Моё чёрное солнце.

Мы дети таблеток, дети рекламы. Тяжело  больны, к выходу ломимся, как таран И там дорога прямая в телеэкраны, Но с теми, кто там бывал, уже давно Не справляются доктора И у каждого своя рана.

      Разумовский тихо сопел, укутавшись белым одеялом. Игорь сидел рядом и иногда поглаживал рыжее чудо по голове.       На даче Прокопенко всегда было спокойно, но именно в этот момент Гром как будто прочувствовал понятие слова «дом». Не хватало только Шерлока, но Серёжа уверял, что научил пса нажимать на кнопку, чтобы еда автоматически подавалась. Ещё Разумовский накупил ему кучу игрушек, причём для таких игрушек и хозяева то не нужны. Пёс круглосуточно может на кнопки нажимать, да за привязанной к потолку бабочкой бегать. А про целую дорогущую лежанку, размером с половину комнаты, стоит вообще промолчать.       В комнате уже начинало светлеть. Полумесяц сменился, и теперь на горизонте появлялось солнце, окрашивая всё небо в розовые тона. Гром был очень уставший, но глаза так и не смог замкнуть. Всё тело дрожало от прилива эмоций, глаза судорожно воспроизводили картину сегодняшней ночи, а голову вело от того, что все мысли просто рвали её изнутри. И теперь эти мысли не были похоже на отрицание. Наоборот, они ласкали, заставляли водить пальцами по бледной коже, вдыхая уже такой родной аромат мятного шампуня.       Игорь просто не мог оторваться от Разумовского. Его чёрные длинные ресницы подрагивали во сне, а носик мило морщился. Временами он откидывал одеяло от себя, прижимаясь к Игорю, а потом снова отворачивался к стене, залезая с головой под одеяло. На шее покоились кровавые синяки, и Гром целовал каждый, виня себя где-то в глубине души, что не смог сдержаться. Но вспоминая хрупкое тело, которое послушно двигалось в такт, Игорь понимал, что и не смог бы сдержаться. Вот никак.       Кто же знал, что в этом рыжем чуде окажется столько страсти? Он всю жизнь был лишь запуганным подростком, боялся каждого прикосновения и громкого шума. А в итоге царапал спину и стонал в плечо так, словно всю жизнь посвятил чтению камасутры. Да что уже чтению, казалось, он сам её и написал.       Хотя откуда Игорю знать о подобном. Он же сам абсолютно ничего не понимал в этом. Он просто делал всё, что мог, когда голова полностью отключилась. Когда чувства заполнили так, что во всем теле покалывало, как от искр. И даже спустя несколько часов это ощущение не прошло. Наоборот, казалось, что оно усилилось в несколько раз.       Рыжее безобразие теперь было самым любимым рыжим чудом.       Дверь громко скрипнула, и Игорь резко обернулся на звук, параллельно хватая руку Серёжи. Этот жест был не из головы, а откуда-то из глубоких недр души. Попытка защитить. Хотя от чего можно защищать Разумовского, если единственная угроза для него — он сам.       — Не спишь? — послышался шёпот Фёдора.       Игорь отрицательно помотал головой. Тело ныло, голова уже тянулась вниз к подушке, но казалось, что все чувства только усиливаются, стоит серым глазам хоть на мгновение закрыться.       — Я тоже. — Фёдор переступил на пороге с ноги на ногу, обдумывая дальнейшие слова. — Может поговорим?       Гром бросил короткий взгляд на Серёжу, убедившись, что тот крепко спит. Смахнул с лица пару рыжих прядей, наблюдая, как парень снова морщит и прячет нос под одеялом. Затем тихо встал и поплёлся к двери, стараясь не шататься и не споткнуться о собственные ноги.       — Я вижу, вы время зря не теряли. — закрывая дверь, проговорил Прокопенко, всматриваясь в расчёсанную спину майора.       Игорю тяжело было даже что-то на это ответить. Никакого смущения и стыда он не почувствовал. Только гордость. Типа: «смотрите, да, у меня есть вот такой человек, который может делать так, и я ему это разрешаю.» Гордиться перед Прокопенко было странно, конечно. Однако Игорь был готов кричать об этом всему миру, и он бы непременно этим бы занялся, если бы отдохнул хоть немного.       Пройдя на кухню, Фёдор поставил перед Громом кружку чая, который уже заранее заварил. Непонятно, откуда он знал, что мужчина сейчас не спит. Видимо вся семья Прокопенко такая чувствительная, жаль только, что Игорь не их родной сын. И жаль, что подобные эмоции просто не передаются воздушно-капельным путём.       — Ты с каких пор покрываешь преступников? — прямо спрашивает Фёдор.       А Игорь и не удивлён даже. Всё, что известно Елене сразу телепатически передаётся Прокопенко в мозг. Эти люди слышат друг друга даже в самой большой и шумной толпе.       — С тех самых пор, как встретил Серёжу. — хриплым голосом, который сразу стучал по черепной коробке, ответил Игорь.       Ему не хотелось думать сейчас ни о какой справедливости. А что такое справедливость? Игорь чувствует себя нужным, чувствует себя любимым и чувствует себя в безопасности. И честно, похуй ему абсолютно на то, кто от рук Разумовского умер и при каких обстоятельствах. Справедливо это? Да хуй его знает. Главное, что всё хорошо у них вместе.       — Ты понимаешь, что если его поймают, то ты пойдёшь за сокрытие или того хуже за соучастие? — помешивая в кружке сахар, произнёс Фёдор.       И сам понимал, что сделает всё, чтобы Игорь ни в коем случае за соучастие не пошёл. Он вырастил его чуть ли не с самого детства, он знал его отца, который также боролся за справедливость. И что толку? Доборолся до могилы и умер с чувством выполненного долга. Только не понятно, как этот долг звучит, и кто его прописывал.       — Значит пойду за соучастие. — спокойно ответил Гром, отхлёбывая обжигающий горло чай.       Фёдор смотрел в стол и молчал несколько секунд. А ответить то и нечего. Если бы у него спросили: Лена или работа, он бы со стопроцентной вероятностью ответил, что Лена. Потому что… А потому что нет этому объяснения. Это что-то не такое рациональное, не такое понятное, это что-то изнутри.       — Мне ничего не мешает просто взять и забрать вас прямо сейчас. — Фёдор поднял глаза и попытался сделать максимально серьёзный взгляд.       Но серьёзным Прокопенко был лишь на работе. В обычной жизни он был лишь типичным дедушкой, который любил читать детективы, носить вязаные свитеры жены и по ночам разгадывать кроссворды.       — Ты бы сделал это ещё с порога. — сохраняя спокойствие, произнёс Игорь.       Судьба его решалась, а он с ней играл. Честно, уже не важно. Будут ли они с Серёжей здесь, в башне или в тюрьме. Главное, что они будут вместе. Серёжа будет так же разбрасывать карандаши после неудавшегося рисунка, так же будет забавно морщить нос и убирать тонкими пальцами рыжие пряди за ухо. И уже неважно, где он будет это делать, он прекрасен везде.       Он создан для этого мира или всё-таки мир прописан прямо под него?       — Да, я бы и не сделал этого вообще, ты же знаешь мои ценности. — Прокопенко облокотился на спинку стула. — Но я, как отец и как полицейский просто обязан прочитать тебе эти нотации.       — Я прекрасно их знаю. — заключил Игорь, не желая вести об этом диалог. — И я знал их с самого начала.       Хотелось добавить: «я боролся». Боролся с самим собой, но каждый раз утопал в синем океане грустных глаз, я боролся, но каждый раз выхватывал из его рук нож, я боролся, но каждый раз старался отвлечь его от видений. И Серёжа боролся. Боролся с собой, чтобы наконец-то снова довериться человеку, боролся с собой, чтобы научиться находиться в одиночестве, боролся с собой, чтобы переставать чувствовать то, как раны снова открываются под натиском тёмных воспоминаний.       — Мы боролись. — то, что было в голове вдруг было произнесено вслух.       И честно, бороться то уже и не хочется.       — У меня будет одна просьба, считай, отцовская. — Фёдор встал из-за стола и подошёл к Игорю, чтобы улавливать тусклый блеск серых глаз. — Отведи его к психиатру. Я дам номер, я гарантирую конфиденциальность, я оплачу, если это будет необходимо.       Игорь поморщился от последней фразы, но в ответ ничего не сказал. Серёжу правда надо показать специалистам. Один несчастный майор не в силах излечить глубокую детскую травму. И Гром это понимал, хоть и соглашаться абсолютно не хотел. Не хотел, потому что вдруг Разумовского напичкают таблетками, а там уже и до овоща недалеко. Серёжа потеряет самого себя, запивая транквилизаторы психотропами. Лучезарная улыбка сползёт с лица, а внятный рассудок погрузиться в туман.       — Я согласен. — Игорь должен так ответить.       Потому что в мире кроме Серёжи есть другие люди, которым есть дело до жизни Игоря. И храни Господь двери Разумовского, которые имеют в себе электрошокеры, потому что если бы не они, то мужчина так бы и продолжал оставаться одиноким. Он ответил положительно лишь потому, что знал, Серёжа бы согласился. Он бы согласился пойти хоть к священнику грехи вымаливать, лишь бы не чувствовать себя таким виноватым.       Фёдор присел на колени прямо перед Игорем. Второй чуть оживился и также спустился вниз. Отцовская слеза скатилась с громким грохотом на пол. Игорь обнял Прокопенко так, как, наверное, не обнимал никогда. Он жалел, что не прислушивался к его словам, хотя Фёдор с самого начала говорил очень правильные вещи. Вещи, способные изменить жизнь ещё до её разрушения.       Игорь вернулся в постель с чувством выполненного долга. Только этот долг не граничил где-то между жизнью или смертью. Он был таким лёгким, оказывается, и таким разрешимым.       И если бы люди всегда это понимали, то не забивали бы свою голову разной чепухой.       — Солнце уже взошло. — поворачиваясь к Игорю, хриплым голосом проговорил Разумовский.       — Проснулся уже, моё чёрное солнце?

Горит оно нам там на весь мир, А с ним новая доминанта горит, И я счёл, это сон лишь, но Вдруг взошло моё чёрное солнышко.