не успел наговорить, сколько тот за последние десять минут.       — И да, и нет. Бесспорно, уроки — полный отстой, я еле высиживаю их назойливый и совершенно непонятный мне бубнеж, особенно точные науки. Куда они все цифры дели-то? С каждым годом их все меньше и меньше замечаю на страницах учебников. Одни буквы, я словно нечаянно пришел на очень плохую и неправильную литературу! Как у тебя хватает сил, чтоб так все внимательно записывать? — юноша распалялся с каждым новым предложением, все злобнее и резче расчищая себе путь, игнорируя недавний воспитательный шлепок леса.       — Я привык.       — Вот бы я приходил на одну большую перемену! — досадно воскликнул он. — Хотя… Сам видел, как я там страдаю. Ладно выдерживать десять минут любезностей, но целый день… Ты же знаешь, что я сбежал ото всех на большом перерыве, сверкая щиколотками? Потому что переживал за мои бедные щечки, они заболят столько смеяться!       От такого чистосердечного признания Сяо почему-то и сам улыбнулся.       — Короче, забудь все, что я сказал. Я вообще школу не люблю, — сдался Венти в воображаемой схватке интересов и неожиданно остановился, показывая куда-то пальцем, восторженно лепеча. — Сяо, гляди!       Хулиган проследил в указанном направлении, хотя то его не сильно волновало. Он больше обратил внимание на тонкое запястье. Ему показалось, будто не только руку, но всего Венти целиком отлили из дорожайшего фарфора.       — Светлячки! — обозначил юноша, замечая молчаливую задумчивость вместо реакции. — Хочешь я тебе поймаю?       Услышав голос, Сяо мотнул головой и, как можно скорее заталкивая странные идеи глубоко внутрь, наконец-то постарался увидеть стайку светящихся жучков в воздухе. Уже пора радоваться? Или еще рано?       — Зачем? — вопрошающим тоном промолвил он, не разделяя одухотворения от предложения поймать насекомых.       — Это же маленькая звездочка, но у тебя в руках! — Косичка буквально припрыгнул к нему, ослепляя драгоценным сиянием жидкого малахита глаз, что у Сяо сперло дыхание от непомещающейся восторженности подлинной красоты. — Как кусочек неба, словно по-настоящему я смог долетел, схватившись за вольный хвост ветра, здорово же! — он кладет свои аккуратные ладошки на сравнительно широкие плечи и приближается к его лицу, зашептав, точно вокруг них закружилась вальсом магия, сплетенная из нежных шелковиц, какое-то волшебство трепетного момента и говорить нужно тихо, чтоб она продолжила витать в воздухе, а не упорхнула как пугливый зяблик прочь. — Люди всегда просят достать звезду с неба в знак… — Венти мнется, замолкает, словно он подавился сказанным и густо краснеет. — Разных чувств…       «Любви» по-настоящему. Однако у него не повернется язык сказать настолько гигантскую глупость Сяо, который, в свою очередь, решает повторить за ним и покрывается румянцем по уши.       — Понятия не имею, — вторит шепотом, ощущая заплетающиеся искристые нити вокруг него, стучащего мятежной птицей в клетке сердца, сглатывая растворенную магию в воздухе, пока она пробирается неуловимой бурей, приобретает облик сносящей эйфории, растекается свежим кипятком по венам, по артериям — по целому организму с кровью и Сяо трясет, потому что стоять вот так с Венти все равно, что пересекать глубокую неизведанную пропасть по гнилому мосту, поглядывая из азартного любопытства вниз в поиске опасностей. — Все величие неба и звезд…. В их недостижимости, я считаю.       — Как жестоко! Ну и сиди в своей недостижимости, — Косичка очень громко хмыкнул, магия испугалась и исчезла, а где-то подле них одна ошарашенная белка уронила одну шокированную происходящим шишку в высокую траву. Сяо почувствовал тугую удавку, затянутую на шее за безэмоциональные высокопарные речи. — Мы почти пришли, кстати.       — Куда?       — На озеро Звездопадов. В место, которое по легендам образовалось после падения звезды, но звучит не так захватывающе. Поэтому другая версия приданий мне больше нравится! — не дожидаясь активного интереса со стороны парня, он продолжил: — Некогда Мондшадт был под присмотром могучего Бога Ветра, говорят, если какая-то звезда осмелится засиять ярче его прекрасных глаз, то ей суждено однажды покинуть сестер и упасть в это озеро в наказание за вольность. В чем же тут интрига, мог бы ты спросить у меня, — Венти обнял себя, словно собирался рассказать что-то запрещенное и пытался в случае внезапной угрозы защититься хотя бы тонкими руками. — Помимо прочего, этот бог являлся подлинным воплощением свободы, он воспевал ее и жил ею. Я всегда удивлялся обрушению гнева за красоту, ведь звезды не принадлежат никому на свете. Неужели у него нет страха, что все они могут испугаться и разом исчезнуть, тогда мир погрузится хаос, мрак ночи скроет все преступления, а небеса не слышали бы людские молитвы и луна тосковала бы совсем одна? Я бы испугался.       Сяо не стал как-то комментировать рассказанные истории, не зная, как лучше следует отреагировать, чтоб опять не разозлить или расстроить непредсказуемого юношу, меняющего настроение раз в миллисекунду.       Он какого-то лешего то исступленно пищит от горящих жуков, улюлюкает, захлебываясь детским восторгом, то через секунду хмурится и наводит такой страх, что Зевс или Посейдон с их могущественными стихийными карами походят на добряков, то строит из себя великого чудесника, когда вот так близко подходит и обжигает сладостным дыханием с запахом спелых яблок. Никакого пламени нет, но Сяо почему-то загорается молниеносно как брошенная, сухая, маленькая соломинка в гигантский костер, а теперь Косичка опять и без посторонней помощи негодовал. Что уж говорить про случай пятницы, так слова вообще убегали от него в десять раз быстрее, чем он сам, когда мчался к Венти, околачивающемуся возле ночных озер. Его-то похоже совсем ничего не удивило, раз он не поднимал эту тему и не спрашивал, точно каждую пятницу разбавлял скучную рутину странными развлечения.       Слишком сложно. Слишком тяжело. Как можно испытывать столько всего почти сразу или с небольшими перерывами? Сяо вновь ничего не понимал. У него всегда все было (отныне не очень) просто: серое «грустно», багровое «отчужденно» и черное «безразлично». А теперь появилось еще и до смерти «волнительно», до смущения «трепетно», до перехватывания дыхания «тепло» и в придачу, бонусом, — полно громадных вопросов, тягающихся по масштабности с вселенной, но в то же с размером всего-то от двух пят до лохматой макушки Венти.       А вот легенда совсем не удивила, потому что там, откуда он родом, древней историей жило не то, что каждое место или предмет, а всякая случайная парившая в атмосфере пылинка, но определенно некое неуловимое послевкусие на кончике языка осталось. Потому что именно Венти поведал о ней.       — Так что видишь, Сяо, даже звезды в теории доступнее, чем твоя эмпатичность. Да и у тебя с этим богом есть что-то схожее, он такой же бука! Кстати, плохие новости, я скажу нашей учительнице по алгебре, что к выпускному году ты так и не научился по-нормальному считать! — ввинтил ему Косичка ябедных шурупов в мозг напоследок.       Тут тоже лучше промолчать, наверное… Он, по крайней мере, так и сделал. Спорить — угроза для жизни их обоих.       Вскоре, пройдя через, казалось бы, нескончаемо колючие и хлесткие кустарниковые виражи с парящими островками светлячков, высокую, влажную прилипающую темно-зелеными полосочками к обуви траву, со спрятавшимися в ней недовольно квакающими лягушками и лабиринты толстых стволов деревьев со скачущими белками и гнездами, перед ними наконец-то предстало то чуть ли не гордость исторического достояния всего Мондштадта (так подумал хулиган) — злополучно-легендарное озеро. Злополучное, потому что Сяо успел косвенно получить от него упреки, любезно озвученные мальчиком-лохматые косички; легендарное, потому что первый факт можно вычеркивать как раздражающую лишнюю букву в слове, и зрелище, открывшиеся взору, прекрасными водными просторами влюбили в себя.       — Ладно, отставить бить баклуши, пора заняться делом! — наслаждаться природой не долго дали. — Мы же пришли сюда учиться танцевать, верно? Я вчера, между прочим, весь вечер убил, чтоб просмотреть все отснятое! Так что пока я буду вести, согласен?       — Согласен.       — Вставай напротив меня, — скомандовал новоиспеченный мастер выпускного вальса, — поближе. Одну руку клади мне на плечо, другую — дай мне. Сейчас я сделаю шаг левой ногой вперед, а ты назад…       Когда Венти сказал, что надо встать поближе, парень не подозревал о существовании насколько подлого близко. Руки на плече и пояснице прохладные, однако от них теплая кожа покрывается мурашками вдоль позвоночника, пробегающими вверх языками пламени до шеи, покрасневших ушей, щек и его торчащих волос, пробирающимися вниз ледяным дыханием по бедрам, дрожащим негнущимся коленкам, обмякшим лодыжкам. Сердце стучит быстрее и хлестче самого торопливого ритма метронома, и если оно не успокоится, то юноша ощутит его колебания везде, где коснется. Возможно, он уже чувствует, но почему-то не говорит.       Странно. Все вокруг перестало звучать для Сяо, померкло, как здравый разум и опустело, как бутылка вина. Стихла плавающая рыба в озере, не стрекотали сверчки, даже направляющий счет Косички, под который они двигались, доносился до него глухо и эхом.       Теперь-то он распробовал, какое послевкусие оставила легенда об озере. Он посмотрел на глаза Венти и понял (хоть что-то из многочисленных «зачем», «почему», «от чего»), ни одна из звезд на небе не сорвется и не полетит со свистом вниз в озеро Звездопадов: ни Вега, ни Арктур, ни Альфа Центавра, ни Сириус и ни само солнце. Даже если в какой-то день свод украсит миллиарды ослепительных солнц. Они останутся тесниться на лазурном куполе, пусть тот хоть лопнет. К черту обросшие мхом каменные остатки некой статуи на небольшом кусочке суши среди прозрачной воды, грациозные черные силуэты возвышающихся над ними деревьев, занимающийся в дали огненный закат и уже нависшие над головами почтенно-глубокие сумерки. А милый взгляду малахит во что бы то ни стало будет сиять ярче всего.       Сяо поднимает голову и видит одну, две, три горящие малюсенькие точки — первые звездочки, они будят в нем громадную жадность.       Если звезды не спустятся разом к ногам людей, то он готов пробежать по всему земному шару и кричать грозное повеление каждой, чтоб они обрушились метеоритным дождем. На одиночество Луны, на страшные преступления во мраке, на потерянные людские мечты, надежды и молитвы наплевать. Так только у него останется самое прекрасное во вселенной светило — Венти, которого он захочет сокрыть ото всех опасностей, упрятать в ладонях и больше никому не показывать, яростно защищая.       — Сяо.       Голос далеких звезд зовет его по имени. Какой же он прекрасный…       — Сяо!       Интересно, чего он хочет? Так звонко и чисто, как у шустрого, журчащего ручейка…       — Сяо!!! Мы сейчас упа-а-а…       Как хорошо, что его тело не потеряло сноровку и не охмелело желаниями загадочного происхождения, как разум от переполняющих чувств разных цветов и вкусов, успевая утащить за ручонку Косичку, почти плюхнувшегося в озеро.       — Хвала богам, Сяо… Что с тобой происходит?       Он молчал, озадаченный вопросом. Действительно, что же? Похоже, что-то не очень хорошее, раз он чуть не утопил их обоих.       — Давай так, сегодня мы достаточно освоили на данном этапе. Ты слишком напряжен и не чувствуешь ритма, но я догадываюсь, как тебе помочь, — юноша подмигнул, размыкая руки.

***

      Неделя прошла слишком быстро, ее фантастическая скорость несравнима с той, когда Косичка мчался с окраины города от своего дома после череды выключенных будильников с интервалами в десять минут (последний стоял на семь пятьдесят пять, любопытно, рассчитывал ли он на внезапную телепортацию, желательно сразу к парте, ведь уроки начинались в восемь). Кажется, лишь вчера шли разговоры про сковывающую бренность будней, слагались предания про сказочно прекрасные глаза Бога Ветра и затухающую яркость падающих комет, Венти уверенно вел их пару в нежном танце, а Сяо чуть не столкнул в воду, всецело отдаваясь диковинным идеям, и бросался то в жар, то в холод.       — Сегодня пятница, надо же, — оповестил юноша, изумленно наблюдая, как хулиган по очереди то подворачивал самодельные отмычки трясущимися подушечками пальцев, боясь порой чрезмерно перекрутить проволоку, то сосредоточенно копался в замке запасного выхода в корпусе секретных встреч. — Мы так и не репетировали больше.       — Я тебя звал. Каждый день, между прочим, — спорил он, по классике немногословно, сразу кидаясь сухими фактами.       — Ага, после противных сложнючих уроков! — громко возмутился Венти, надувая щеки, и артистично всплеснул руками, задев Сяо по неосторожности, пока тот в очередной раз загибал новую скрепку, — к счастью, ее форма подбиралась пока в теории, однако парень сердито шикнул, за столь бурное проявление эмоций.       — Естественно. Я не согласен прогуливать, так как это привлечение лишнего внимания.       — После двух физкультур подряд в среду я почти умер! Если бы мы бегали еще какое-то время, то из школы увезли хладный труп истощенного семнадцатилетнего парнишки, трагически погибшего после адских нагрузок… — пауза на половине предложения удивила Сяо, что на секунду он переключил внимание от вскрывания на рядом стоящего нагнетателя драмы; в контексте разговора тишина неожиданно испугала. — Да я забыл имя учителя… Не вспомнил, значит это не так важно, — смущенно пробубнил Косичка, — Твое предложение было контрольным выстрелом, как пуля в лоб, мое бедное сердце не выдержало, перед носом все потемнело и…       — Венти, не свались как тогда, пожалуйста, — попросил он, чувствуя повышение градуса трагедии в разворачивающейся постановке театра одного актера.       — Да больно надо. Я пытался подвести тебя к мысли, что лучшее время для вальса — какая-нибудь физика или химия, где нас не будет!       — Самое худшее.       — Лучшее!       — Худшее.       — А вот и нет!       Спасительный щелчок великовымученной двери затушил надвигающийся спор скандальных приоритетов, и Сяо победно сжал кулак, буквально заискрившись гордостью, такой же, когда он смог забраться впервые на пик Цинью сам.       — И кстати, Венти, — хулиган медлительно выпрямился, принявшись вытаскивать отмычки собственного производства. — Тебе надо с особым усердием сидеть на занятиях. Крайне полезной для тебя будет биология. Узнал бы, что трупы не сразу становятся холодными после смерти человека.       Последние фразы нараспев протянулись ехидством, он убрал ценные железячки в маленький пакетик до следующего раза, поправил взмокший ворот перекосившейся рубашки от длительной скрупулезной работы в пять обеденных перерывов под аккомпанемент нескончаемых вопросов Косички, которые он вытряхивал словно голубей из шляпы, методично выклевывающих мозги. Он спрашивал о том, почему им больше нельзя добираться до музыкального класса старым методом или где же парень научился так мастерски, с невероятно умным видом, делать отмычки, или к чему такая мощная конспирация, заставляющая мучительно высиживать все уроки, не опаздывая и не сбегая. Отнюдь вовсе не ответы Венти получал всякий раз, когда темы заходили в области той дремучей степи — каждый раз он глубоко царапался недовольным взглядом и запинался о раздраженное фырканье Сяо.       Только сам он не замечал раздаваемых царапин, потому что мысли всегда настырно лезли его голову, однако озвучивать их парень по какой-то причине боялся.       Он категорически против лазить по деревьям из-за Косички. В тот раз, когда они упали, хулиган испугался, но не за себя, а за него. Подумаешь растянулся, как переваренная лапша по земле. Каждый день ведь летает на тренировках вниз, еще жестче и больнее, с разных разворотов, других роняет без сожалений и угрызений совести, а здесь всего-то на нем сверху оказался Венти. Мягкий и теплый, как миндальный тофу, единственная вещь, которую Сяо искренне обожал больше всего на свете.       В отмычках он вообще не был хорош, так, любитель. Но с любительством пришлось завязывать в экстренном порядке. Парень чувствовал неуверенность в своих руках, когда пытался крутить те металлические прутики, даже сотня просмотренных видео не смогли побороть пробегающую рябью дрожь по коже, когда юноша подходил к нему вплотную, шумно выдыхал с огорчением в уши, окатывая парным шлейфом со сладостью, раздосадовано бормотал что-то про медлительность, конец перерыва, и все тут же на зло валилось ниц. Процесс тормозился. Хотя, возможно, не в отсутствии мастерства проблема? Он как привороженный почти тянулся еще ближе, хотел положить ладонь на округлую линию щек, притиснуть чуточку сильнее и почувствовать тепло чужого тела, но лязг железа по бетону вырывал из состояния транса. Сяо подлетал на месте, точно его резко укололи, по правде ведь так и есть. Острая игла — вразумительная строгость и она все еще запрещает трогать его без надобности. Единственное, отказ себе ныне вызвал жгучее негодование и, пока он наклонялся в поисках маскирующийся серебристой скрепки на сером фоне асфальта, губы нервно дергались в разные стороны, не из-за того, что выискивалось ровно ни черта. Проглатывать огромный комок из эмоций, болезненно растягиваясь изнутри, гораздо отвратительнее.       Лишь самые смелые мечты удостаивались признания в ненависти к школе. По крайне мере, раньше, под покровом ночи, хулиган выходил на балкон Постоялого двора и тоскливо смотрел на небо и один порывистый ветер ласкал его полтно сжатые губы, растерзанную и смятенную душу, иссушал стекающий солоноватый пот после очередного кошмара, разбавляя своим присутствием одиночество стоящего. Над головой теплилась прекрасная плеяда звезд… Однако у него никогда не получалось схватить всего один заветный огонек, сколько бы не тянулись его трясущиеся руки. Пока никто не видел, парень делал это ради исполнения сокровенного желания: скорее повзрослеть и наконец-то обрести маломальскую свободу над жизнью.       После приезда в Мондшадт и встречи с Косичкой он еще ни разу не ощутил тревогу в сердце и подавленность, словно кто-то стер из памяти те зяблые, наполненные смиренной беспомощностью, часы.       — Пф-ф, — вместо ожидаемых гневливых вздохов юноша прикрыл ладонью рот, и будто выплюнул туда что-то, сощуривая глаза.       Похоже, укор он серьезно не воспринял. Сяо предполагал любой исход: неподдельная злость, вплоть до того, что он подскочит, накинется и отлупит; внезапный слезный водопад с неразборчивыми капризными воплями и засопливленными косичками, потому что платка у него нет; ответная колкая гадость о бесчувственности — Венти способен на все. И хулиган только теперь понял, что это «все» действительно всеобъемлющее «полное все», когда он простодушно рассмеялся. Парень остался стоять как мраморное изваяние, видимо крайне несуразное, сильно нахмуренный и с вытаращенными, как два янтарных тазика, глазами. Ведь юноша рядом с ним все сильнее ухохатывался, что его костлявые коленки, едва прикрываемые джинсовой тканью шорт, задрожали. Еще чуть-чуть, он сползет вниз и покатается в пыли.       Подул ветер, он принес с собой нежный аромат чьего-то цветения и гнусный запашок очередной порции загадок в районе Сяо.       Во-первых, какие шутки он неосознанно вложил в мотивацию Венти поучиться? Вроде бы хотел отплатить за воскресный упрек и сказать правду, однако Венти вновь перехитрил его, дразня заливным хихиканьем.       Во-вторых, у этого несуразного создания есть какие-то штаны? Нельзя выставлять напоказ настолько милые коленки. Сяо кое-как унимает дрожь от желания после уроков привести его к себе и подарить несколько.       В-третьих, почему он вообще пялится на его ноги, плененный нерушимой уверенностью в их безоговорочной изящности, и краснеет? Хоть он и не может посмотреть на свои коленки, но знает, что у Косички коленочки тоненькие, будто хрустальные, на них нельзя падать или дать в живот кому-то, иначе их можно разбить и не соединить также красиво.       — Ладно! Один-один! — немного отдышавшись, он признал поражение, вопреки этому лучезарная улыбка не сходила. — Это за то, что я сказал о твоем неумении считать к одиннадцатому классу? Какой ты злопамятный, просто жу-уть!       Венти быстро уловил постоянное внимание, поэтому взялся за пояс и резким движением подтянул шорты выше, проговаривая как ни в чем не бывало:       — Они, оказывается, куда-то уехали, совсем без ремня не держится.       Юноша даже себе представить не может, как одним простым жестом он с филигранной точностью убил идею Сяо делиться вещами, заставив помахать ей белой тряпочкой. От мимолетно брошенного взгляда на бледную, полупрозрачную кожу, внутри сердцу стало так тесно и неуютно, словно его плотно сжали, пытаясь задушить. Он слегка отшатнулся, надеясь на милость, точно чьи-то невидимые жесткие тиски ослабнут. Впрочем, коварные ощущения не покидали, порождая дилемму.       В-четвертых, они точно друзья? Именно такой бывает дружба? Слишком горячей, волнительной с электрическими искрами и мучительно-приятной асфиксией, словно ты тонешь, опускаясь в глубину бездны.

***

      Долина Ветров обворожительна. Нет ни одной детали, что не вызывала неописуемый прилив жгучей симпатии и не была мила сердцу Венти. Всякий раз, когда он забредал туда, чтоб укрыться от сковывающей городской суеты под могучими ветвями: в минуты мимолетной, но такой тягостной, тоски без конца и края; упоенный вином и радостью, нежно музицировать неувядающей природе баллады о героях под сенью густой листвы. Он искренне любил ее за величавое дерево, с мощными корнями, подобно путам из лоз, поднимающихся над землей, как бы не приходилось преодолевать их по тем крохотным кусочкам травы, как бы часто он не спотыкался, когда выпивал, и падал, цепляясь за гриву шустрого ветра. Он упоенно дышал тем свежим воздухом, растворялся в нем, чувствуя себя легким бризом. Восхищался крутящимся головкам астр, часто дул на них специально, чтоб те завертелись с новой силой, вводя в транс единения с окружающим миром. Часами заглядывался на геометрическое кружево крыльев бабочек, что превращались в прозрачный, как детская слеза, ромбовидный кристаллик. Жаль, что еще ни разу юноше не хватило ловкости поймать хотя бы одну. Сколько не пытался, они оставались незыблемы в полете. Пытливо осматривал обрамленную ореолом безукоризненно-зеленой флоры каменную скульптуру, от которой осталась лишь часть пьедестала, она всегда вызывала смутные ощущения. Они — миллионы неуловимых потоков, пролетали мимо него скоропостижно прекращающимся мгновением, оставляя на губах тени горечи, блаженства и спокойствия.       И сейчас, после окончания уроков, рядом с ним шел молчаливый парень, смотревший украдкой по сторонам, а за спиной у него болталась сумка без единого учебника и тетрадей, зато с двумя флейтами. Для Косички этот миг особенно дорог, но не потому, что он наконец-то сбросил пелену школьного наваждения, выклянчивая целый день то листочки, то ручки, а из-за Сяо. С ним долина окрашивалась в еще более яркие краски, листья на ветвях становились пышнее, крона гуще и раскидистее, птицы пели райские трели, даже ветер дул сильнее, бережно поднимая его субтильную фигуру в лазурные дали. Откуда же у него такое необыкновенно чуткое восприятие? Ведь это место давно стало обителью, но теперь в нем теплилось что-то непередаваемо сложное и одновременно простодушное до умопомрачительности. Венти от стеснения мнет края футболки, тормошит пустые карманы, грызет слизистую щек и отчаянно борется с накатывающими ассоциациями.       Первая любовь — вот с чем он может сравнить это все. Тогда каждый момент хочется запечатлеть в памяти, записать пером в душе, вплести средь нот горячей мелодии. Тогда кислые яблоки похожи на сладкий мед, похмелье не более, чем легкое утреннее недомогание. Весь мир становится одной сплошной гиперболой, чувства — оксюмороном, а проблемы и тревоги не более, чем литотой.       Юноша исподтишка мажет взглядом Сяо, позволяя себе смотреть на него через полуопущенные ресницы, но и того достаточно, чтоб лихорадочно содрогаться так, будто сталкиваешься с уродливым чудовищем в потемках, только вот парень никакой не монстр, без лязгающих когтей, острых клыков, но сердце в очередной раз пропускает удар, уплывая грузным комком переживаний куда-то к пяткам.       Он замечает, что пластыря у него нет, на коже лба осталось небольшое розоватое пятнышко, видимо, новая нежная кожа после раны.       — Сяо, — окликает его Венти с отвратительно скрываемым волнением, за что как можно сильнее старается улыбнуться, отвлекая от своего голоса. — А что с тобой произошло?       — О чем ты говоришь? — он в противовес отвечает со вселенским спокойствием, словно не замечая волнения, тем самым разрешая Косичке перестать растягивать щеки себе.       — В первый день ты выглядел каким-то… Потрепанным. Что с тобой случилось до перевода?       — Подрался, — парень не стал отпираться или что-то придумывать. — Это и есть причина моего исключения.       — А я напился в школе, и кто-то меня сдал, — чистосердечно исповедуется он, чтоб уравновесить признания. — Защищать себя не стану, понимаю, что заслужил. Они терпели много выходок, от безобидных прогулов до блокнота щепетильного содержания с моим революционерским мнением о преподавательском составе в стихотворной форме, который я случайно забыл на парте. Прийти пьяным на литературу — последняя капля. Так-то мне нравится этот предмет, потому что он шагает рука об руку с музыкой. Не знаю, что на меня нашло… Кстати, а зачем ты подрался? — юноша попытался перевести тему, чтоб Сяо не копался в его грязном прошлом, ведь причину своего поступка он прекрасно знал и зарубил себе на носу до конца жизни.       — Они оскорбили человека, которому я многим обязан.       Поразительно. Венти ожидал услышать что-то в стиле: «Они попытались со мной заговорить на занятии во время контрольной», но не что-то на манер старых добрых историй про героев или порядочных граждан.       Тревога нагло обхватила горло, внутри черные кошки подняли ворсинчатую смуту. Исключительно от деликатного упоминания о них хотелось расчихаться. Какая-то злополучная шерстинка саднит глотку, безжалостно раздражая, он мельком приглядывается, чтобы найти животное, но рядом с ним только парень, а все кошки, похоже, в больных фантазиях — нарисовались стайкой от последней фразы. Видимо, приступы чихания напрашивает наивная откровенность с ним, — непоколебимые убеждения о правильности поступка. И аллергия у Косички то ли от собственного стыда, то ли от патологической честности. Остается вопросом лишь то, почему он сам стесняется рассказать, что с ним просто случился не лучший период? Поддался ностальгии, стержень треснул, раскрошился, алкоголь рекой унес его прах и сомнения, точно подлая подружка. Чувство вины нашептало про сворованную личность, сожрало до последней косточки и разгрызло до прощального хриплого вздоха. Страшно признавать — отчисление отрезвило. Даже больше неприятно. Слишком стыдно и противно от чрезмерной жалости к самому себе, покрывающей настолько безалаберные и мерзкие проступки. Особенно после того, как юноша услышал наполненную храброй благородностью причину хулигана. Хотя какой там хулиган? Они не машут кулаками за людей из чувства благодарности, скорее предпочитают просто бить всех без разбора или сразу бежать к бутылке. Так что Венти вынужден снизить цифру в шкале до «трех», тем самым, от хулигана в Сяо остается лишь громкое название, а он сам больше на такового смахивает.       «Соберись, сопливая алкашня, — он представляет оглушительную оплеуху до красноты по щекам, надеясь, что так поганые мысли в голове тараканами разбегутся по темным углам, — не время думать об ошибках! Прошлое надо оставить в прошлом. Нынче в меню моя прекрасная долина, предстоящие выходные и Сяо».       — Ну что, — Косичка остановился напротив руин, кое-как затолкав в себя думы о худшем позоре за семнадцать лет, в грациозном пируэте развернулся к парню, резво заскочив на небольшой подъем, наверное, пытаясь внушить подобие авторитетности, весело продолжая: — готов к особой тренировке?       — Готов, — несмотря на твердую интонацию, тот смеряет его недоверчивым взглядом, подозрительно щурится, а потом и вовсе быстро проносится взглядом по деталям вокруг, желая найти что-нибудь подходящее для «особой тренировки».       Вот сзади Венти растет гигантское дерево, судя по колоссальному разрастанию корневища, оно старое. «Особая тренировка» — это забраться на него за десять секунд? Или возле него трава усеяна обломками камней разных размеров. Ему нужно стаскать их в приличную кучку, чтоб не болтались под ногами и не мешали репетировать? Здесь растут чудаковатые вертящиеся цветы, коих хулиган никогда не видел в Ли Юэ. Их попросят собрать в букет и подарить? Рядом со стволом дерева медленно порхают кристальные бабочки. Так странно любоваться ими в амплуа небесной бирюзы, в то время для него они всегда были с черно-коричневыми чешуйками. Неужели юноша попросит принести ему их ядра? Как же это смахивает на тех светлячков. Правда, в отличии от их светящихся брюшек, Сяо считал ядра бабочек намного красивее, они-то, во всяком случае, больше похожи на звезды.       — Секундочку, — деловитый голос вторгся в клубок размышлений, шуршание окончательно разорвало нить: сумка без труда соскользнула с плеча, Косичка зачем-то полез в нее. — Ты знаешь, мы будем заниматься историческими вещами в не менее историческом месте! Быть может, ты заметил, но на озере есть подобные развалины, по легендам в тех местах некогда находились статуи Бога Ветра, на них высечен его образ, но время жестоко наказало и поделом. Интересно, как же выглядит самое деспотичное обличие свободы, ха? — через пару мгновений он достал оттуда флейту, с трепетом прижал к себе, как величайшую ценность; кидать не стал, а подошел к парню, осторожно вложив в руки. — Одна твоя, — почти сразу же он вытащил вторую флейту и с размахом швырнул самый важный атрибут школьника на камни, которые не шелохнулись из-за незначительного веса. — А это моя.       — Разве они не обе твои? — Сяо недоверчиво повертел инструмент у себя в руках, невесомо провел пальцами по гладкому корпусу.       — Она не кусается, — задорно подтрунил его Венти, заметив испуг на лице. — Технически, да… — он склонил голову набок, взяв одну из косичек, застенчиво приложил ее к губам и отвел взгляд, думая, что сможет замаскироваться под закат, однако его волосы слишком голубые, напоминали день в расцвете сил, зато щеки в точности повторяли багровость закатившегося солнца. — По факту нет. Ту, что у тебя, стащил сегодня в музыкальном классе… Ничего не мог поделать с порывом вдохновения после речи Эмбер о воспоминаниях в первый день! Для меня такая вещь будет лучшим трофеем и важной ассоциацией школьных дней.       И она станет еще дороже, если именно Сяо сыграет на ней, если оставит где-то на лабиуме отпечатки сухих губ и его теплый дух застрянет в пустоте трубки.       — Так вот отчего ты долго возился сегодня.       — Да. Как хорошо, что мы попали в музыкальный класс! — он перестал лохматить волосы. — Уже смекнул, что нас ждет?       Хулиган в миллионный раз хмуро покосился на ворованную флейту, состроив мину словно он забитый пятилетний ребенок и педантичный родитель вручил ему книжку по астрофизике, вместо букваря:       — Играть?       — В яблочко! Ты очень плохо двигался, без ощущения правильного ритма, хоть я и считал специально как можно четче, а танцевать под музыку будет куда сложнее. Потому, я представил, что гипотетически, если ты поймешь саму мелодию изнутри, станет проще. Мы не уйдем в академические дебри, потому что я и сам не особо разбираюсь, но азам смогу тебя научить.       Юноша затих, наблюдая за Сяо, который тоже молчал. Тот, в свою очередь, проделывал новые дыры в трубке инструмента парой глаз. Любопытно, можно ли с помощью них сыграть какую-то особую хулиганскую композицию?       — Давай я исполню тебе что-нибудь прежде, чем начать? — он не оставлял никаких путей отступления для парня; сложившаяся нервная атмосфера между Сяо и такой безобидной флейтой веселила, он даже находил в ней прелесть, свойственную для бирюков вроде него. — Не хочешь? — спросил он, легонько постукивая мундштуком по ладони.       — Твоя музыка… — он стиснул инструмент в руках, одаривая его в последний раз нечитаемым взглядом, полным тяжести. — Не важно. Хочешь сыграть — давай.       — Чудно! — медово-сахарная улыбка легла на его плечи. — Слушай и смотри внимательно. Маленькие феи леса прошептали мне волшебный мотив.       Венти поднес инструмент к влажным фрезовым губам, мягко стянув их в круге и медлительно опустил веки, словно больше никогда не вкусит приголубленную уветливым солнцем Мондштадта природу и ее вольный вид. Нужно запомнить: шелковистую траву, бабочек, вырисовывающих завитки, неторопливо двигающиеся лопасти мельниц, наклоненные массивные ветви, пунцовый купол небес и усталое закатывающееся солнце за тлеющий горизонт. Он, глубоко затягиваясь блуждающей аурой ветряных астр и горечью молодой листвы, обязан подарить жизнь своей мелодии, как музыкант, как художник. Как творец.       Еще среди пейзажа свободного очертания застенчиво умостилась притязательная фигура Сяо, что тени города и флоры резвились на его коже. Он заметил беглые серо-белые картины на его лице, а мерцающие золотом глаза воссияли, прогоняя нуару, в которой он почти погряз, закрыв свои собственные. Свет такой яркий, что же это напоминает?       Тянуть более нельзя. Долг наполнить долину музыкой зовет. Вдруг мир на мгновение застыл между моментом: пока неокрепшие, будто юные, ноты просыпались бисером и шалун-ветер крал те маргериты, позволяя мельком увидеть блеск, после быстро уволакивал прочь и, пока неприступная темнота наполнилась красками родных земель. Подлинная мощь искусства осадила время, а деревянная флейта взвалила ношу проводника между природным станом и их тающими в ней дымчатыми силуэтами.       Сначала Венти точно пробирался через плотно переплетенные ветви мертвого, молчаливого леса, где царил могильный покой и сверху со всех сторон осаждала сеть из корявых веток. Они густо заволокли свод и нависали над макушкой огромным терновым венцом. Под ногами хрустели иссушенные сучья, невозмутимый треск гудел в ушах, рождая заунывные симфонии. Дорога казалась нескончаемой, но вскоре каменные деревья поредели; лес, хватаясь колючками за тело, выпустил в совершенно иную вселенную утопического великолепия. В место, где можно погладить облака и ощутить, что они стремительно исчезают в руках, оставляя влажный след, где дует только тепло с юга и никаких дорогих вин не надо, чтоб охмелеть от простора, где роса отражает блики и сверкает как миллионы драгоценных камней и на поляне растет море одуванчиков. Красиво. И как изуродована его жизнь, словно тот бездыханный лес. Если бы не человек, чье имя вехи трусливого разума, давным-давно стерли из памяти, он так и остался заложником вечных скитаний после его гибели.       Юноша делает пару шагов, стебли мнутся под ногами, пушинки осыпаются, падая на обувь. Хотел бы он наклониться, чтоб отодвинуть вестников ветра, не растаптывая их и не разрушая круглые головки: вихри горячего воздуха крепчают, чем дольше он идет, — спереди поднимается молочная стена из семян с их лохматыми хохолками. Заканчивается, кроме самого пути сквозь мистическую обитель, и невидимый источник лучистого света, пропадая, он позволяет луне забраться на широкие небеса. Только она вступает в право владеть этим фрагментом мелодии и наблюдать за ее создателем, пелена пропадает, рассеиваясь кучей искр. Где-то на границе высоты и тянущихся к ней одуванчиков спряталась крошечная точка — она не мигала, а была статичной. Венти пытался в нее всмотреться, но ясность в глазах не появлялась, тогда внутренние ощущения подсказали ему: «Зорко лишь одно сердце».       Сразу же визуальный шум стих, к кончикам пальцев прилилась горячая кровь, запахло догорающим деревом, волей и одухотворением…       Верно, он сам не заметил, как среди роя нот спрятался Сяо, успевая проникнуть в его музыку — самое дорогое и важное в жизни.       С пониманием вдохновение пропало. Однако закончилась ли композиция? Нет, грубо оборвалась. Косичке оставалось открыть глаза, чувствуя щемящую грусть — путешествие закончилось, изгнание запретило увидеть все детали.       — Венти, — парень оказался прямо возле него, громко дышал ртом и протягивал руку, — звезды. Твои феи про них забыли, — он разжал кулак, на его ладони слабо поблескивали кристальные ядра.

***

      Панамка с забавной вышитой мордочкой сиротливо лежала на парте. Маленький ротик из темных ниток улыбался, показывая не очень-то милую зубастую пасть, но тем не менее существо как будто хотело приободрить раскисшего Венти: его заставили снять головной убор в помещении из соображений глупого этикета, до которого не только ему, да в общем-то каждому в школе всегда было до лампочки, а теперь то ли настроение подкачало и подставило некогда цветуще-поющее расположение духа под горячую руку укоризненных придирок, то ли жара напустила чары, вдохновляющего безумия разом на всех без исключения, не обойдя невинную душу юноши.       Наверное, от мозгов в черепной коробке давно осталась подозрительного вида кипящая жижица из геометрических теорем и аксиом, смахивающая на самонаквашенное спиртово-одуванчиковое вино. Жаль нельзя воткнуть трубочку и выхлебать, может полегчало бы. Да и в целом, за сегодняшний знойный день, он истинно уверовал в факт шестидесяти-семидесяти, а то все стопроцентного количества и содержания воды в организме, и готов принести во имя доказательств клятву всей музыкой мира, что научился потеть не одной кожей, а даже его небесно-голубыми косичками.       «Как он не свалился от теплового удара еще и задачу решает, может это какая-то суперспособность хулиганов на твердую двоечку?» — восхищался Венти соседом по парте в черном, не шифруя прикованный к нему взгляд.       Он держался на вид живчиком: устало не пыхтел (вообще звуков не издавал, только скребущий по бумаге карандаш подавал какие-то признаки жизни с планеты под названием Сяо), не вошкался суетливо (лишь иногда брал линейку, измеряя отрезки) — создавал вид примерного ученика, но Косичка знал, что это просто бессмертная тяга не отсвечивать в классе, которую не ломало ни их дружеское общение, ни совместные репетиции, ни суровое, палящие солнце за окном, находившееся высоко в центре неба и найти тенек — квест повышенной сложности, словно битва с боссом на последнем уровне игры.       Вне сомнений, хотелось бы назвать просто дружескими их вечерние прогулки средь оранжево-золотистой глуши мохнатых густых лесов; вдохновленные звонким чириканьем птиц, смущенными вздохами молодости и майскими веяниями свободы игры на флейте; ленивые, но неизмеримо чарующие воздушно-розовой юношеской неопытностью попытки постижения азов вальса. Сколько бы Венти не пытался, у него сильно заплетался язык, губы сами по себе закусывались зубами до болезненных пощипываний, а слова, содержащие корень «друж», забывались.       К тому же, когда они проводили время вместе, он чувствовал, как давние тяжкие тревоги, шумные мысли с противными назойливыми голосами, тошнота от вкуса горечи во рту по давно минувшим дням, бремя печали и страхи — исчезают, раны прошлого затягиваются без уродливых рубцов, не кровоточат, не гноят. Его душу покоряет штиль. Его тело становится натянутой струной. Его сердце бьется вереницей волшебных звуков.

«Он предвкушает наступление каждой встречи, которая позволит ему снять маску и говорить. Но не для потехи других, а под

надзором блеска янтарных глаз, что озаряют непроглядную нуару».

      Они же друзья? Еще какие.       Больше, чем друзья? Однозначно.       Но кто тогда? ….       Юноша не находил что сказать, кажется, впервые в жизни. Да и сейчас это не так важно.       Ведь он тоскливо смотрит в окно, улица, как и всегда, зовет, приманивая — там шалит прохладный ветер, едва трогая чуть качающиеся макушки деревьев из стороны в сторону, там высокое небо с мягкими облаками, там бурлит жизнь и хозяйка — свобода. А здесь…       Тут спертый воздух, раскаленный до жидкого состояния, тут грязный потолок в два с половиной метра, покрашенный водоэмульсионкой, тут попа к твердому стульчику прижаривается и правит занудная геометрия и учительница, как Цербер, надзирает, проходя меж рядов.       Нет, Косичка не хочет помирать смертью нерадивых, ленивых и сумасшедших.       «Надо срочно предпринять контрмеры! Нанести превентивный удар!».       — Сяо, прием-прием… — он пытается наладить контакт с соседним, подчинившейся авторитарному режиму стереометрии, государством.       — М?       Связь есть, ура!       — У меня отличная идея, тебе непременно понравится, — заговорщически продолжал Косичка.       — Какая же?       — Давай свалим отсюда после этого урока?

***

      Бесконечный поток людей, торопливо перемещающийся по коридору явно спешил на следующий урок, отдельные особи с опаской поглядывали на парочку, высматривающую что-то из-за большого горшка с цветами, стоящего на полу с немым вопросом: «Что же интересного они пытаются тут увидеть?».       — У тебя есть какие-нибудь предложения? Я совсем забыл про охранника… — взмолился Венти, вознося стоящего рядом парня глазами полными веры в лучшее, как последнюю надежду для воплощения плана побега от сидения на неудобных школьных нарах.       — Вот и нашелся подвох, — не впечатлило, но все внутри сделался крутой кульбит, от которого у него свело в животе, подметив его взгляд.       — Хватит издеваться! — его тоже не впечатлило. — Если ничего не предпримем, то пойдем жариться уже под литературу.       — Ты говорил, что любишь ее и это неотъемлемая часть тебя, — парень хитро прищурился, скрестив руки на груди, с ним что-то случилось, словно жара все-таки расплавила его привычный покерфейс в любой понятной или нет ситуации, как заводские настройки — по умолчанию работают.       — Сяо… — Косичка потер веки ладошками, думая, что зрение и слух дурят (рановато для семнадцати лет), это точно тот самый хмурый одноклассник (?). — У тебя нет температуры?       — С чего бы?       — Ты так легко согласился прогулять, хотя до этого сколько бы я тебя не умолял, отказывался. А еще ты… — он громко втянул воздух носом, ощущая явно витавшую шалость вместе с кислородом. — Почти улыбаешься…! И помнишь, о чем я говорил…       — Да ну тебя, — недовольно фыркнул он, отвернувшись.       — Ну, Сяо, — юноша растерялся от такой бурной реакции, потому что обычно ее не дождешься. — Извини, я правда-правда тебя обижать не хотел. Наоборот рад, что ты постепенно высовываешься из скорлупы неприступного парня! Да и вообще, я писать люблю, а не читать других. К тому же, нас ждет убийственная прожарка, потому что сегодня годовой тест!       — Погоди… — после услышанного хулиган мгновенно переменился в лице, возвращаясь в прежнее настроение. — То есть все это время мы должны были сбежать с контрольной, и ты об этом молчал? — недолго песенка играла — недолго фраер танцевал. — Отмена, Венти. Мы идем в класс, так нельзя.       — А то я не знал, что если тебе сказать о тесте, то ты откажешься! — Косичка запаниковал, когда парень всерьез собирался направиться с сторону кабинета, делая первые шаги, он сразу ринулся за ним, ухватив за локоть. — Пожалуйста, Сяо, давай свалим? Я не готовился совсем, и ты тоже, я же знаю, что загулялись вчера допоздна. Поэтому придем мы туда, не придем — без разницы, все равно ничего не напишем толкового, клянусь. А так есть шанс получить пропуск, он лучше неуда. Подготовимся как следует и пересдадим.       — Допустим, — Сяо остался стоять на месте, аргументы оказались безукоризненными. — Но проблема с охранником все еще…       — Смотри! — бесстыдно перебил его Венти. — Беннет идет!       Они не заметили, что встали прям под звонком, зато, когда сию же секунду после появления патологически неудачливого Беннета, звук, знаменующий начало урока, вдарил с такой чудовищной громкостью, не имея ни биты, ни даже конечностей, мастерски умудрялся хлопать по барабанным перепонкам, создавая бесконечные перезвоны в голове. Косичка попытался заткнуть уши, хулиган просто скорчился так, будто набил рот десятью кислючими лимонами разом. К счастью, и пяти секунд мелодия погребения не проиграла, практически сразу вокруг стало тихо и пусто.       — А ну стоять! Ты что тут делаешь? — рассвирепевший мужчина вышел откуда-то, как черт из табакерки.       — П-просите! Я немного задержался в столовой… — одноклассник заикался, но надежды оправдаться не оставлял.       — На морде написано, что прогулять хотел, не держи меня за идиота. Пшли к директору, шагом марш!       Беннету как обычно сказочно не повезло оказаться не в том месте, не в то время, сопротивление не сработало ни в какую, охранник потащил его в обещанном направлении. Сяо и Венти переглянулись, немедленно срываясь бегом к расчищенному выходу.

***

      В первый день, когда Сяо бродил в поисках тихого места, ему казалось, что школа крохотная и на перерыве яблоко скорее тюкнет по голове кого-то, чем упадет на землю — найти же островок уединения вообще предел мечтаний. Зато теперь на очередных поворотах аллеи его укачивало, словно клубок змей, тропинки путались, создавая петлистые лабиринты; двор школы стал широким и громадным, как прекрасно просматриваемое поле, где их две фигуры, размываемые слепящими лучами, мчались к выходу. Венти бежал гораздо медленнее, пыхтел точно паровоз доисторического периода, который давно подлежит списанию, однако противится признать собственную непригодность. Он, между делом, хватался за локти парня, сбивчиво умолял чуть притормозить либо замедлиться, иначе история с потерей сознания примет что-то покруче облика в рассказе «мы это уже проходили». Например, повторится. Но его просьбы не доходили до адресата. Парень искал опасность в пустых стеклах окон.       Опаляющее солнце веселилось, раскидываясь миражами и блеклыми пятнами силуэтов, выглядывающих людей из классов. Сяо подозрительно косился на них, ругая себя за падение в сети греховного соблазна, расставленного Косичкой — ему не нравилось вздрагивать всякий раз, когда блики заигрывались друг с другом, путались фантомными нитями, рождая образы смотрящих на них откуда-то сверху. Под такое пристальное внимание юноше лишь оставалось топтать грядки нежных цветов тяжелыми от бессилия ногами, будучи занесенным вихристой спиралью поворота, а сомнительному хулигану, вроде Сяо, смиренно терпеть сжимающиеся от страха сердце.       Стоит ли хорошо сданный тест по литературе глубинной паники, подчиняющей дрожи все новые сантиметры тела? Вряд ли. Он был прилежным и никогда зубрилой. Убеждения Венти таяли, адский дневной свет изжигал их словно заразу.       Тогда почему парень продолжает бежать в объятия городского ландшафта? Не останавливается и не останавливает зачинщика нарушений школьного порядка, только спешно поправляет всклокоченные волосы от меняющегося направления ветра, что теперь толкает в спину, точно подкрепляя решение прогулять вопреки гнетущим ощущениям.       С выбитыми прядями он легко справился, поскольку те взмокли и безотказно прилипали к коже за ушами. С мыслями так не получалось. Они превратились в нечто резвое, стремительно непослушное, едва уловимое для цепкой хватки неимоверно трезвого рассудка. Совсем как музыка юноши.       По правде, Сяо вообще старался лишний раз не думать о музыке Венти: она творила с ним странные вещи. В первый день зачаровала, заставив расплакаться. Потом и вовсе перенесла в идеальный мир, где все счастливы — и майский теплый бриз, и море ослепительно белых одуванчиков, и дымчатый круг луны шепчет архаичные наговоры на это счастье; где дышится легко, полной грудью, и воздух такой особенный, словно источник жизни пропитан трепетной энергией свободы, бесконечной любви к ней, где нет места одинокому черному пятну в разводах зыбучего долга. Верно потому, что он там оказался, в идеальном мире появился изъян — небо было немым, без звезд, тусклой синевой ниспадало печальными тенями на тонкое тело, омраченное волнением лицо, в особенности на нежно-розовые губы, наполняющие стан окружения неизвестными ему нотами. Возможно, то баловалось воображение, валансьеново кружево — молодая листва, мягко осевшая на его поддергивающихся веках, отпечаталась волнующими душу призраками…       — Сяо… — звал его безжизненно-серый голос.       Верно, парень и сам не заметил, что провалился на дно размышлений. Чем больше он думал, тем глубже пучина засасывала, тянула вниз прямо в нутро этого комка неоднозначных чувств, такое же изнывающее беспокойством. Сяо стал бежать быстрее, не обращая внимания на запутывающиеся ноги и сбитое дыхание, все еще надеясь оторваться от мыслей о Венти.       Когда же он пустился тонуть, переставая себя контролировать? Когда же он смирился с пленом, в котором ему бесполезно барахтаться, соглашаясь раствориться в горячую пену? Когда же начал получать удовольствие от походов в школу, вечерних прогулок и ненавидеть скучные уроки? Сяо находил сотню вопросов, начинающихся со слов «когда же» и ровно ни одного ответа на них. Он лишь знал — в этой пучине ему хорошо. Тихо, но постоянно слышен стук своего сердца, он заполнял пустоту, отражался сильной вибрацией в атмосфере и резонировал. Безвкусно, но на корне языка лежит кубик сахара, что тает, распространяя сладость по всему организму. Холодно, но тело пышет синим пламенем: едкий пар со рта на коротком вздохе разъедает вакуум и тот горит. Что с ним происходит?       Сколько бы парень не пытается ускоряться, эти ощущения не покидают, не остаются позади мимолетными миражами, а въедаются все сильнее.       «Как можно чувствовать столько всего разом?» — вопрошал он, наблюдая за Венти, однако и сам не сумел уследить за собой. Полчище противоречивых чувств забрались сперва под его одежду как мондштадтский ветер, под его ногти, как грязь Ли Юэ, затем под его кожу, как тонкая игла и после потекли по его венам, отравляя мозг очертаниями юноши.       Слабость потихоньку захватывает, школьный двор плывет перед глазами, как будто он смотрит на него через толстое стеклянное дно бутылки и передвигается по асфальту из прессованной ваты.       — Я… больше… не… могу… — Косичка решительно останавливается, склоняет лоб к земле и нагромождает трясущиеся колени такими же тяжелыми, трясущимися руками.       — Бежать? — Сяо сам перестал мчаться, только его голос выдернул из томительных размышлений.       — Вообще ничего… Я же просил тебя… подождать, а ты… Так вчесал….       — Ты же сам понимаешь, что нельзя сделать передышку посреди главной дороги школы, — оправдывается он, уверенно соврав первой попавшейся идеей. — Звонок дали, а мы не пришли, хотя до этого сидели на уроке.       — В твоей вселенной строгой… Строгости опоздания перестали существовать… да?       Парень изумленно круглит глаза и брови от того, что фраза неприятно потрясла безукоризненной правдивостью; он оглядывает Венти: ссутулен, панама перекошена, ворот футболки съехал, оголяя филигранные изгибы ключицы, он даже головы не поднимает, пока говорит с ним, сиплые претензии принимает серый бетон. Его плохое состояние как рукой снимает накатывающее сожаление. Он так усиленно думал о чувствах к юноше, но не подумал о нем самом…       — Я… — Сяо берет на абордаж извилины, но ничего не лезет в ум как на зло, а минуту назад одолевал настоящий штурм, он яростно сжал кулак и досадно прошептал. — Извини.       — Ладно, — Косичка смягчился, услышав разочарование, — за это мы с тобой отправляемся на утес Звездолова плести венки, — он выпрямился и расставил руки по бокам. — Из сесилий. Которые искать тебе придется вместе со мной! А еще… — он сам поддался вперед к Сяо. — Покинув стены города, ты понесешь меня до утеса. Пожалуйста… — тише добавил он, закрывая половину лица бортиками от смущения собственной напористостью. — Иначе я не дойду.       — Договорились, — кивнул парень, вопреки лукавой улыбке и лисьему прищуру глаз.       — Только не лети больше, ошпаренный. Мы уже почти у ступеней, — строго предупредил Косичка. — И почему мне показалось, что кое-кто посмелел до уровня бесстрашного нарушителя школьных правил? Оказывается, ты все еще ужасный трусишка, Сяо.       И правда, трусишка. Так сильно боится собственных мыслей в голове, что пытается скрыться от них в реальности.       — Я прогуливаю в первый раз в жизни, — пробурчал парень, зашагав.       — Страшно представить, то есть за одиннадцать лет ты по-настоящему даже не воображал себе такую перспективу? — Венти, прежде чем пойти за ним, напоследок недоверчиво навострился назад и зажмурился, слепящие солнечные лучи, отраженные от окон учебных зданий неприлично яркие; отчего-то моментом его всего охватила липкая тоска, склеивая меж собой внутренности, будто это последний раз, когда он так беззаботен и весел здесь. — И чего я удивляюсь? Мы с тобой весь май почти отсиживали штаны.       — Это обычная обязанность любого ученика.       Опять врет, обязанности и долг уже поперек горла стоят, в точности старая кость, начинающая гнить, разлагая гортань. Еще чуть-чуть и он бы потерял возможность протестовать, однако после встречи с юношей все время пытается ее вытащить.       — Снова ты заладил про них. У тебя и права есть на отдых. Мы же еще дети. Успеешь побыть чопорным и насидеться на работе. Будь свободнее, будь проще. Не держи в себе все!       — Меня все устраивает.       Не устраивает. Именно поэтому Сяо залез в первый день через разбитое окно, следовал пятам музыки и познакомился с Венти, именно поэтому согласился репетировать для выпускного и тем же днем среди ночи сорвался к нему на Сидоровое озеро, остался защищать мятежный сон вопреки угрозы наказания, которое все-таки настигло.       Уж и упоминать не стоило о бесконечных перезвонах в ушах, неистовом грохоте сердца, о руках, что кололо желание тронуть вечно растрепанные волосы и хрустальные запястья, точно он не выпускал букет крапивы, либо же юноша всегда сам давал тот подержать. Как бы хотелось соврать еще раз, чтоб не скукожить иссякающие достоинство чувством уязвимости перед этим бестактным мальчиком-косичкой, но игнорировать физические ощущения сложно. Невыносимо до содрогания сердца в западне переломанных ребер, что Венти все больше разрушал своевольными поступками, свободными речами и одурманивающей музыкой. Почти невозможно. Даже для такого чопорного парня.       Вскоре дорога увела к лабиринтам из лестниц, ведущих к главной площади. Сяо нетерпеливо ждал продолжения диалога, а Венти ничего не ответил. Он смотрел перед собой, сосредоточенно — вроде бы на редко появляющихся людей и одновременно иступлено — куда-то вдаль через кирпичные стены домов, чужие тела и лопасти громадных мельниц. Юношеское лицо оказалось безмолвным, когда Сяо решил недоуменно глянуть на него, — в повседневности его серебристый голос не брезгует отвечать препираниями, тем более последняя фраза выдалась особо провокационной. Но он молчал, не проронив ни слова. Ни солнце, ни ветер не задерживались на его ровном лице без неглубоких морщин как при улыбке, без сведенных бровей, как при недовольстве, без сморщенного носа, как при брезгливости — без ничего. Стихии скатывались вниз по шее, падали и разлетались осколками пронизывающей тревоги сначала подошву берцев, потом его целиком. Венти вмиг принял кукольно-неживые линии, слишком спокойные, мертвецкие, заставляющие парня скулить от прямого столкновения с холодным безразличием. Неужели он сказал нечто ужасное? Нечто такое, что острый на язык и открытый в бесстыдстве Венти обиделся, наказывая красноречивым молчанием. Или Косичка умел проявлять бестактность даже в своей немоте?       В любом случае, Сяо было невыносимо. Он не находил себе места в гнетущей тишине, с которой они пересекали город, то закатывал рукава рубашки, жалея о закрытой одежде в жару, то расстегивал пару верхних пуговиц и почти сразу застегивал, понимая, что на него все обращают слишком много внимания. Все, кроме него. О чем Венти молчит сейчас? Какие тяготы теснились в его малахитовых глазах? И почему он так похож на парня в этой отрешенности?       Щебет птиц, кусочки разговоров проходящих мимо, зазывалы у торговых лавок, перекаты плещущейся воды в фонтане — отвлекали, но их чертовки было мало, настолько, что переживающий Сяо злился. Однако не на юношу — на себя. Похоже, теперь он увидел во всей мерзкой красоте свое отвратительное поведение со стороны: леденящие костяшки пальцев, обрушивающее щетинистые бураны бездушности. Цветы апатичности распускались уродливо на его плотно сомкнутых губах; словно колючими лозами, они медленно вплетались в нежную кожу, которая заметно побледнела, точно гибкие стебли выпили всю кровь. Его круглые щеки, едва вздернутый нос, тонкая кожа век с пушистыми ресницами напоминали остывающий белесый мрамор. Сяо не верил, что обычно выглядел в точности как это тусклое подобие безжизненного человека. Ему было страшно…       Шумный город, спрятанный среди стен высоких стен, издал за спиной последний душный вздох; мост — последнее препятствие и природа примет их в объятия пейзажа уходящей весны. Парень кинул беспомощный взор, потому что помнил о просьбе пятнадцатиминутной давности.       …Венти так и не заговорил, продолжая испытывать опасным молчанием. Сяо колебался, нужно ли ему что-то сказать? Или подождать, вдруг проблема решится?       Пока парень мучился в подвешенности состоянии неопределенности, мост тоже закончился. Тишина — нет.       Переливающиеся безупречной голубизной полотно небес стало просторным, оно периодически заныривало и пряталось за мохнатые зеленые верхушки. Яркие лучи осторожно целовали закрывающиеся веки, что от их мягких прикосновений у Сяо вокруг все рдело, не погружаясь в привычный мрак. Если он поднимал голову, становился случайным наблюдателем — птицы летали стайками друг за дружкой, широко раскрывая крылья направлениям встречного ветра, парень украдкой поглядывал на их догонялки, улавливал звонкое чириканье. Удивительно, даже природа общалась между собой и контактировала с ним, в то время, как Венти усиленно делал вид, что рядом с ним никого не существует.       Сяо потерял счет времени, оно остановило свой неумолимый бег, но это не мешало панике крепнуть, сковывая тяжелыми кандалами тело. Ему мерещились толстые спаянные цепи, как они утробно гремели в черепе, как их плотный металлический лязг сотрясал швы костей, как они расходились, что цепи жирными змеями вырывались наружу. Те ниспадали по плечам, проползали по напряженными голеням, после волочились, исчерчивая сухую землистую тропу, что уводила их все глубже в лес. Когда дорожка некруто поднималась, парня тянуло назад, он еле удерживался на ногах, чтоб случайно не скатиться кубарем обратно. Стоило Сяо потерять равновесие, изнутри его неприятно пронзала сотня наточенных до предела шипов, только эта боль помогла сохранить самообладание, чтоб окончательно не сойти с ума.       Что за магия подсобила Венти в первый день суметь разглядеть ненастоящего хулигана через призму показываемого им малодушия?       Отягощенного, измученного, уставшего.       И что за магия остервенело приказывала остановиться, взять юношу за плечи и хорошенько протрясти косички?       Лазурные, лохматые, родные.       Сяо чувствовал желание изнурительной чесоткой на коже с пробирающими мурашками. Видимо, согнать резкими толчками смена тех самых уродливых бутонов — цель, ради которой он последний час дышал, с усилиями переплетал свои пальцы рук, отчаянно держа остатки контроля, теребил плотную ткань джинсов.       — Почти пришли, — внезапно изрек Венти размеренным тоном, словно и сам не заметил длительного молчания, а по обыкновению продолжил разговор.       Два слова — от их силы звенья брякнули и покрылись трещинами, туго натягиваясь, раскрошились, растворившись в звуке эхом. У него аж перехватило дух.       — Мгм… — вяло выдал в ответ парень, подавившись сию же секунду всеми буквами мира.       — Увидишь цветок с тремя большими лепестками и тремя поменьше — собирай, — сдержанно попросил юноша, он ускорил темп, немного отрываясь вперед. — Как думаешь, — он ловко крутанулся на носочке, отныне шагая спиной к появляющимся пихтам, зато мог глядеть на Сяо, — сколько нам понадобиться собрать на венок тебе?       — М… — он не знал, что ответить; вместо того плотно сжал губы, пытаясь прочитать выражение лица одноклассника, выцепить хоть какую-нибудь эмоцию. — Я никогда не плел их, — парень откровенничает, как бы вслух признается в поражении перед безмятежным выражением Венти: он ничего не поймал. — Чем больше, тем лучше?       Косичка повернулся, коротко кивая. На ничтожную долю секунды Сяо показалось, что он усмехнулся, мимолетно снимая легким жестом привычного дружелюбия остатки тревоги.       — Знаешь, почему я люблю сесилии?       — Почему, Венти? — сразу же взволнованно отозвался он.       Сяо не хотелось молчать, потому на всякое малейшее обращение он реагировал остро, будучи готовым хвататься за него всеми пальцами и крепко держать, задавая какие угодно вопросы, только бы разговорить его. Он понял, что рядом с юношей самое страшное — тишина. Парень панически боялся ее, — чувства сразу били через край, собирались комками горечи, методично выскребающей изнутри грудную клетку чайной ложечкой. Всего-то за месяц он отвык от себя, своих мыслей. Забыл, каково это вариться в собственном соку сложных размышлений и тягостных переживаний. Венти точно ласково водил ладонями по свирепой буре в душе, и она подчинялась ему, утихая. К тому же он не боялся утянуться кипучим круговоротом многолетних потрясений, хотя Сяо видел, какой Косичка ужасно беззащитный по сравнению с одолевающей годами необъятной боли. И такой же ужасно храбрый.       — Посмотри, где мы, — воодушевленно предложил юноша.       Парень оторвался от бурения взглядом грунтовой дороги (словно та облегчала концентрироваться на чем-то одном) и опешил. Перед ним простиралась безукоризненная яркая бирюза, точно пройди он до обрыва дорога не закончилась жестоким полетом со скалы, а раскинулась дальше куда-то ввысь. Туда, где умиротворенно, нет безысходной печали, всеобъемлющих сожалений и песочно-бежевая грусть не доберется до него. Чем дольше Сяо смотрел на небо, тем ослепительнее и крепче плясали огоньки вдалеке, очаровательно зазывая его пуститься в бег к ним и таки нетерпеливо шагнуть по вздымающейся дороге. Он медленно сомкнул глаза, протянул руки к свету, словно чувствуя каждую клеточку тела, благодаря холодному ветру, который дул здесь по-особенному, играя свою собственную мелодию. Это позволило отравляющим воспоминаниям о музыке Венти заползти в голову, незаметно возвращая в момент, когда его вытянули из размышлений.       …Украдкой глянув на реющих бабочек его озарила идея — раз звезды исчезли в той фантасмагории, то они могут появиться здесь, прямо в его руках. Мозг даже скомандовать не успел, а Сяо ринулся молниеносной вспышкой за ними. Лишь когда на ладонях оказались поблескивающие кристальные ядра, он наконец-то услышал…

Гармоничное сочетание безмятежности мелодии и своего присутствия.

      Он больше не лишний.       — Это место… — еле сдерживая восторг прошептал Венти, замечая кроткое воодушевление Сяо. — Совсем рядом воздвигнут Храм Тысячи ветров. И пусть от былого величия истории Мондштадта здесь остались лишь изъеденные хроносом руины, но ветер помнит все, — он приложил еще не вплетенную сесилию к носу и вдохнул ее аромат. — Спустя сотни лет он также приносит с собой тысячи историй, сорвавшееся со всех уст людей, сюда…! — со сдавленным трепетом тепло воскликнул юноша и кончиком пальца дотронулся до изогнутого белоснежного лепестка, проведя до тычинки. — А далее разносит по самым отдаленным уголкам мира. Так что, если прислушаешься, голос и бормотание ветра тебя обязательно захватят в гущу событий. Мы с тобой в амфитеатре, — парень открыл глаза, заворожившись историей, не заметил, как рассказчик приблизился и протянул сорванное растение прямо к его лицу. — А цветам… Им и прислушиваться не надо, понимаешь?       Повеяло сладковатой свежестью. Она распространялась неторопливо, цветастыми потоками, что постепенно складывались в бледные линии, затем в тусклые картинки. Сяо дышал как можно глубже, почти задыхался, легкие, сжавшись от флера мондштадтских цветов, с болью расправлялись и растягивались, стискивая все остальные органы. От туманных образов у него кружилась голова, словно дым, густо обволакивающий людские тени, соткан из ядовитого газа, который яростно защищал от чужого рассудка, пытаясь отравить.       Парень поежился, положив ладонь на плечо, грубо сжимая его напряженными пальцами, как бы создавая подобие объятий со спины — он боялся показывать беспричинную слабость и потерю контроля юноше. Хотя его тело пробивало сшибающей дрожью, да такой, что готов отдать все за возможность упасть лицом вниз, перестать бы смотреть на Венти, перестать бы стоять рядом с ним и нюхать сесислии, перестать бы думать о нем, о его музыке, перестать бы жить вообще…       За чертов месяц и дня не обошлось без шумного мальчишки с предательски нежной улыбкой и красивейшими глазами. В какой-то момент он заполонил собой все, что без Венти уже сложно немыслимо представлять существование.       Сяо привык не привязываться: такой путь показала ему жизнь. И только Венти показывал что-то простое, что-то теплое, что-то свободное. Только он один рисовал перед ним красками спокойствия. Только он один доказал, что жизнь может быть легкой и насыщенной.       Снова Венти. Какая подлость…       Сяо чувствует, как горит, как его разрывает на части невидимые жесткие длани, как те держат за горло и душат. Еще секунда и он начнет беспорядочно дергаться в агонии. Воздуха не хватает, парень готовь биться о молодую траву под собой, разминая ее, хватать кислород открытым ртом, точно выброшенная рыба на сушу. Организм томительно скулит и устало хрипит, что вот-вот его ждет верная смерть, а сладковатая запашистость свежести цветка растворяется в тумане порожденных образов и пропитывается навязчивой приторностью с гнилью. Сесилии невозможно воняют. Он с усилием выдавливает из себя и отстраняется, дважды выдыхая:       — Чудесно… Давай собирать дальше.       Непозволительная роскошь — говорить. Особенно говорить на выдохе. Дважды. Сейчас начнет темнеть в глазах.       Юноша бормочет что-то неразборчивое и отстраняется, но вонь не пропадает. Сяо совершает акт следующей непозволительной роскоши, надеясь, что если начнет идти, шустрый ветер, о котором трепетно поведал Косичка, подхватит запах и унесет, будто историю о глупом парне, поплатившимся муками за непослушание. Он-таки привязался к Венти. Перманентно его записал кровью выдрессированного долга на выстраданной душе.       Сяо пытается совершить первый шаг вопреки гадкой до скрипа зубов парестезии в онемевших ногах, мимолетно бросает взгляд на свои черные штаны, зачем-нибудь желая прихлопнуть ползающих под ними насекомых. Мышцы голеней так натянуты, что грозят разорваться из-за давления при каждом малейшем движении, сводя с ума болью от ритмичных судорог. Однако он плотно зажмуривается, глубоко сутулится колесом, стоически перенося страдания, и следует за юношей. Холодные потоки бьют по щекам, парень содрогается, потому что кожа горячее самого солнца, — обжигается контрастом температур, отдающимся чудовищной чесоткой. Тем не менее вязкая гниль продолжает пробираться через гортань, окончательно заполняя альвеолы конденсирующейся смердящей жидкостью.       Перед ним навязчиво продолжают мельтешить хаотичные тени образов, но они наконец-то приобретают цвета, потому что окружающий мир погружается в сухую безжизненность, словно эти картины в голове вытягивают цвета из него, ибо сами по себе давно умерли. Пелена спадает, Сяо замирает от неожиданности. Майская вереница эпизодов затягивает в тошнотворный круговорот воспоминаний. В сознание закрадываются его улыбка, смех, образ.       Изящный, тонкий, как молодая березовая ветвь, нежный, как мягкое облачко, словно флюорит, исключительно хрупкий и яркий.       «Только не это», — внутри все сопротивляется. Слабо, но тонкий и изморенный глас еще пытается отчаянно взывать.       Фальшивое буйство красок открывало новые горизонты, нахлынувшие одной мощной волной, оттого сердце билось так гулко и громко.       Свободная музыка и вкусное яблоко, неприятное приземление и грязная рубашка, ветер в ушах и дикая усталость, мягкая тяжесть чужого тела на плечах и мертвецки бледное лицо, просящее не уходить, озорной смех и теплая рука в его руке, ладонь на пояснице и школьный вальс у озера, первая непостижимая звезда в небе и звезды в его глазах, манящие близостью…       Дальше Сяо перестал отдавать себе отчет. Тело дотлевало, а осипшие позывы издали последний вымученный вскрик; что-то одновременно ледяное, пробирающие до костей, и горячее, разъедающее кожу, затопило зерна разума — те боле не прорастут. Он набирает воздух ртом и носом сразу же, облегченно расправляется, когда не ощущает самый отвратительный запах в жизни, раскачиваясь в разные стороны, подходит к юноше, хватая за локоть.       — Что такое, Сяо? — невинно удивляется он, нервно сглатывая, заметив вопрощающее волнение в его ауре. — У тебя вс…       Венти не успевает закончить предложение, парень последний раз сверкнув ярким янтарем радужки, резко притягивает его и неумело накрывает мягкие губы своими иссушенными. Рядом послышался невесомый шорох: сесилии выпали с внезапно ослабевших рук, незакрепленный венок моментом расплелся в воздухе и белоснежные цветы рассыпались плешивым ковром по земле, пачкаясь в пыли.