Glück

      Верила Микан в то, что делала? Осознавала ли суть своего поступка? Была ли она напугана или же наоборот восхищена?       Не хватало ему ни сил, ни смелости посмотреть медсестре в глаза; на то, с какой магической неосознанностью она смотрит на кровоточащую руку, с каким тихим, страстным волнением пропитывается розовым медицинская форма. Зрение помутилось — это несдержанные слёзы брызнули от нестерпимой боли. Хотел было дёрнуться, вырваться, закричать что есть мочи, но не смог. За неповиновением всегда приходит боль.       А побороть въевшиеся под корку привычки уже невозможно.       Боль уходила медленно, но вместе с ней исчезала и стойкость, и только завязанные руки за спиной не давали сползти по стулу вниз, оставляли в Кокичи хоть каплю осознанности. Веки стремились сомкнуться, всего на секунду дольше встретиться с друг-другом в долгожданном покое и Ому кидало в некоторые то ли короткие сны, то ли в обмороки, но он всё равно пытался удержаться за последние нити, связывающие его с реальностью, со светом лампы и с коридором, светлым и столь близким.       Надежда, слабая и совсем блеклая, была на скорейший приход Шиноджи, но каждая прошедшая секунда била его по носу.       Мама, наверное, не ждала его так скоро. Смотрит на Ому грустно, почти осуждающе и неуверенно протягивает морозные руки к его дрожащим плечам. Укрыть, сохранить, спасти хоть в этот раз по достоинству и быть до самого конца, чтобы отпрыск вновь не натворил всяких глупостей.       Кокичи видел её терзания и гложущую вину в смиренных слезах при чужих тяжёлых ударах, видел в испуганных зрачках и плаче по ночам, который мама пыталась заглушить рукой. Видел и в отчаянных мольбах поехать Тсумуги вместе с ними (Широганэ лишь испуганно мотала головой, а после вовсе убежала от материнских тёплых рук), в давлении в пол педали газа, и в оглушающем взрыве машины. Женские укоры совести преследовали его по подворотням и грязным углам, в страхе собственной тени и в протухшей, выкинутой на помойку еде. В каждом вздрагивании при резком движении, в каждом мужском лице.       Мама была везде, витала в воздухе и незримо присутствовала в целом мире, напоминая о себе молча и неожиданно, на самом деле никуда никогда не исчезая.       Дверь резко отворилась и, если бы не резкий свет, ударивший огнём по глазным яблокам, Ома не обратил бы на неё никакого должного внимания. Но мама, почти радостно улыбающаяся, растворилась в воздухе под глухие шумы и стуки. Слышался крик, слышались стоны и разговоры, но не смогли они пробиться через толстый слой воды в ушах, через солёную влагу.       — Ома. Ты как? — испуганно долетело только с четвёртого раза, пока его трясли аки тряпичную куклу. Ничего не хотелось, кроме тишины: остаться в пустоте, приятной, никем не обременённой, где море не чувствовалась на коже, где не было ослепляющего света или отягощающей темноты.       И всё же Кокичи нашёлся в слабой улыбке и едкости. Он позволил себе слишком много слабости и уязвимости при посторонних, на сегодня лимит исчерпан.       — В библиотеке была очередь желающих почитать книги или ты не настолько джентельмен, чтобы бежать спасать даму в беде?       Язык заплетался, не хотел слушаться, посему половину сказанного было едва возможно разобрать, но Шиноджи чудом смог уловить смысл в заплутавшей шутке.       — Под «дамой в беде» ты подразумеваешь себя? — мужчина глухо усмехнулся, пытаясь одной рукой удерживать рану с помощью футболки, а второй доставая шнурки из лакированных туфлей.       Кокичи бессильно повернул голову в сторону лежащей на полу девушки, пытаясь разглядеть хоть каплю, но всё было тщетно: картинка рассеивалась, мутнела, как будто он смотрел через непротёртое годами стекло.       — Свяжи её.       — Если я не остановлю кровь, ты умрёшь.       — Если ты её не свяжешь, то мы тут ляжем оба в… миссионерскую позу, — Кокичи закатил глаза, но терпеливо замолчал, втягивая воздух сквозь сжатые челюсти. Нельзя было тратить энергию на пустые разговоры, когда всё ещё впереди.       — Я думаю, ты не совсем понимаешь, как она выглядит и я твой опекун. Общество не очень оценит. Просто не закрывай глаза, ты меня понял? Я не врач и поэтому мне нужно сосредоточиться на оказании первой помощи. Считай предметы в комнате, цвета или делай хоть что-то, лишь бы не заснуть, хорошо?       Время смешалось воедино, и восприятие реальности превратилось в водоем с невидимым дном. Кокичи больше не мог отличать эмоции, и каждый вздох сопровождался насилием над самим собой. Давление на запястьях ослабевало и возвратилось вновь. Время пришло.       Его тело накренилось и тошнота подкатила к горлу, тяжестью оседая в районе ниже груди. И всё же улыбка снизошла на его лицо, кривая и однобокая и от этого хотелось кричать.       — Лучше бы на бантик узлы затягивали. — Ома поморщился, аккуратно переворачивая руку то влево, то вправо, пока мужчина откидывал стонущее женское тело в сторону.       Чуть не упав, Кокичи облокотился на Шиноджи.       Нет. Он не позволит себя одолеть после всех ночных кошмаров и преследующих его призраков, не упадёт и не будет оборачиваться назад. Короткие моменты слабости имели место быть, но не могут смести его с пути так просто.       Ома не слабак. А для таких громких слов надо ещё и показывать результат. Лгуном он был, но уж точно не намеревался прослыть пустословом.

***

      Глаза в неверии расширились. Шуичи выстрелил.       Ещё один выстрел прозвучал в стенах комнаты под отчаянный девичий крик, и пуля отскочила рикошетом от стены в окно. Уши заложило, но не от выстрела и не от крика. Пистолет упал на пол под истошный, неровный гул. Неужели? Почему в его руках был пистолет?       Чужие белёсые руки удерживали его за запястье, спасая от обдуманного, подкреплённого безумием, поступка и тогда Шуичи взглянул вокруг, посмотрел на вой и слёзы, на осколки и застывшее время, на необратимое и болезненное. Потерянность дивила своей находчивостью, пролезая в самые потаённые места и вынуждала застыть вместе с мигом.       Золотые глаза впились в бумажных журавликов, распластавшихся на полу и разорвавшихся от пули. Убили, разодрали без остатка, показали миру кровавые внутренности.       Одолевавшая его доселе апатия сменилась на всепоглощающую ярость, затмившую испуг за зажмурившегося от ужаса Кайто и на шипящую от боли Эношиму, что прижимала рану левой рукой.       — Ты так отчаян… — она с восхищением уставилась на него, заливаясь удовлетворённым смехом и теперь вовсе не обращала внимания на кровоточащую руку, отброшенный пистолет или дрожащего Кайто.       Опередив Шуичи, Харукава подлетела к Джунко и сжала горло в мёртвой хватке, без всяких предрассудков садясь на её живот и ударяя медсестру головой об пол. И Сайхара опять остановился. Не из-за страха, не из-за с ещё большим усилием державшего его Нагито. Поражавшая Шуичи доселе некая недалёкость, отрешённость и преданность своим принципам, сейчас вызывала усталое смирение. С психопатами ничего не сделать, не изменить по щелчку пальца и тем более с помощью насилия. Есть неизбежность, с которой требуется смириться или никогда не найдёшь покоя. Но здесь спокойствия не найти. Лишь непрекращающееся разочарование. Да и был ли вовсе когда-то покой связан с смирением?       — Нет-нет-нет, — забормотал Кайто, ощутимо хватаясь за школьную рубашку Маки, но не настолько, чтобы причинить боль. — Не надо. Пожалуйста, прекрати, хотя бы ты.       — В нашем мире нет справедливости, — Эношима раскинула руки в сторону, хрипя и открыто выражая ожидание расправы, всё так же улыбаясь, — так давайте же вершить её своими руками.       — Джунко, ты проиграла, — Комаэда нахмурился, напряжённо вглядываясь в слишком весёлое выражение лица, но та была предельно сконцентрирована на злобном выражении лица Маки, что мало-помалу ослабляла хватку.       — Я проиграю только когда сдохну.       В комнату ворвались люди в форме: группа полицейских направила оружие на Маки и Джунко, чеканя, словно машины, каждое слово про права жертвы. Харукава медленно встала и, поправляя юбку, упала рядом с Момотой, оценивая уровень причинённого ущерба.       Двое полицейских тут же схватили Джунко под локти и подняли с пола, одной рукой доставая наручники.       — Сволочи! — она вырвалась из рук полицейского, ударяя Сайхару по лицу кулаком и тут же хватаясь за ворот его толстовки, не давая ему упасть и смеясь. — Думаешь, что избежал смерти? Думаешь, переиграл меня? Да ты ел эти таблетки пачками, после них тебя уже ничего, блять, не спасёт. А тебя… — Эношима повернулась к Нагито, но полицейский подоспел, скручивая той руки и всё же надевая железные обручи на запястья. — Ты знаешь, что тебе так это с рук не сойдёт. До тебя и до твоих близких доберутся и вам ой как сладко будет.       Крик Джунко разнёсся по коридору, и небольшое эхо прервалось смехом, но в ответ Нагито печально улыбнулся, глядя на уходящих людей и запоздало ответил:       — Поздно уже.       Сайхара подлетел к Кайто и Маки, пытаясь рассмотреть признаки увечья, но кроме сидящего в испуге Момоты, он ничего не увидел, потому упал на колени и обнял тех руками.       Их привезли в участок всех вместе и оставили дожидаться Томайо снаружи       — Можно? — Шуичи кивнул на зажатую между губами сигарету, с лёгким волнением наблюдая за поднявшим непроницаемые глаза дядей. Он размышлял о чём-то, не говоря и только мял сигарету пальцами, но медленно потянулся обратно в карман, протягивая её племяннику вместе с зажигалкой.       Затянувшись, Сайхара расслабил плечи и посмотрел на небо, увереннее становясь в одну линию с Томайо.       — Нам придётся остаться здесь некоторое время, а потом поехать в участок. Это дело точно перейдет РАОБ, так что придётся и на них время потратить. Но расследование будет уже не нашим, если вообще будет. Пепел упал на асфальт, как и поникшая голова Сайхары. Каким бы многообещающим не было дело, Такаяма всегда готовился к самому худшему. Харукава облокотилась на здание, морща нос от противного запаха табака и всё равно оставалась стоять на месте, терпеливо ожидания окончания своеобразной паузы.       — Маки, как ты там оказалась?       Стечение обстоятельств, мучавшее его который десяток минут, не давало покоя. Удача, которой Шуичи должен целовать в благодарности руки.       — Нагито-сан привёл меня, – девушка по-простому пожала плечами, ковыряя носком кед выемку между асфальтом и участком. Сайхара весь нахмурился в непонимании, проморгавшись и одними губами проронил чужую фамилию. Нагито.       — Зачем ему участвовать в чём-то подобном?       — У Комаэды-куна есть любимый человек. А он… она… — влезая в разговор, Анри смущённо откашлялся, но собравшись, раздражённо поморщился. — Мёртв. Старик тесно знаком с этим человеком и попросил его об одолжении, а тот без сомнений согласился.       — Никогда не думала, что тебе будет так сложно говорить о Хаджимэ.       Фуджи печально улыбнулась потрясёно поджавшей губы Харукаве, только сейчас осознающей весь масштаб ситуации, и подбадривающе похлопала её по спине.       — Стариком они называют так Шиноджи. А я считаю это неуважительным! — Юрико надула губы, считывая вопросительно нахмуренные брови Шуичи.       — А ты как сам, герой? — Анри подошёл Сайхаре за спину и схватился обоими руками за его плечи, радостно потряхивая и довольно усмехаясь. — Жалко, конечно, что я не услышал крик Джунко, но одна мысль о болезненно корчащейся суке и моя жизнь наполняется смыслом.       Шуичи покраснел и неловко посмеялся, мимолётом заглядывая тому в глаза. В нём впервые царило столько ребячества и настоящего веселья.       — Да, это правда. И всё же, думаю, я немного переборщил, — но под насмешливым-несерьёзным взглядом он стушевался и немного замял последние слова.       — «Переборщить» — это когда ты строишь империю продажи органов больных людей. А ты, считай, просто погладил её.       Стоило Анри отойти, как Юрико позволила раскрыться своему рту в полном комедийном виде и провожать своего друга взглядом, но Фуджи только с улыбкой закатила глаза.       — Я не знал, что он бывает… ну, таким.       — Ох, да, он довольно разносторонний.       Цураюки хотел было что-то сказать, но заворожённо посмотрел на дорогу и постучал по плечу Юрико. Все, как единый механизм, повернулись в сторону и застыли.       Сайхара неверяще посмотрел на приближающегося Кокичи, что активно махал им и кричал приветствия. Маки дёрнулась в его сторону, желая отгородить и защитить, но Кайто аккуратно схватил её за запястье в тот момент, когда Шуичи медленными, кроткими шагами направился к Оме.       Осознание собственного страха накатило с такой устрашающей силой, сравнимой лишь со снежной лавиной, что дыхание спёрло и тело едва ли не парализовало, глаза запеклись и в носу защипало лишь от важности чужой жизни. Шуичи начал набирать темп, пока земля проваливалась под ногами, пока тело с каждой секундой ослабевало и оседало в мыслительном болоте, запрещая приближаться, убегать от костлявых рук захватившей его апатии. Сайхара отбивался, не глядя ударяя руками и ногами по мерзотной твари, отчаянно и бойко, ведь казалось: это последний шанс на спасение, предоставленный благородным трудом третьего безликого существа.       Объятие вышло крепким, удушливым, как если бы Шуичи, утопая в бескрайнем и бездонном океане, хватался за спасательную шлюпку. Обнял Кокичи, панически уткнувшись в плечо в страхе, что это его очередная галлюцинация, глупый сон, предоставленный в попытке жестокого наказания.       Живой.       Под ощущения истинного человеческого тепла на ладонях, Сайхара вдохнул полной грудью запах медицинского спирта и привкуса сладковатой вишни и сжал помятую футболку по бокам, не желая отстраняться. Шуичи был уверен: если отпустит, то тот растворится, развеется по ветру сгоревшим сфинксом и больше не возродится.       Живой. Свободный, как и следовало от него ожидать.       Наоки пусто смотрела ему в спину и, прошептав что-то, медленно исчезла с порывом солнечных лучей.       Чужая грудь содрогалась от смеха, вот только звук был впервые таким поломанным, с искрами нервозности и потерянности, а трясущаяся рука, когда-то бывшая словно поцелованная солнцем, теперь казалась не лучше глыбы льда в Антарктиде, аккуратно легла на шею Сайхары.       — Ты чего, Шумай? — голос Кокичи дрогнул на прозвище, и Шуичи лишь сильнее затрясся, не находя в себе силы промолвить хоть слово. Любое слово казалось кощунством, чем-то лишним, но в голове навязчиво крутилось громкое: «Называй меня, как угодно, лишь будь живым», оттесняя любые мысли.       — Что с твоей рукой?       — А что с твоим лицом? — Кокичи взялся ладонями за щёки Шуичи, покрутив его лицо в разные стороны, рассматривая впалые щёки и красующийся на одной из них небольшой синяк. — По тебе будто трактор проехался.       Это казалось настолько интимным моментом, что Маки, смутившаяся от такого близкого контакта, взглянула на Кайто, который воззирал на двоих со столь спокойной улыбкой, умиротворение, витающее в воздухе после всех этих событий, не могло пройти мимо Харукавы.       В другой вселенной, подумалось ей, Момота точно бы оттолкнул Кокичи, не давая ни на шаг приблизиться к Сайхаре из-за совершённых поступков. Возможно, он сделал бы это год назад. Но в его глазах читалось чистейшее желание довериться, отшлифованное верой в возросшую силу характера его друга; гордость, вызванная изменениями в душе как Кайто, так и в нём самом.       Неприязнь к Кокичи не ушла, особенно после того, как из-за него чуть не застрелили Кайто, но, не представляя никакой угрозы, тот вызывал только странное чувство вины и смущения. А от вида удивлённых, переглядывающихся между собой друзей Кокичи, появлялось желание улыбнуться.       Хлопок.       Подошедший дядя заставил вздрогнуть, спрятать и так помятую бумагу, исписанную и перечёркнутую. Тот выглядел уставшим, потирая удручено переносицу, и всё же держался солидно да и атмосфера родного участка добавляла уверенности.       — Ты не повредил никаких жизненно важных органов и твой поступок расценили, как самооборону. Скажи «спасибо», а то отбывал бы срок с ними в одной камере. Как ты вообще умудрился стащить пистолет?       — Я… — Сайхара отвёл взгляд, поминая кончик бумаги. — Просто подумал, что пригодится.       Улыбка не могла скрыть растерянность Шуичи. Он не помнил.       Хлопок.       — Почему ты думаешь, что они не будут мстить?       — Я в этом не уверен, — Томайо помотал головой, снова тяжело падая на стул, давая себе пару минут отдыха. — Но незаменимых нет. И если они не тронут нас, то в этом была их выгода. Они дали нам шанс за нашу им помощь.       — Какую?       Томайо тряхнул плечами, словно сбрасывая что-то и задумчиво ответил:       — Мы собственноручно убрали мешающих.       Хлопок.       — Я так понял, они лишь ухудшали моё состояние, — поглаживая подушечками пальцев, Шуичи печально смотрел на дрожащие таблетки, когда-то кажущимися спасением, но оказавшимися ядом.       — Были такие подозрения. Поэтому я у тебя их и своровал, — легко рассмеявшись, Ома забрал таблетки здоровой рукой и ускакал прочь.       Хлопок. Актёры кланяются в благодарности.       — Тебе необязательно туда идти.       — Но почему? Я хочу сделать это.       Сердце забилось сильнее лишь от одного вида сожалеющего лица дяди и все переживания, нажитые за столько лет, нашли место в голове Шуичи.       — После… всего, что происходило по делу ныне почившего Сакаи-сана, уверен, что сможешь там быть? — Томайо набрал побольше воздуха в лёгкие и нервно стучал по полу своими чистыми, отполированными ботинками. — Я ни в коем случае не сомневаюсь в тебе, просто…       — Да. Я уверен. Ты не виноват, хорошо? Сейчас мы должны все хорошенько постараться.       Облегчённо улыбнувшись, Томайо не решался на следующие действия, но, сжав кулаки, со всей смелостью притянул племянника к себе и крепко обнял.       — Ты же знаешь, что я буду рядом? Покажи этим ублюдкам, чего ты стоишь. Прости меня. Я…       Такаяма задохнулся собственными словами и не находя выхода, те сжались вокруг тела Шуичи со всей чувственностью и теплотой, которую только могли в себе нести.       — Я горжусь тобой, Шуичи.       Хлопок. И занавес закрыт.       Войдя в здание суда, Шуичи поёжился и неосознанно посмотрел на дядю. Тот держался на ногах решительно, шёл ровной походкой, ведя за собой целую стаю: D.I.C.E. шли рядом с Кокичи, переговариваясь о предстоящем суде, Маки и Кайто маршировали подле него, выступая в качестве моральной поддержки, и только Бьякуя с Шиноджи были с Такаямой наравне, молчаливо идя по выверенному маршруту.       Наоки опустила голову, и волосы посыпались по полу, как домино. Распадаясь и безвольно лежа на полу, чёрные нити оставляли за собой наследие ослепшим, неокрепшим детям. Но она молчала, тяжело и грузно, кладя на плечи Сайхары камень в сотни тон и напрягая каждый нерв. Вдох и выдох давался тяжёло.       И всё же, Шуичи всё поднимался и поднимался, обращался к судье и к присяжным, пока Наоки медленным, безжизненным шагом восходила на эшафот с опущенной головой, смотря на собственные пальцы, сжимающие подол ночнушки. Её лицо исказилось смиренной болью, словно такого лишь исхода и стоило ожидать. И Сайхара с необходимым холодом затянул верёвку на шее покрепче. Сейчас он делает это не ради себя или мёртвых. Есть цена, которую он обязан заплатить.       В качестве улики причастности Кокичи, была приведена их совместная фотография с Хато и ДНК тест, показавший положительный результат. Первая и последняя их семейная фотосессия, сделанная по инициативе Хато, ведь каждый хороший бизнесмен имел примерную семью.       Даже если только на фото. Даже если в стенах дома Микото подвергалась насилию со стороны мужа, даже если он имел не просто систему больниц, но и подпольный бизнес, в который планировал замешать и старшую дочь. Любых мешающих и неугодных Тсумуги был готов убрать с пути безжалостно и бесчестно.       Отец не смотрел на Кокичи, сколько бы он не прожигал его взглядом. Сложно было видеть человека, которого так яростно ненавидел всю свою сознательную жизнь, кто был источником всех его несчастий и несчастий его, Омы, близких. Сложно, потому что не знаешь, что должен ощущать. Эмоций было излишне много, настолько, что их не было вовсе и попросту непривычные столкновения вызывали ужасающий резонанс.       Думал же, будет еле себя сдерживать от физической расправы или злостных ругательств, но на данный момент была глушь. Смотря в чёрные глаза, Кокичи понял: сказать нечего. Слова казались излишними, лишь бессмысленным сотрясанием воздуха. Что он скажет? «Так нельзя, так неправильно»? «Ты не должен был пятнить свою честь и руки оными делами»? «Я тебя ненавижу»? Хато дураком не был и всё осознавал.       Кокичи хотелось расплакаться, как маленькому ребёнку, просто прижаться и с теплом поблизости выкинуть прочь дерущий горький ком в горле ведь ему обидно. Ему недавно стукнуло восемнадцать, а Ома сидит на суде по обвинению его отца и сестры в убийстве его матери и продаже органов?       Это обидно. Обидно не иметь детства только по причине неадекватности отца и ошибок матери; обидно смотреть на счастливые семьи, коей у Кокичи не будет никогда. И детская обида разрывает внутренности, убивает в нём человека, но руки его были опущены. Как можно бороться с тем, что по-настоящему заменить невозможно парой улыбающихся ему лиц?       И по какой-то причине, Ома воспользовался шансом и организовал встречу с чувством такой никчёмной важности, что хотелось выть отчаянной усталостью. Но Небо никогда не слышало его.       — Решил навестить своего любимого папу?       Всегда и всех Хато встречал самоуверенной, почти кричащей об обладаемом нарциссизме, улыбке, несмотря на своё плачевное состояние и положение. Пропитанное целиком и полностью самообманом, в котором для полного понимания нужно лишь захлебнуться.       — Считай, хочу отправить тебя в последний путь, — сдерживая тремор, Ома отодвинул стул и бесстрашно сел перед кошмаром всей своей жизни и от этого хотелось улыбнуться, отшутиться. И всё же он пытался оставить при себе каплю самообладания.       — И как же? Убьёшь меня?       — Слишком просто для такого, как ты.       — Презираешь? Ненавидишь меня всем сердцем?       — Да. Я никогда не смогу тебя простить.       Отец кивнул на очевидный ответ и отвернулся от пасынка боком, складывая ногу на ногу.       — Что ты хочешь от меня? — пренебрежительно, почти насмешливо.       — Почему? Я… я понимаю, ты монстр, но, — Ома отвернулся к отражающему стеклу и выдохнул, пытаясь не смотреть на убивающую веру улыбку в глазах. Чувство собственной глупости и даже инфантильности не давали ему сохранить спокойствие, из-за чего голос дрогнул. — Почему она? Почему ты убил её? Микото не была плохой.       — В этом-то вся загвоздка. Ты не понимаешь, мир не делится на чёрный и белый. Я вижу мир по-своему. И если мои действия мне абсолютно понятны, то ты, для своего ума и возраста, просто не в силах осознать мою правоту.       — И как ты его видишь? Хочешь, чтобы весь мир тебе поклонялся?       Не сдерживаясь, Кокичи рассмеялся и погладил ладонь подушечками пальцев, посматривая мимолётом на дверь.       — В моих руках сила и справедливость. Я вершу человеческие судьбы. Рано или поздно я выберусь. Возможно не физически, но я сделаю это.       — Ты слишком зазнался. Тебя убьют за это.       — Не убьют. Я им нужен, — Хато со всей силы ударил по столу, вскрикнув и тут же замолчал под тяжёлыми телами вбежавших полицейских, попросивших выйти Кокичи из комнаты и увёдших после этого Тсумуги в камеру.       Поэтому Ома позволяет себе немного ехидства и озорных глазок, громко говорящих о победе, когда после трёх законченных судов, Хато присуждают пожизненное заключение. Но на суде Тсумуги ему смеяться не хочется. Хочется уткнуться кому-то в плечо, скрывая свою скорбь и обиду за неё, но Кокичи, опять же, этого не делает: только смотрит в её бегающие в сомнениях глазах и желает сесть с ней молча, лишь бы рядом. Знает, что росток сомнений уже смог запустить корни в землю и вырвать его смелости у неё не хватит.       — Я признаюсь в своей виновности в убийстве Тсумуги Микото, а также в сотрудничестве с Тсумуги Хато, моим отцом. Я признаю, что… — она сокрушённо-пусто посмотрела на стол, избегая столкновения с Кокичи. — Я, Тсумуги Широганэ, убила свою мать и покушалась на убийство своего брата. Два раза.       В тот момент что-то в Оме окончательно разбилось, надломилась сама его суть и больше не мог он смотреть на эту девушку, как на незнакомку. Больше не мог не смотреть на трясущиеся пальцы, хватающиеся за край стола; на печальные васильковые глаза, что копались в глубинах собственного сознания и памяти. Не было ей прощенья, но унять трепещущее от боли сердце Ома попросту не мог.       После этого были ещё суды, долгие и кропотливые, но проводились они без Кокичи и Сайхары. Были обвинены хирурги и патологоанатомы, медсёстры и много кто ещё, но самые тяжкие понесли только несколько: Джунко Эношиме дано три пожизненных заключения, Микан Тсумики отделалась всего двадцатью годами, а ранее неизвестные Юно Гасай, Чопа Пипуск (значившийся украинцем) и Мирито Сайун оказались напрямую связаны с извлечением органов.

***

      — И где комната Шумая? — Кокичи захныкал, дёргая Сайхару за рукав купленной формы. В глазах блеснул хитрый огонёк. — Почему гостю приходится просить хозяина показать комнату? Мне что, придётся встать на колени, как ты когда-то, и так же умолять?       Щёки покрылись румянцем, а кашель продрал горло в попытке унять смущение. Харукава хмуро взглянула на них обоих и лишь отрезала в убегающую спину Сайхары, стремящегося уйти в свою комнату:       — Даже спрашивать не буду.       Они наконец приехали домой и Кокичи, не решившись поехать вместе с D.I.C.E., увязался за ними и даже Кайто с Маки только с сомнением посмотрели друг на друга. Выражение лица Харукавы говорило само за себя, но она так и осталась молчать, немного напряжённо поглядывая на Ому.       Ома, довольно рассмеявшись, смиренно следовал за ним, не думая отнимать ладонь из захвата холодной руки. Они быстро пробежались по ступенькам, и Шуичи едва ли не силой затащил его в комнату, отгородив их от всего мира одним хлопком двери.       Комната была олицетворением чистоты, неприкасаемой и неопороченной красоты. Она была будто нежилой, до блеска убранной, без единой пылинки. Сайхара застыл на пороге, в быстром темпе просматривая выцветшевшую плёнку воспоминаний, зацикливаясь лишь на проведённом времени в этом месте. Это была его комната. Это была его комната?       Кокичи отвлечённо крутился по комнате, рассматривая интерьер и оставляя свои восхищённые комментарии.       Но каждый сантиметр этой комнаты был чуждым, Сайхаре не принадлежащим, и он не мог избавиться от этой назойливой мысли до того момента, пока Ома не подлетел с наглой, широченной улыбкой, складывая руки за спину в замок и заставляя заторможенно поморгать.       — Можно я у тебя переночую?       — У тебя проблемы с жильём? — обеспокоено хмурясь, он не мог связать нити воедино и Шуичи только и приходилось, что смотреть на гостя сверху вниз, стуча пальцами по бедру.       — Анри меня выселил за насмешки над ним и теперь я бездомный. Гордость не позволит возвратиться к этому извергу. Поэтому мне придётся спать на одной кровати с тобой.       — Вы живёте в одном доме?       — Мы все несовершеннолетние, так что пока дом Шиноджи превратился в приют сироток.       Ома скучающе пожал плечами, но их взгляды вновь соприкоснулись в желании продолжить диалог.       — Я могу поспать на полу или на диване.       — Идиот, тебе всё нужно на пальцах объяснять, — он простонал и терпеливо вытянул руку, растопыривая пальцы и прикасаясь к ним поочерёдно с каждым сказанным словом. — Хочу. Спать. С тобой. В одной. Кровати.       Открыв и закрыв рот, Сайхара всё же не выдержал и посмотрел в окно, ведь его полыхающие мочки ушей выглядели наверняка нелепо.       — Но кровать недостаточно большая, чтобы уместить двух человек.       — Шумай назвал меня слишком большим и толстым для его королевского ложе? Удар в самое сердце.       — Я не это имел… — прервав самого себя, Шуичи тяжело выдохнул, недовольно поглаживая шею. — Я немного отвык от твоего юмора.       — И это идёт мне на пользу. Приятно видеть твои эмоции.       Удовлетворённо улыбнувшись и сощурив глаза, он повернулся вокруг своей оси, быстро проходясь взглядом по комнате и становясь перед койкой. Ома упёрся глазами в стену, собирая всю отвагу в кулак, и с весельем спросил:       — Так ты всё знаешь, да? Про меня.       Сайхара смущённо кивнул, пряча лицо за упавшими волосами, но пришлось согласиться вслух, одолевая неловкость. Права узнавать нечто столь важное от постороннего у него не имелось; не такие должны были быть обстоятельства, всё сложилось совершенно неправильно и от этого горько больше всего. Кокичи не нужны были его соболезнования, но они всё равно чуть не сорвались с языка, болезненно обжигая веки.       — Теперь я не так круто выгляжу в твоих глазах, блин, ни-ши-ши, — Ома упал на кровать, раскидывая руки по бокам и смотря в потолок.       Шуичи замялся, резко приняв горизонтальное положение и потупив взгляд. Ему было стыдно говорить нечто искреннее, а неожиданная, странная мысль, что Кокичи опять начнёт задевать незажившие раны, заставляло язык прилипнуть к нёбу и словам застрять в горле. Хватило всего пары секунд, чтобы расслабить плечи и серьёзно посмотреть на создававшего видимость безмятежности Кокичи:       — Нет, ты… Ты прекрасен. Даже больше, чем был до этого.       Тишина затронула лёгкие, и дыхание становилось более прерывистым, но впервые они прогоняли воздух вместе, в унисон, будто преднамеренно. Ома остервенело кусал губу, закрываясь изгибом локтя от осторожного янтаря, что не пытался ждать искренности, ведь она уже была перед ним: Кокичи был одним из самых честных существ, кого Сайхара встречал.       — Спасибо, — сказано с усилием, на выдохе.       Они молчали, молчали тягуче, но в оном не было неловкости. Приятная слуху, тишина вливала в уставшие тела долгожданное спокойствие и колыхавшееся море не билось с рёвом об скалы, ведь биться было больше не об что.       Но что-то изменилось: перед Шуичи всё задрожало, еле заметно, как на мелком весеннем ветру и избавилось от всяких красок, предаваясь излишней серости. Заплутавшее осознание вернулось к верному пути, доходя до обещанного финиша и прижалось к нему слишком близко, ласково шепча на ухо. Пусто, вовсе не своим голосом, проговорил:       — Это не моя комната, — Сайхара встал с кровати, хватаясь за сердце. Так сильно, будто это имело достаточную силу для остановки поедающего ощущения непонимания, чего-то запутанного и от того болезненного, на поверхности отдающей пустошью и ничем более, и неверяще попятился.       — Что ты имеешь ввиду? Ни-ши-ши, совсем память отшибло?       Он упёрся локтями в мягкий матрац и смех его стих, как только глазами наткнулся на расширенные и дрожащие янтарные зрачки. Сайхара, не зная, куда деть руки, начал чесать шею и ключицы, поворачиваясь то влево, то вправо.       Чужая. Чужая. Чужая.       Шуичи закрыл ледяными ладонями глаза и горящие щёки, поколе пальцы не перестали ощущаться на коже совсем, пока комната не накренилась, а в лёгких не осталось места лишь для сбитого, затхлого воздуха. Ему было дурно. Ни крови, ни мёртвых. Белёсая чистота.       Поддавшись порыву, Шуичи кинулся к рабочему столу, скидывая аккуратно сложенные канцелярские приборы: ручки, карандаши, линейки и другие вещи разлетелись по полу, не принося никакого успокоения и всё больше приоткрывая дверь странному бешенству, что не могло вылиться в слёзы. Наступив на точилку, парень не поморщился и не издал ни звука. Все ощущения притупились, и лишь мерзкая мысль ползала по коже, тянясь к шее.       Чужая.       Он хотел кричать, хотел сорвать голос, но вой остался внутри, бился зверем об прутья клетки, так и не находя своего спасения. Его бросало по комнате в нездоровом танце, заставляя сбрасывать и кидать всё больше вещей: книги падали на пол с глухими стуками, стул полетел в стену со звучным треском, но взявшись за стеклянный стакан, Сайхара почувствовал чужую руку на себе.       — Ты с ума сошел! Что произошло? — голос пытался докричаться, завести обратно зашедшего за невидимую, но ощутимую черту, сжимая запястье со всей силы.       Злость забралась под самые рёбра, дебоширила и кричала на забившейся в углу клубок паники, и Шуичи упустил из виду момент, когда она одержала победу. Он рьяно выдернул руку из хватки, роняя стакан, хватаясь за волосы и выискивая по углам ответы, но они лишь немо насмехались. Но Сайхара слышал всё отчетливо. Каждый смешок, каждый шорох, каждый звук. Углы никогда не хотели ему помогать.       — Почему? — отдышка одолела его и он упал на колени, сосредотачиваясь на сломанном в основании грифеля карандаше и разбросанных осколках, прислушиваясь к своему внутреннему голосу среди этой тишины.       — Конечно, она не твоя. Она принадлежит Шуичи Сайхаре.       — Но…       — Ты убил его.       — Нет, я… — от прикосновения к щекам горло от засухи засаднило, и любые слова проходили наждачной бумагой по языку, не находя выхода.       Наоки заботливо положила руки на щёки, пока её волосы медленно опадали на пол без остатка, а формы лица деформировались, и доверительно заглянула в глаза, утихомиривая всех шепчущих демонов:       — Твоего «я» больше не существует. Сайхары Шуичи больше не существует. Он мёртв.       Длинные, сухие волосы теперь едва доходили до ключиц, а чернеющая бездна глаз превратилась в ярко-золотистый окрас солнца. Кожа наконец приобрела здоровый оттенок, видящий солнечный цвет собственных очей и жизненной силы. Бережно обхватив руки Сайхары за запястья, Существо положило их на свою шею и сжало с нечеловеческой силой. Пальцы, подкреплённые завистью, давили на кожу, со всем упорством выжимали певчую энергию, что так и плескалась в крови бурным ручьём, порываясь вырваться наружу.       Его, Шуичи, развернули к себе за плечо, хватая за руки и оттаскивая от Существа, заставляя бледные ладони того разочарованно упасть на острые колени.       — Шуичи! Шуичи, прекрати или ты себя убьешь! — Маки с тревожной потерянностью блуждала по совсем уж белому лицу и покрасневшим глазам, но поглубже вдохнув и проморгавшись, она крепче схватила его руки и легко потянула вверх. — Давай, вставай. Тебе нужно отвлечься.       Цикличность. Всё повторяется.       А есть чему повторяться?       Поднимаясь, он едва не упал и лишь удерживающие мужские ладони на боку и плече не дали состояться ещё одной встречи с полом, а попытка оглядеть сделанное не увенчалась успехом, а лишь усилила хватку.       — Не смотри, — Кайто встал перед ним и положил вторую руку на плечо, пока Маки отвлеклась на застывшего Кокичи и активно кивал, судорожно кусая губы. — Ты в порядке, в порядке.       — Что… с Шумаем? — голос звучал разбито и непривычно слабо, безжизненно. В Оме зарождалось понимание, принятие избегаемого и забытого в ворохе событий и он не мог отвести взгляд от трясущегося и еле держащегося на ногах человека.       За спиной Сайхары послышался хлопок и злостные шептания Маки:       — Если ты с ним опять что-то сделал… — она предостерегающе замолкла, но выдохнула через зубы, призывая себя к спокойствию под нервное «Не сейчас, Маки» от Кайто. — Иди за нами и создавай шум так, как умеешь, понял?       Сайхара было дёрнулся к Оме, но Момота подтолкнул его к двери, проходя мимо стоящего с зажатым кулаком у рта Такаямы, что продолжал воззирать пустыми глазами на разгром, даже не удостоив их спины взглядом. Кайто всё толкал и толкал дальше по коридору в спину и тут Шуичи осознал: желание защитить было не больше, чем рефлексом, ибо в нём ничего не было. Открытая до этого форточка, выпустившая всех обитателей, с щелчком закрылась и более не пускала стучащих.       Они бесшумно спустились по ступеням лестницы под тихий шелест оторванного клочка, что свисал с белоснежной ночнушки Наоки и следовал за её изящными ногами. Однако любые попытки разбавить обстановку увенчивались лишь провалом: каждое слово, адресованное Сайхаре, проходило сквозь него призраком и не касалось одновременно, и он смотрел лишь вперёд с ощущением, что смотрит назад, не замечая пролетающих мимо зданий, машин и прохожих. И ведь они и вправду летели, летели с необычайной скоростью, их гнали высшие силы устрашающим оружием: они шли странным, неструктурированным, но кажущимся доволи логичным строем, и желание присоединиться билось об барьер глухоты, взрываясь от излишка и возрождаясь на глазах, но ноги шли по следам улыбающейся лишь ему девушке.       Его пронзило такое острое безразличие, что все силы уходили лишь на распознавание такого необычного и непривычного на вкус. Доселе это было лишь игрушкой, недостаточно точной и серьёзной, чтобы понять истинную суть, сотканную из ничего, словно по щелчку пальца построили не то стену, не то вовсе другой мир. Что с ним происходило когда-то и что ждёт его в дальнейшем? Всё казалось таким далёким, таким ненужным и бренным, и Шуичи было рассмеялся, но не мог. В этом и была суть: силы на это были, юноша готов использовать их, но не хотел. Не видел смысла.       Из под полу-прикрытых век виднелся лишь пустой, глухой город. Сайхара чувствовал слабость в ногах и тратил все силы, упорно оставаясь в вертикальном положении и слепо следуя положенному маршруту. Проморгавшись, Шуичи лишь стоя на мосту осознал, что если приложит все усилия, то никогда бы не вспомнил, как попал сюда. Он огляделся и окутанный дымкой дурмана Шуичи подошёл ближе, пытаясь вспомнить это место.       — Ты очень любил кормить тут карпов, помнишь? — послышалось рядом, но силуэт не оборачивался, медленно подходя к ограждению. — Говорил, что они олицетворяют покой.       Кто это говорил? Лицо было не чётким настолько, отчего признать в этом человека трудно. Силуэт дышал, говорил, а, значит, оно было человеком, не так ли?       — Если тебя не было дома, то я всегда знал, что ты здесь.       Никакой ответ не лез в голову, посему Сайхара вдумчиво кивнул и наконец вдохнул: в воздухе витала сырость. Сзади зашуршал целлофан и, встав слева от него, второй силуэт задумчиво разломал хлеб пополам.       — Ты экономил на себе, покупая хлеб иногда на последние сбережения, но когда Кайто предлагал тебе дать денег, ты всегда отказывался.       Кайто. Знакомое имя заставило обернуться на его обладателя, вглядеться в уставшее, небритое лицо, в поджатые губы, в покрытые плёнкой печали глаза, смотревшие на проплывающих рыб в надежде на поживу. Момота сейчас напоминал молодую копию Томайо, и от этого мурашки пробежались холодом по коже. Повернувшись обратно, Шуичи увидел протянутый ему кусок хлеба в маленьких руках и вспомнил, сколько же силы хранится в нечто хрупком, даже если незнакомом.       Глаза болели под мелькающими зрителями, потому Сайхаре пришлось двигаться, пришлось слышать и слушать, пришлось моргать и смотреть. Пришлось притворяться, будто он ещё жив.       Чувствуя себя обязанным, он взял протянутый кусок хлеба и вперился в него взглядом в раздумьях о дальнейших действиях.       Почему Сайхара тут стоит? Почему он всё ещё стоит?       Отломав маленький кусочек мякиша, Шуичи бросил его в воду и тут же пару карпов собрались в кучку, ожидая последующего угощения.       Какая ложь.       Тело ломило и изнывало, умоляя о какой-нибудь опоре, и Сайхара задумчиво облокотился на перила, смотря вниз. Движение было не резким, но казалось: ещё секунда и тело потянется вниз, полетит безвольным камнем, рассекая воздух и вдыхая воду, и прогоняя по лёгким, наполняя чем-то относящимся к жизни. Произносить что-либо не хотелось, но чувство некой обязанности корёжило, сгибало пополам, и Шуичи был никем, чтобы противиться этому.       — Такие живые, — сказал почти в пустоту, с усмешкой над самим собой.       Стыд. Ему нечего было сказать и звуки изо рта вызывали лишь жалость к себе. Говорить было ошибкой, неправильно и от своего выбора стало гадко. Живые. Они живые. И будут жить. Теперь это не вызывало ничего, вопреки продолжающим протекать мыслям и от этого становилось смешнее. Лёгкий смешок под косые непонимающие взгляды теперь перетёк в тихий смех, горбящий спину и само его сердце. Рука пыталась со всей силы закрыть рот, пыталась впиться ногтями в кожу щёк и вокруг губ. Они смеются над ним и унизительно тыкают пальцем. Сколько грязи.       — Все хорошо? — голос Кайто дрогнул, а рука остановилась на полпути к спине резко успокоившегося Сайхары. В ответ тот закрыл лицо руками и прикрыл глаза, пытаясь вернуться в нестабильную тишину. Не место тут таким.       Трель телефона остановила все мысли, но Шуичи даже не шелохнулся, без толку прислушиваясь к тихому голосу на том конце провода. Момота удивлённо, почти неверяще воззирал на дисплей телефона, пытаясь собрать мысли воедино и проронил подрагивающим голосом:       — Дедушке стало лучше...       Тут же оживившись, Харукава заглянула в залившееся здоровой краской лицо и начала перебирать один из своих длинных хвостов пальцами, как всегда, когда чувствовала слишком много эмоций.       — Идите проведайте его, — Сайхара в завершении постучал пальцами по перилам, будто прощаясь, и повернулся к друзьям лицом.       — Нет, мы тебя не оставим. Пошли вместе.       — Нет, идите. Я успею повидаться с ним, а тебе нужно провести с дедушкой время. Маки, ты же проведёшь его?       Она недоверчиво на него покосилась в попытке понять его мотивы и удручённо поджала губы под напором обезоруживающей улыбки, метаясь со стороны в сторону от сложности выбора.       — Уверен?       — Конечно.       — Нет, я не оставлю Шуичи одного, — в очередной раз решив проявить своё упрямство, Момота было двинулся к другу, но его оттолкнули очередной мягкой улыбкой.       — Я не один. Со мной будет Ома.       Харукава стрельнула в того глазами и, поскрипев зубами, сдержанно кивнула, беря под руку Кайто и неуверенно прощаясь.       — Если хотел остаться со мной наедине, то не нужно было прогонять их так грубо. Или мог бы попросить меня подыграть.       Сайхара мягко улыбался, глядя в отдаляющиеся спины, одна из которых постоянно намеривалась развернуться. Хоть что-то он сделал правильно.       — Сейчас они должны проводить время вместе.       Кокичи вздрогнул и резко взглянул уже более осознанно в даль, где виднелись лишь силуэты и промолчал, скребя пальцем по щеке. Значит, он тут просто в роли инструмента и не более?       Тревога ненормально в припадке заскреблась внутри и устоять на одном месте Ома уже не мог, не мог стоять без дела. Не мог быть никем. Если до этого нервозность была непозволительна и игнорировалась, сейчас это казалось чужеродным, словно измене настолько далёком для понимания, что злость пробуждалась вместе с отголосками панического желания проявлять активность и вытаскивать всевозможные эмоции. От переизбытка, рука отдалась фантомной болью, и Кокичи неосознанно принялся её поглаживать, иногда касаясь немного отросшими ногтями.       — Как твоя рука? — голос слабый, но ощущающийся значимой тихостью и дающей дополнительный толчок.       Что же ещё ожидалось от детектива, если не внимательность? Ома заулыбался от разливающегося тепла в груди, поползшего по всему телу от сердца, подогревающего кровь и пьянящего до дрожи под кожей.       — Так-с, Сайхара-чан, сейчас мы пойдем гулять. Я знаю этот город лучше своих пяти пальцев, так что, так уж и быть, побуду гидом!       Всё, что хоть как-то связано с Шуичи Сайхарой, вселяло в Ому страх. Он не был похожим на страх перед приходом отца или прикосновениями, приносящими исключительно боль, ведь Кокичи не боится Шуичи Сайхару. И само это понятие убирало почву из под ног, выбивало из колеи поезд стабильности. Кокичи боится собственных страхов.       Но Ома хочет попробовать, хочет узнать какого это. И Шуичи — единственный, кто сможет ему дать это, даже если недолговечно.       — И как тебе D.I.C.E.?       Они шли по широкой улице, скрытой нагими деревьями от посторонних глаз и лишнего шума. Пения птиц слышно не было: зима медленно приходила и овладевала медленными правами на сожительство с людьми, ругающихся от одного вида подходящего холода и снега.       — Занятные ребята. Хотелось бы узнать их получше.       — Да ну, серьёзно? А где гнусные сплетни? Хоть чуть-чуть? — сощурив глаза, Кокичи в привычной манере заложил руки за спину и с интересом наблюдал за задумчивостью на родном лице.       — Прости, но они и вправду мне по душе. Они заботятся и переживают о тебе, как никто другой.       — Да. — Ома растерялся и невольно замедлил шаг. — Да, ты прав. Знаешь…       Парень остановился боком к собеседнику, переводя дух и собирая разбегающиеся слова в разумные мысли, откидывая прочь предсмертные крики сомнений, так и просящих уйти и никогда не оборачиваться. В волнении намотав волосы на палец, Кокичи поглядывал то на ровный асфальт, то на лицо Шуичи, будучи уставшим, всё равно оставался стойко стоять на ногах.       Хватит. Устал убегать.       — «Шумай, ты что, никогда не чувствовал себя свободным?». Я сказал это перед нашим побегом, будто и сам понимал, что это значит, будто сам был свободен до сего момента. Ты помог мне увидеть, дышать полной грудью, — Кокичи повернулся лицом полностью, не скрывая широкой улыбки. — Спасибо.       Ома впервые в жизни почувствовал себя так легко: силуэт матери не маячил перед закрытыми веками, хмурый голос отца не дробил истоптанный разум, а плечи больше не были опорочены жестоким грузом. Сейчас хотелось лишь сказать нечто стоящее, нечто, что станет спусковым крючком для его пути к истинному.       Шуичи удивлённо похлопал ресницами и приоткрыл рот, пока не почувствовал, как влага коснулась его щеки, медленно стекая по подбородку вниз. От собственного прикосновения эмоции ударили его под дых, нахлынули слишком быстро, опадая лепестками сакуры, и слёзы безостановочно полились водопадом. Кокичи колебался, улыбка было хотела проскользнуть, но тень не успела лечь на лицо. Ома пересилил себя, взяв руки Сайхары в свои тёплые ладони и преподнеся их ко лбу, пока первая снежинка падала на их руки, пока он наклонил голову, давая собственным слезам тихо скользить по лицу, искажая долгожданной, но всё ещё пытающейся скрыться, искренностью.       Им больше не от чего было бежать.       Но беспрерывный снег сбил Сайхару с ног.       Маки, как всегда, неприметно сидела за своей партой и скользила глазами по тексту в учебнике, повторяя выученный материал. Как бы Шуичи не старался, Харукава приходила ранней пташкой задолго до уроков и встречала своим присутствием каждого пришедшего одноклассника. Момота же над этим не старался, не стыдясь прийти за пару минут до начала первого урока и вопреки этому умудрился за столь долгое время не иметь ни одного опоздания на своём счету. Не упуская возможности, они вновь подолгу болтали при любой сложившейся возможности, будь-то объяснение материала или будничная тема, а после школы Сайхару ждал дядя, засыпающий на диване под включённые телепередачи. По выходным к ним приходил Кокичи, а вместе с ним — D.I.C.E.       Юрико радовалась бесплатной еде и хвалила ту за чудесный вкус, даже если она была пересолена неумелыми и неопытными руками Томайо, когда он пытался приготовить что-то самостоятельно. Анри с молчаливой благодарностью жевал еду и каждый раз отсыпал один скромный комплимент, почему-то вызывающий улыбку у каждого присутствующего. Их дом, наконец, наполнился жизнью.              А Наоки всё сидела за столом молча, не прикасаясь к еде и потирая обвивший шею синий отпечаток.       — Шумай, а ты любил бы меня, если бы я был черепахой?       — А какой черепахой?       — Хм… думаю, я бы катал людей на спине под песню «Coco Jamboo».       — Надо учесть обстоятельства. Если бы надевал костюм черепахи или вёл «черепашью» жизнь, то да. Каждый человек вправе распоряжаться своей жизнью. Но если ты просто черепаха, живущая на острове, то я не смог бы поддерживать свои чувства, ведь ты всё время был бы в воде и никакого контакта мы бы поддерживать не смогли да и тебе нужно заводить потомство. Но если ты говоришь про домашнюю черепаху…       — Шумай, я тебя понял, не продолжай. Ты зашёл слишком далеко.       И под такие глупые разговоры, под смешки и атмосферу огромной семьи, утро сменялось ночью, как и боль сменилась видом удовлетворённой Наоки. Она не покидала его, не знала ни сна, ни покоя, тихо сидя и гладя его по волосам и её сальные волосы — последнее, что помнил Сайхара.       «Я жил в постоянном страхе что-то делать, боясь совершить ошибку и показаться слабаком, но сейчас я лишь боюсь чего-то не успеть. Постоянно жалуясь, смеясь с собственных ошибок и бросая в панике всё на самом начале, в моей голове не возникало мысли, что когда-то сбежать у меня не будет шанса. В коробке два на два не сдвинуться. Если и появлялась, то всякие раздумья я сразу отметал. Это в последний раз. Я же не умру завтра. Не умру же? Но сейчас я боюсь лишь времени: я чувствую, как оно медленно ускользает от меня и мне кажется, я могу не успеть. Не смогу услышать смех Кайто и Маки, не смогу обнять их. Буду неспособным снова сидеть рядом с дядей и пить чай, слушая истории с работы или подробности о новом деле, быть отчитанным дядей или видеть гордость в его глазах. Не увидеть одноклассников и учителей, не побыв на выпускном, не поработав и не став тем, кем, наверное, всегда хотел. Не смогу доказать, что я чего-то стою. Прошу, я больше не буду убегать от трудностей и ответственности. Лишь дай мне шанс для последнего рывка, ещё немного времени. Я не хочу уйти, не попытавшись.» — всё это я писал, сидя в больнице.       И мне предоставили этот шанс. Бог, Вселенная, нечто другое? Не знаю. Но важна ли суть этого незримого существа, если от его облика не зависит уровень моей благодарности? Спасибо. Я надеюсь, что воспользовался этим шансом подобающе. Если в страхе есть красота, то смерть и в самом деле прекрасна. Но для меня в смерти нет ничего красивого. Это страшно. Мне страшно. Но я слишком многое попросил и больше наглости во мне нет. Нужна ли она теперь? Я хочу жить. Я не хочу умирать. Всё ведь просто. Но неизбежное на то и неизбежно… Знаю, мой страх очень глупый и необоснованный. За этот год должен был свыкнуться со смертью и думал, что смог, но, видимо, я остался таким же слабым. Однако у меня нет желания думать об этом, ведь думать о себе — дурной тон, даже если это предсмертное письмо. Моего «спасибо» не хватает, никогда не хватало. Одного слова не может быть достаточно для выражения настоящий благодарности, любви и искренности, но это единственное, что у меня есть в моих пустых, бездонных карманах. Спасибо, Кайто. Ты был для меня опорой, показывая свет с первого дня знакомства. Упорно беря меня за руку и ведя меня, жалкое ничтожество, неспособное самостоятельно дышать, ты давал мне сил идти дальше. Несмотря на то, что я постоянно подводил тебя и был обузой — ты всегда шёл рядом со мной с огромным доверием. Но теперь моя очередь и я с уверенностью говорю: я буду рядом, буду смотреть, как ты идёшь дальше рядом с Маки, не глядя на трудности и препятствия. Ты со всем справишься, ведь ты сильный человек, который стал для меня примером. Спасибо, Маки. Пытаясь быть на моей стороне, ты заключала жестокие сделки с совестью, даже если они давались слишком большим трудом. Прости меня за это. Когда мы были идиотами, ты всегда вправляла нам мозг, словно недалёким детям. Ты была рядом, протягивала мне руку и хлопала по спине и большего мне было не нужно. Никакие сплетни за твоей спиной, никакая твоя грубость не дала мне стать слепым, ведь чувств в тебе больше, чем в ком-либо другом. Мои первые настоящие друзья, хочу верить, что у вас двоих всё будет хорошо. Спасибо, Кокичи. Ты дал вдохнуть мне недостающую каплю свободы, в которой я так сильно нуждался. Как-то Кайто сказал: «Ты сам вкладываешь человеку в руки нож». Если бы меня отправили в прошлое, то я давал бы его тебе снова и снова без всяких раздумий. Я верю тебе, верю в твою ложь, ведь знаю: это и есть правда. И если существует перерождение, почему-то я уверен, мы встретимся и я буду верить тебе до самого последнего вдоха. Странно говорить это, когда мы знакомы так мало времени? Возможно. Я довольно глуп в таких вещах. Тем не менее, я верю в то, что иногда дружба не измеряется временем. Спасибо, дядя. Представить не могу, как тебе было сложно: на твою голову упал несмышлёный ребёнок, боящийся собственной тени. Но ты справился и справился отлично. Терпя сделанные мной глупости, продвигая меня в мир, ты был человеком, на которого мне хотелось смотреть постоянно: ты не был похож на человека. Стойкий и справедливый, трудолюбивый и строгий, ты казался мне недостижимым идеалом. Пока другие восхищались супергероями из фильмов, я лишь недоумевал, как все мимо глаз пропускали тебя. Ты лучший детектив, который только мог существовать. Ты лучший отец, о котором я не смел мечтать. Не знаю, есть ли я на самом деле, но вы — самое настоящее, что у меня было. Моё лицо красное от смущения, но разве это так ужасно? Так ужасно говорить с людьми искреннее, не скрываясь под масками и перебарывая себя ради родных, даже, если это звучит не так красиво, как в романах? Если бы у всех был шанс попрощаться — люди были бы намного счастливее и я рад, что он у меня есть. Возможно, тогда бы Наоки не страдала так сильно.

Ваш Шуичи Сайхара»       Сайхара унесёт с собой желание, загаданное бумажным журавликам, пока они будут медленно покачиваться на зимнем ветру, повиснув с потолка его ныне больше никогда не пустующей комнаты.