Утерянное прошлое

      Винсент откинул телефон куда-то в сторону. Бездельничать два дня подряд оказалось неимоверно нудно. За этот короткий промежуток времени он успел: перечитать целую гору статей в интернете о новых открытиях в науке; выяснил, что порода Жюль Верна это самоедская лайка; и победил в игре про шахматы более чем с десяток раз. Вроде продуктивно, а вроде уже и совершенно не понятно, чем можно заняться дальше. Так что его экспериментам с ремнём поспособствовала не только настойчивость Рей, но и обыкновенная скука. Смартфон снова завибрировал где-то на кровати, но парень проигнорировал его, обратив гораздо больше внимания на своё бурчание в животе и желание сотворить какую-то новую несусветную глупость.       Он поднялся с кровати и перегнулся через перилла, посмотрев на первый этаж. Эдгард лужицей расплылся по столу, явно не собираясь вставать ещё ближайшие несколько минут. Винсент поджал губы и перевёл взгляд на ремень, что всё ещё валяется на кровати смотанный. В голову пришла очень странная идея. Но он просто не будет собой, если не сделает этого.       Он схватил заготовку из ремня и попытался максимально тихо спуститься вниз. Жюль Верн заинтересованно поднял голову, понимая, что начинается что-то необычное, и хвостиком последовал за Винсентом. Таундер подкрался к Эдгарду. Тот всё ещё лежит на столе и даже не планирует подниматься. Поэтому парень очень быстро надел на вытянутые руки ремень, закрепляя чуть слабее, чем себе. Всё же не хочется причинить вред переводчику. Лишь немного пошутить. Он, в принципе, практически никогда не хотел никому причинять вред, но без исключений никогда не обойтись.       Ошеломлённый Голен тут же очнулся и резко вскочил. Отойти Винсент не успел, отчего сосед случайно ударил его по носу макушкой. Парень потёр переносицу, чуть сморщившись. Сегодня какой-то день ранений! Однако отчасти он сам виноват в этом. Таундер глянул из-под чёлки на недоумевающего переводчика и издал лёгкий смешок. Прилетит потом. Но это выражение лица того стоило. Его желудок снова издал звук, просящий еды, и тем самым привлёк внимание связанного к его персоне.       Пока Винсент поглаживает свой ушибленный нос, взгляд Эдгарда уже несколько раз успел смениться с потерянного на недоброжелательный, а после и вовсе осталось только чистое раздражение. Первая попытка разорвать оковы одним движением благополучно не удалась, вторая — просто вытащить руку — также провалилась. В итоге оказалось так, что теперь ремень держится лишь плотнее на запястьях.       — Ну и зачем? — лингвист продемонстрировал связанные руки. Его беспокойство выдаёт лишь неожиданно проявившийся французский акцент. — Если хочешь поесть, иди на кухню и возьми что-нибудь из холодильника.       Эдгард, оперевшись о стол, неспешно встал и подошёл к Винсенту практически вплотную, протянув руки. Он всем своим видом говорит: «Побаловались и хватит». Однако то, что он действительно злится, не видно. По крайней мере, пока. А раздражение на его лице находится постоянно. Уж Таундер успел изучить эту причуду за недолгое время жизни с соседом. Даже то, что Голен не стал высказывать недовольство сразу, уже означает, что занят он не так сильно.       Винсент оценивающе глянул на Эдгарда и сел на стул, повернувшись лицом к собеседнику. Руки связанного были легко отодвинуты в сторону — он так просто не сдастся. Если уж и идти на эшафот, то нарушив все возможные законы. Всё равно результат будет один и тот же.       — Я знаю, где взять еду, — Винсент отчасти недоумённо посмотрел на Эдгарда. Он и вправду считает его настолько тупым? Таундер склонил голову вбок, не собираясь в ближайшее время никого развязывать. — Сколько тебе лет?       Голен тяжело вздохнул, смирившись со своей участью. Но это не означает, что он доволен подобным поведением своего беспокойного сожителя.       — Тридцать, — парень проследил за Эдгардом, что отошёл от стола, и ногой пододвинул небольшое серое кресло в стиле дивана, сев напротив. С лёгкой улыбкой раздражения на лице он уже сам задал вопрос: — Чего тебе ещё рассказать, дорогой мой?       Винсент недовольно фыркнул на обращение к нему. Тридцать, значит? Выглядит моложе, чем на самом деле. Хотя не ему о таком говорить. Сам со стороны кажется гораздо младше своего возраста. Таундер проследил за подрагивающими — то ли от боли, то ли от эмоций, с которыми не в силе совладать — руками собеседника. Эдгард, конечно, сейчас бесится, но ругаться точно не собирается. Парень подтянул к себе колени и обнял, положив на них подбородок.       — Ты можешь узнать что-то про мою семью? И что случилось с поместьем? Если такое возможно.       Эдгард лишь пожал плечами, отвернув голову в сторону. Так, будто и вовсе никак не заинтересован в Винсенте. Однако после пары минут тот всё-таки решился ответить:       — Я уже занимался этим вопросом, — он прикрыл глаза, явно вспоминая, что именно вычитал. Руки сложены в замок, несмотря на неудобное положение. — Поместье сейчас находится во владении государства. Там устроили музей или просто красивый фасад в качестве исторического памятника. Что касается родственников — мне удалось узнать только об Уильяме Таундере. Он прожил после твоего исчезновения лет пять, а потом умер по причине болезни.       Винсент почувствовал на себе осторожный взгляд Эдгарда, будто тот проверяет реакцию на предоставленную информацию. И следом на выдохе переводчик произнёс:       — Соболезную.       Он посмотрел на собеседника, терпеливо ожидая, пока парень переварит полученную информацию. Тем временем руки всё ещё не оставляют попыток самостоятельно выбраться из этой сложной ситуации, из-за чего лицо Голена порой передаёт выражение не сильной скрываемой боли. Ожоги на руках ему явно не помогают избавиться от оков.       На слова соболезнования Таундер лишь кивнул. Всё равно это не более чем формальность. Для обеих сторон. Он опустил взгляд на стол, высматривая в деревянном узоре непонятные даже для него рисунки. Да, последние несколько лет они с отцом не ладили, но что бы он умер так?.. От простой болезни… И даже не попытался снова завести семью?.. Винсент тяжело вздохнул и потряс головой, вынырнув из небольшой прострации. Он позже подумает об этом. Сейчас не то время, место и компания. В противном случае он окончательно раскиснет. Или вообще прокиснет. Такими темпами. Да и к тому же нельзя упустить возможность узнать хоть немного больше о своём сожителе.       — Может, расскажешь, что тебе нравится? Или у тебя есть какие-то увлечения? Про меня-то ты уже, наверное, многое прочитал.       Винсент нервно усмехнулся. Он прекрасно помнит, что именно про него писали в газетах: «Эгоцентричный неудавшийся учёный», «Наследник герцога Таундера — мизантроп с психическим расстройством». Отец тогда много сил потратил, чтобы максимально стереть последствия этих статей и действий самого Винсента. Всего-то чуть не сломал руку главному учёному в университетской комиссии. Уильям не раз говорил, что стоит сдерживать себя. Но уж чересчур младший-Таундер был вспыльчивым. Особенно во время учёбы в институте. Конечно, после этой выходки его отчислили, даже не смотря на фамилию. Но тот старик и вправду слишком много о себе возомнил.       — Тебе есть до этого дело? — Голен оторвался от попыток освободиться. Судя по вопросу, у него редко спрашивали подобные вещи. Из-за чего уставшие от ноутбука и тусклого света глаза стали передавать лишь искреннее удивление. — Слушай, я ужасный собеседник, а тем более приятель. Давай ты меня развяжешь, и мы разойдёмся по комнатам, как в море корабли.       Таундер кинул оценивающий взгляд, но не ответил. Он достаточно упрям, чтобы не вестись на подобное. Да и в целом Винсент отличается порой невыносимым любопытством. Чего стоит разобранный чайник. Благо, хоть не сломал его тогда. Парень ненадолго задержался на лице собеседника. Поднятые брови, чуть округлившие глаза и приоткрытый рот. Впервые за всё это время Эдгард выглядит по-настоящему обеспокоенным чем-то — по-настоящему живым. Хотя, казалось бы, очевидный вопрос.       — Увлечения… — многозначительная пауза явно дала понять, что Голен даже элементарно не в силах вспомнить, чем занимается кроме работы. — Наверное, карты и стрельба. Всё?       Винсент вопросительно выгнул бровь и спустил ноги на пол. Не густо. Он на девяносто девять процентов уверен, что Эдгард сам себя убедил в том, что собеседник из него не очень. Отчасти это похоже и на самого Таундера. Но лишь отчасти. Ему в принципе было неинтересно общаться с людьми из окружающего общества. Какой смысл тратить на это свои нервы и время, если всем была важна только его фамилия? Собственно, поэтому у него и не было друзей. Строить отношения порой слишком скучно, трудозатратно и неблагодарно. Но это вовсе не значит, что ему никогда не хотелось с кем-то действительно подружиться.       — Достаточно многословно, — он оттолкнулся ногами от пола, удерживая стул в равновесии на задних ножках и покачиваясь. — Ну а еда, например? У вас же здесь такое разнообразие. Может, аллергия на что-то?       Парень выжидающе посмотрел на Эдгарда. Он не собирается прекращать эту экзекуцию, пока не соберёт хоть какую-то информацию о соседе. Даже если её придётся вытаскивать щипцами. Всё равно следующая возможность поговорить выдастся не скоро. Если вообще когда-нибудь будет.       Эдгард прикусил губу. Он уже давно не смотрит на своего собеседника, концентрируясь на всём, кроме Винсента. Даже блики на ярко-зелёной листве выглядят куда привлекательней. Голен в такой ситуации не в первый раз. Это чувство нарастающего беспокойства, которое вот-вот накроет полностью, заставив дрожать, что-то слишком сильно напоминает. Когда-то у него были так же связаны руки, но не буквально.       «Чего ты боишься?».       — Точно, — Голен прокрутил в мыслях неприятное воспоминание, лишь больше уходя от реальности. От вопроса, что ему задали, и от ответа на него. А ведь вопрос такой простой, такой обыденный. Кто-то, может, вообще слышит его каждый день и не видит затруднения. Однако лингвист заранее лишил себя права на ответ. Когда-то давно он уже всё решил.       «Чего ты боишься?».       Голос того мужчины эхом раздался в голове. Он был невероятно уверенным. Даже будучи ребёнком, Эдгард обратил внимание на ту интонацию. Интонацию, что заставляет тебя безукоризненно во всё поверить; из-за которой собственные мысли просто пропадают, оставляя лишь звенящую тишину. Это был точно не его отец. Но тогда кто, если не он? Этот человек… Сколько бы Эдгард не думал об этом, никак не может вспомнить что-то ещё, кроме неприятного чувства и этого дурацкого вопроса.       — Твой пёс опять хочет меня съесть, — Винсент испуганно вздрогнул и чуть ли не взвизгнул, когда язык животного коснулся его руки.       Голос Таундера заставил Голена вернуться в настоящий мир. Это словно пощёчина, выдернувшая его из мыслей и заставившая перестать себя жалеть. Он, наконец, обратил внимание на свою сгорбленную спину и выпрямился, сбрасывая тяжесть от внезапного воспоминания. Нужно побыстрее закончить с этим.       — Не знаю. У меня нет любимой еды, — Эдгард, наконец, ответил на интересовавший человека напротив вопрос и выдохнул. — Только аллергия на цитрусовые. Апельсины, мандарины там… И Жюль Верн не хочет тебя есть. Ему просто интересно.       Как только Верн услышал своё имя, то тут же успокоился и лёг рядом с ногами хозяина. Винсент ещё минуту понаблюдал за Эдгардом, что опять о чём-то задумался. Его речь стала спутанной и слишком тихой даже для него. Интересно, что у Голена произошло, если он так резко переключился? Но лезть к нему в душу парень явно не планирует — чересчур загруженным выглядит. Лингвист слегка поморщил нос и пошевелил руками. Хоть Винсент и затянул ремень слабее, но всё равно видно, что тому не просто не приятно, а даже больно. Изначально это задумывалось не больше чем шутка.       — Откуда ты? И как я понял, ты переводчик?       Парень потянулся к рукам Голена и начал аккуратно развязывать. Всё же Таундер не садист и таких наклонностей у себя никогда не наблюдал. Он, конечно, может на эмоциях натворить делов, но это лишь эмоции.       — Из Франции, город Страсбург. Я работаю лингвистом. Это немного другое.       Винсент осторожно коснулся гладкой кожи ремня, стараясь не тревожить обожжённые запястья. Он бережно расстегнул пряжку и начал постепенно развязывать весь «узел». Безусловно, ничего не мешает просто стащить предмет гардероба, но всё-таки не хочется вместе с этим содрать ещё и пару слоёв обгоревшей кожи. Хотя зрелище это не для слабонервных, на удивление, Таундеру непротивно. Нет, это скорее полное отсутствие понимания и интерес. Как вообще можно было довести руки до такого состояния? Ведь Эдгард и пишет вручную очень редко. Та записка — единственная в своём роде. Всё остальное время тот проводит за ноутбуком, что-то печатая.       Винсент ослабил последнюю петлю и позволил Эдгарду наконец вынуть руку. Парень тут же кивнул самому себе, убедившись, что сделал всё максимально нетравмоопасно, ведь за это время Голен даже ни разу не моргнул. Таундер с чистой совестью отправился на кухню в поисках еды. Всё же у него нет проблем с памятью, и ему далеко не пять лет. Где найти пропитание, он помнит, и достать сам тоже в силах. У входа на кухню он обернулся к лингвисту.       — Если было больно — извини. Я не специально.       Эдгард встал, аккуратно потерев свои запястья. Сейчас он будто проснулся после долгого сна и теперь не знает, где он и что ему делать. Настолько потерянного состояния у него никогда не было. Поэтому, как только Винсент ушёл на кухню, Голен неспешно поднялся на второй этаж и упал в объятия мягкой кровати. Ему не хотелось слышать извинений. Без них было бы гораздо проще снова убедить себя в том, что окружающим плевать на всё и всех, а в частности и на него. Но теперь, впервые за долгое время, он вновь остался один на один со своими мыслями и страхами.       Верн забрался на кровать к своему хозяину, ложась под бок. Сейчас обычная собака, как лучик света, что всегда будет рядом, готовая выслушать и поддержать, несмотря ни на что. Эдгард запустил руку в мягкую длинную шерсть. От неожиданности проделки своего сожителя, лингвист совершенно забыл о том, что мог прекратить всё это в первую же секунду. Можно было просто разрезать несчастный ремень. Давно он не контактировал с кем-то настолько настырным, что одним действием может привести в полнейший ступор.       — Я не понимаю, Верн, — Голен закрыл глаза. Почему-то именно сейчас он устал больше, чем когда-либо, несмотря на то, что ни к чему в итоге не пришёл. — Терпеть не могу это чувство.