О том как я стал королём Вероны.

      Буду честен, пока я был в темнице мне не снились сладкие как сахарная вата сны, напротив, когда я задремал мне снился кошмар, как я бегу через песчаный шторм, глотая песчаную пыль. Падая от сильнейшего порыва ветра, вновь и вновь, царапая голые и мозолистые ноги о песок, не видя ничего перед собой и страдая от боли в ушах.       Будучи абсолютно слепым и глухим, я знал где я. Это Фелиция, холодная как никогда.       Закрыл глаза. Было одно желание, что бы кошмар кончился, но тот не кончался. Как худший враг, напоминал мне о больном, о том что я с радостью забыл бы. Решив открыть глаза я увидел стены покрашенные белой краской. Лунный свет, бут-то проходя сквозь цветное стекло, освещало комнату голубым светом. Пахло больницей. Этот сладкий антисептик вперемешку с запахом крови, слегка опьянял. Я видел как с кушеток стекала кровь, а на них лежали когда-то живые пациенты. Их руки свисали чуть касаясь холодного, как их тела, плиточного пола. Лужи крови казались глубокими и густыми, что можно было застрять в них. Глаза одно трупа сверлят меня насквозь взывая к жалости или совести. К сожалению так и не понял. И этот болезненный кашель одного из умирающих, которого в тот момент разбирал «добрый доктор». Огромные ноги, острый скальпель и хриплый женский голос убаюкивал, но не меня.       Я подумал «что если бы я выхватил у неё скальпель раньше, может тогда бы эти прекрасные люди были бы живы?». Но я опять сбежал, как трус! Как крыса! Пытаясь жить так словно я ничего плохого не сделал! Но моё самое страшное преступление — бездействие. Именно из-за этого они погибли, именно из-за этого я потерял Верону. В наказание я стал никем.       Убегая вновь я подымался по лестнице, которая была вместо выхода. Тело ныло, каждый шаг, каждое движение рук и головы, давалось с огромным усилием. Чувствовал, как тело переставало слушаться, плакало от усталости и отчаянья. — Нигде мне не рады. Везде хотят моей смерти, так почему я должен мешать? — Упав на землю прошептал я, задыхаясь от страха и детской обиды. Свернувшись калачиком и обняв колени.       Я горько рыдал, пока не услышал столь знакомый голос, что также горько плакал. Его слезы стучали по ламинату.       Поднял голову. Мешки под зелëными глазами, измученная футболка и эта идиотская причёска. Ару держа подушку в руках, всхлипывал.       Только хочу сказать о том я скучаю, как вижу призрак самого себя. Смотрю как я вновь советую Ару выпить снотворное. Прикладывая все силы, что у меня остались я протягиваю руку крича: — Остановись! Прошу! — кашель. Хриплый звук. Это я? Да… Это я. Точно я…       К сожалению меня не слышат. Рука проходит насквозь. Оказывается призраком всё это время был я. Какая ирония. Виновен в смерти Ару, только я. Друг, что просто желал помочь. Если бы я не посоветовал ему снотворное он бы не подсел на него как на героин. Хотя откуда мне было знать, верно?       Тревога ползет царапая когтями пол. В противном скрипе я слышу — «Никчемный беспомощный вредитель». Скрип кончается, но слова нет, словно далёкое эхо я слышу клонов. Не мог понять кто именно, но точно знал, что те говорят: — Идиот. Ты всегда будешь идиотом.       Точно, как мог забыть момент, когда я всë рассказал? Никто не верит мне. Никто не слышит меня. Никто не видит меня. Я не призрак, я сумасшедший, хотя какая разница? Что тех, что тех, никто не хочет знать или встречать.       Какой смысл тогда строить из себя беззаботного счастливчика? Разве я беззаботный? Разве могу взлететь во сне, как раньше? Также легко и непринуждённо? Нет.       Вдруг эхом в голове проносится истина, что я не хотел принимать, но которую я прекрасно знал.

Я — злодей собственной истории, но в этой истории никто не пощадит его.

      Моим наказаньем за злодеяния является одиночество, нигде нет мне дома, нигде я не могу остаться даже на месяц. Вынужден повторять вновь и вновь эти одинокие циклы походов, круг за кругом, в надежде на хоть какую-то…

Заботу?

      Это слово не подходит, ведь всё же меня стали слышать, стали видеть, стали понимать.       Но этот груз вины и отчаянья давит. Неужели для искупления мне нужно быть одиноким путником, чтобы меня видели?! Неужели мне нужно быть гением, чтобы меня понимали?! Неужели мне нужно быть «женой» королей, чтобы меня слышали?! Неужели это наказание навсегда? До конца моих времён? Не знаю… Это печалит и злит. Встаю резко на стол, в грязных ногах на белоснежные бумаги, взяв мегафон закричал из всех сил свой стих. Пытаясь достучаться.

Вы думаете я не замечу, Как смотрите вы на меня?! Так что я снова рыдаю, Пытаясь забыть про себя?! Вы думаете я не замечу, Как игнорируете дружно меня?! Кручась так, что завидует вера, Которой нет у меня?! Пытаясь забыться опять, Я провь падаю в сон. И снова и снова встаю я, Чтобы вновь повторить эту боль! Голос мой будет тихим. Ведь снова без голоса я. Потеряв его вновь из-за крика. Спасёт ли кто-то меня? Не прошу я слишком уж много. Не нужно корону мне. Всё что мне сейчас нужно, Это просто побыть в тишине. Взять чашечку тёплого чая, Смеясь с лютой херни. Пойдёшь ли ты под бесетку? Или пойдёшь принимать ты гостей?

      Но это никто кажется не слышит...

***

      Ото сна меня пробуждает прикосновение к лбу. Рука сокамерника лежит на моей голове, а зелёные глаза смотрели удивлённо прямо на меня. — У тебя жар что ли? — спрашивает он. — Нет, просто плохой сон. — отвечаю я слегка хрипло и от того тихо.       Не успел я проснутся, как раздались шаги в коридоре.