Glück

      Кокичи медленно приоткрыл глаза под мелодию раскола своей головы на части, ударившей слишком быстро для осознания ситуации. Мир вертелся с невероятной скоростью вместе с собственным организмом, не выдерживающим затхлый воздух, будто он дышал через кевларовую ткань, сложенную в множество слоёв, или дымом на протяжении десятка минут.       Дёрнув руками, Ома призвал боли и в ноющих запястьях, удерживающихся неприятной пластиковой верёвкой. Чем больше юноша двигал запястьями, тем сильнее пластик обвивался вокруг мягкой кожи и лишь прозвучавший голос сзади, больше напоминающий скребущую по тарелке вилку, привёл его в чувства:       — С добрым утром. Долго же ты спал, — голос смеялся, обходя его полукругом.— Думала, умер уже.       Ома рванул на голос, но, не сдержав тихого болезненного писка, откинулся назад. Пришлось глубоко вздохнуть, но тошнота отпустила его на пару жалких секунд, после чего накатила новым порывом, сносящим держащиеся на тонких нитках крышу. Паника затанцевала на нервах смычком, слабое освещение только добавляло силы и упора на расшатывающиеся струны.       — Где я? — Кокичи отчаянно пытался вспомнить хоть что-то, но, вопреки стараниям, любая попытка лишь нежеланно давила на мозг, принуждая кровь стучать по стенкам артерий.       — Где надо.       Кокичи терялся, удушливая муть истребляла в нём всё терпение и выдержку и он, одолённый гиперпноэ, быстро и глубоко прогонял сырой воздух по лёгким. Он был столь сбитым, словно помещение не проветривали многие годы, заставляя стоять в одиночестве и пылиться, разрастаясь плесенью до того, что места для проживания мелких насекомых не оставалось и те убегали в страхе приближающейся смерти.       Травмированный мозг концентрировался на невыносимой головной боли, но она спасала от желания закрыть щипающие веки, утонуть в бесконечных грёзах и подталкивала голос к безмятежности и усмешке.       — Мне надо сидеть в палате, а не в подвале.       — Тебе надо было быть далеко от этой больницы и не пытаться лезть не в своё дело.       В голове щёлкнуло, а тело заметно вздрогнуло от знакомого голоса. Он повзрослел, избавился от детской писклявости и всё равно остался таким же, каким его запомнил Ома: без намёка на хрипотцу, тихий и спокойный. Во время пребывания в больнице, юноша избегал медсестру и их мимолётные встречи можно пересчитать на пальцах одной руки, но теперь удача уныло повернулась к нему спиной.       — Что ты тут разнюхиваешь? — она сощурилась, продолжая внимательно наблюдать за жертвой и у Омы появилась глупая, ирреальная мысль, что он сболтнул чего-то лишнего в момент размышлений вслух и если бы не связанные руки и посторонний взгляд — с радостью ударил бы себя самостоятельно.       — Тсумуги-чан, очень неуважительно считать своего бывшего коллегу собакой, — Кокичи обиженно надул губы, а потом и вовсе захныкал, ёрзая на стуле. — Связывание в неуважение тоже входит. Эти хомуты ужасно жмут. Ты хотя бы позаботилась о их цвете? Он должен подходить под мой цвет волос.       Неожиданный женский смех застал врасплох, показываясь желтоватому свету, и задорно стреляющие голубые глаза из тёмного угла проталкивали ком по горлу всем весом.       — Он прав! Тсумуги-чан, тебе нужно было позаботиться об удобстве гостя, ну сколько же тебя учить! — она обняла его со спины, беря пальцами за мягкие щеки и поворачивая в сторону коллеги, не обращая внимания на впивающийся в грудь деревянный стул. — Ты только посмотри, насколько Ома-кун очарователен.       Кадык предательски дрогнул, а беспомощное тело сморщилось под залезающим под кожу взглядом, пытающимся отыскать в отголосках памяти хоть одну зацепку, связанную с фиолетовым пятном среди блеклых, не имеющих никаких отличий во внешности, лиц и игнорируя бесполезный трёп и лишние жалобы, похожие больше на белый шум. Лицо парня, безусловно, было знакомо, воспоминание крутилось в голове, но отторгалось каким-то невидимым барьером, не давая ухватиться в самый последний момент за столь важное и нужное.       — Коллегу, говоришь… Что-то я его не припоминаю, — задумчиво усмехнувшись, Широганэ яро постучала по тонким губам и растягивала слова, оттягивая тем самым время для размаха размышлений и злясь на собственные провалы в памяти.       Губы исказила злорадная улыбка, лишь ею передавая всё имеющиеся превосходство Омы, но тот решил прокрутить нож, всаженный под рёбра, разрезая человеческую плоть:       — Не мои проблемы, что твой папаша и Джунко не считают должным держать тебя в курсе дел.       Эношима восторженно охнула и, переступив с ноги на ногу, встала напротив, облокачиваясь на свои колени и нагоняя опасность своей беспечностью больше, чем сам сюрреализм ситуации. Не зря люди тесно сплетали уважение со страхом, показывая неотъемлемость этих двух факторов по отношению к любой человеческой особи.       — И что же ты ещё знаешь, малыш?       — Как будто тяжело догадаться, что она последний человек в этой больнице.       Тут он немного лукавил — всё-таки ниже по иерархии была Микан и другие медсестры, но опускать возможность ткнуть Широганэ в её неоправданно раздутое эго, теша собственное, Кокичи не мог.       Но лицо Тсумуги исказила невероятная злость, а от прежней смиренной наблюдательности не осталось и следа: Ома собственноручно закопал её терпение глубоко под землю, придавив хриплым хохотом, забываясь в глупом разговоре от тугой, клокочущей головной боли и непрекращающейся тошноты, а Джунко, не отрицая ничего из сказанного им, лишь забила в гроб последний ржавый гвоздь, улыбчиво отойдя от разрастающейся драмы.       — Какие же мы всезнающие. Кто ты такой?       — Ни-ши-ши, почему же ты такая тупая? — Ома, не скрывая выжидательного ехидства, засмеялся и горло задёрло когтями от сухости, грезя о капли воды.       Но всё это казалось таким мелочным по сравнению с неверящим выражением лица, вытягивающимся по мере прозвучавшего смеха и течения догадок. Широганэ несдержанно отошла на пару шагов, после чего стремительно приблизилась, вглядываясь в его лицо.       — Да ты надо мной издеваешься…       — Что произошло, Тсумуги-чан? Что такое? Что такое? Что произошло? — он заинтересованно замычал, чувствуя разливающийся жар по телу от агрессивно настроенной продолжать играть скрипки перед моментом истины.       — Твои останки же нашли в машине, ты же умер четыре года назад!       Склонив неудомённо голову к плечу, Ома похлопал глазами, но, не видя никакой веры в измыслы, усмехнулся и похлопал в ладоши за спиной, отдалённо размышляя о появлении синяков на запястьях и о их переходном переливе из фиолетового в тёмно-жёлтый.       — Не настолько тупая. Видимо, я умер не полностью. Тебе солгали, ибо твой младший братик побоялся в тот момент отрезать себе конечности. Папаша и вправду тебя за нос водил всё это время.       — Линзы надел и волосы покрасил, тварь такая. Документы крадёшь, личные ящики взламываешь и всё для благого дела. В герои решил записаться? — она остервенело ударила по подлокотникам, закусывая губу и сжимая в пальцах дерево, сдерживая не то злость, не то испуг и Ома скривился, словно ему приходиться слышать это не в первый раз, пропуская мимо ушей про взлом и кражу. Всё же знать ей о его непричастности необязательно.       — Я, по-вашему, серьёзно похож на героя? Не хочу огорчать любителей самоотверженных главных героев-альтруистов, но на такое я не подписывался.       «Как Шумай» — задержалось у него на губах горечью, но губы Кокичи растянулись лишь шире.       — Пришёл мстить за мамашу, да? Так обидно, что она сдохла настолько жалкой смертью? — ядовито улыбаясь, Тсумуги приблизилась вплотную к лицу нездорового оттенка и тот, не упустив возможности, ударил её лбом по лицу. Атака вышла не сильной из-за невозможности хорошо размахнуться, но несдержанный стон боли всё равно прозвучал от обоих. Мозг содрогнулся, ударился об стенки черепной коробки и заколотился в припадке, ругаясь на непутёвого хозяина.       — Могла бы и очки снять, — Кокичи раздражённо цыкнул, пренебрегая помутневшим зрением и резанувшей болью по затылку, сотрясая каждый позвонок и возвращаясь по человеческой лестнице обратно.       — А ты стал смелее, — она рассмеялась, проверяя свои очки на приметы поломки и потирая покрасневший лоб с переносицей. — Куда же потерялся наш маленький ***, который трусился от одного взгляда Широганэ-сана?       — Ты даже по фамилии его называешь, — он прыснул в ответ, чувствуя незримое удовольствие и превосходство даже находясь связанным. — Вот только моё имя — Кокичи Ома. Или папаша не приказал тебе научиться читать медицинские карточки пациентов? Хотя... если ты даже не можешь увидеть линзы и покрашенные волосы, то что можно говорить про имя. — выдохнув, в попытке успокоить смех, Кокичи взглянул заинтересовано в перекосившуюся от неукротимой злобы и несобранности физиономию Тсумуги.       Кружась по тонкой грани дозволенного, Ома грозился с треском проломить оную, свалиться в бездну, куда не дотянется ни одна человеческая рука, ни один план не станет лестницей на пути к светлому спасению. Лишь неограниченное временными рамками падение в темноту с собственными увядающими на руках мыслями. Он не чувствовал к ней жалости, не ощущал угрызений совести, но знание её несчастья разрывало Кокичи похуже сотрясения мозга.       — Тебе никогда не было суждено понять отца, как и твоей матери. У него есть свои цели и свои стремления, но он выбирает другие методы, отличимые от поставленных норм и рамок.       — В мои планы никогда не входило понимание монстра.       — Так вот, кто он для тебя? Чудовище? — застыв восковой скульптурой, она взирала на потерянное и уничтоженное ей же лицо и тело. Будучи родными друг-другу врагами с чужой подачи, сейчас они были незнакомцами, вставшими по разные стороны баррикад по собственному хотению, но и на эти желания успели повлиять. И всё же, Тсумуги оставалась верна своему месту в этом круговороте взаимосвязей с твёрдой уверенностью, с которой не разлучалась со смерти матери.       — А в обществе уже перестало считаться нормой называть вещи своими именами? Прости, в отличии от тебя, не стремлюсь соответствовать мнению и ожиданиям других.       Стена стала её собеседником, а она — Кокичи. Они оба говорили со слепцами, оба цеплялись за мёртвые лепестки надежды, распуститься которым было не суждено. Упавшее никогда не станет прежним.       — Говорю же: тебе не понять.       — Сама-то понимаешь? Или просто пытаешься его оправдать?       — Ты пришёл мстить? Решил убить его и меня? — Широганэ смеялась, смеялась с его наивности, смеялась с глупого решения вернуться, когда мог начать новую жизнь, но Кокичи предпочёл гоняться за упокоением призрака прошлого, оставаясь ни с чем.       — Развяжи меня и проверим.       — Такой уверенный… Ты угроза, понимаешь, Кокичи?       Их глаза встретились и в этом было больше печали, чем Ома был готов, но не мог он поддаться порыву, сожалению и уйти ни с чем, забывая об прошлом и будущем.       — Ты — вошь, которая не знает своих возможностей. Лезешь на крутой склон, зная, что скатишься вниз. А падение всегда болезненнее начала пути.       — Попытка — не пытка, — Кокичи безразлично пожал плечами, скучающе дуя губы. — Буду падать со знанием, что попытался, а потом встану на ноги и полезу ещё раз.       Она медленно, разочарованно закивала и опустила глаза на его скрытые штанами острые колени, кажись надеясь на совершенно иной ответ.       — Знаешь, самоубийство людей больных раком очень частое явление.       В комнату тихо зашла Микан, ненароком показывая более осветлённую стену коридора, но Широганэ никак на это не отреагировала, продолжая с каким-то мазохистским, маниакальным наслаждением:       — Но это и вправду печально. Отчаянные люди, не видящие света в жизни, прибегают к такому радикальному способу. Отчаяние — прекрасное чувство, не находишь? Оно толкает людей к тому, что они бы не сделали в обычном состоянии.       — Удивительно. Ты думаешь, что в морге работают идиоты?       — Удивительно. Ты думаешь, что в морге работают не наши идиоты? — Тсумуги преподнесла руку к груди в наигранном удивлении.       Игра криком оседала на корке крови на голове, раздирая еле зажившую рану. Слишком ожидаемо, но бьющее в солнечное сплетение с не меньшей безысходностью, как бы тяжело не было признавать оный факт.       — Что, так просто? Я думал, ты придумаешь что-нибудь более интересное, чем убийство, — Кокичи улыбается, вглядываясь в безумные глаза девушки, раздражаясь от того, как тело потряхивает, а вспотевшие руки леденеют.       Ему забавно. В Кокичи нет места для страха, нет волнений и переживаний, ведь в окаменевшем сердце имеется лишь веселье и безудержный смех. Он должен улыбаться, смеяться, язвить, кривляться. Давай же, Смейся, Кокичи.       — Ну же, смейся, ***. Чего затих? — гудело возвышающееся мужское тело. — Смейся.       Мужчина схватил тёмные волосы сына, вглядываясь расширенными зрачками в застеленные слезливой пеленой детские глаза.       — Смейся, ***.       Уязвимое тело тряслось от боли и испуга, но собственные блеклые смешки перерастают в сломанный регот под отцовской улыбкой и под испуганными синими очами, прячущихся за углом. Он не растворяется в ударе головой об паркет, в холодном чужом взгляде и топоте уходящих лакированных ботинок. Оглушающий смех, дерущий горло, не переставая лился с его губ и мальчик, хватаясь ногтями за губы, лишь хотел, чтобы он прекратился.       Но смех не должен прекращаться. Ему же весело.       Небо над головой сломалось, покрылось трещинами да превратилось в абсолютно противоположное тому, что слышали стены его клетки, отзываясь забавой на сердце.       Микан подошла к небольшому столу и, скинув скатерть на грязный пол, выверенным движением взяла остроконечный скальпель из многочисленных хирургических инструментов.       — Что такое? Думала серьёзно напугаешь меня этим? — он откинул голову, не останавливая ядовитую ухмылку плясать на лице. — Тсумуги-чан, меня-то не обманешь. Сколько не хмурься, сколько не обзывайся, сколько не ненавидь, но твои глаза остались такими же напуганными. Ты не веришь в то, что делаешь. Ты никогда не станешь, как отец, сколько не пытайся.       — Ты меня не знаешь, — она сложила руки на груди, заставляя себя смотреть на преподнесённый к коже скальпель, едва соприкасающегося с плечом.       — Невозможно убежать от правды, называя её лишь моей матерью. Я тебя не знаю, но уверен, что когда ты перерезала тормоза — на твоих глазах стояли слёзы, — впервые за весь разговор Кокичи показал серьёзность, наполнился взрослым осознанием.       Звук пощёчины разнёсся по помещению с глухой слепой яростью, заслоняя все возможные грани, а огонь по щеке передавал чувства лучше всех слов. Громкий хлопок заставил Микан дёрнуться от неожиданности и порезать тонкую кожу. Колющее остриё зашло не глубоко, но пару одиноких капель покатились по руке, и Ома, будто бы до этого держа в лёгких лишь воду, вдохнул полной грудью и задохнулся, широко раскрывая глаза.       В ненавистном воздухе можно было потонуть, плескаясь в агонии, если бы Кокичи не видел его с детства, если бы он не возвращал в тот самый разрыв их хороших взаимоотношений. Они сломались легче тонкой палки об колено, превратились в прах, развеянный одним дыханием отца.       — Ты знаешь, что ты могла оказаться на моём месте или на месте мамы. Тебе просто повезло.       В последний раз презрительно взглянув на младшего брата, Широганэ молча покинула комнату, сжимая медицинскую форму, словно это могло ослабить её болезненность. Закат сменяет рассвет так же, как и едкое бегство медсестры уступило осмыслению невеликих шансов и многократной сонливости, окружившей со всех сторон.       Такой у него конец, да?       Сколько же давалось возможностей сказать Сайхаре правду, но Ома необдуманно выбрал самый глупый вариант, забывая об первоначальном плане.       А точно ли он собирался придерживаться его с самого начала?       У него точно был план?       Или Кокичи ещё просто надеялся на такой исход?       Но не было ни капли сожалений в пучине всего сделанного. Если бы он и дальше продолжал прикрываться «доверием», то всё было бы зря. Ома бы потерялся, не нашёл в себе силы идти дальше без стальных рук, поддерживающих под локоть и толкающих в гущу событий. Толкал лишь он, лишь Кокичи мог понять, игнорировать собравшуюся в змеиный клубок боль и откинуть думы о смерти, отталкивая настоящее и здравое.       Ома пытался вспоминать холодные материнские руки в своих ладонях, пустые глаза, сожжённые материнской любовью; ненатурально искажённое, покалеченное тело; ощущение тепла от взорвавшейся машины или собственную горечь, оставшуюся тлеть на языке до сегодняшнего дня — хоть что-то, что смогло вернуть его в тот момент, возвратить искру желания мести.       Но памятование потухало, медленно стекая с маленьких ладоней и даже в такой момент его глаза были сухими, не роняя ни одной слезы, не указывая на внутренние блеяния. Происходящее его не касалось, подросток был обычным сторонним наблюдателем и, несмотря на жалобно дрожащее сердце и впивающиеся иглы, на лице не было ни капли печали.       Ома никогда не мог позволить себе слёз. Ни одна стена не должна услышать, не должна понять.       — Мам, прости… — Кокичи прикрыл глаза, шевеля лишь одними иссохшими губами, чувствуя смертельную измученность от взвесившегося на его плечи груза, для него слишком непосильного. "Прости меня, что я такой эгоист."

***

      Сайхара перешагнул порог дома, протяжно вдыхая родной запах. Среда пропахла каким-то унылым одиночеством, смешавшись со слабым запахом дешёвого табака и это навеяло тоску с осознанием, что Сайхара всё это время был непробиваемым глупцом и эгоистом. С каким чувством дядя заходил в опустевший дом, не привыкший к полному уединению? Какие мысли его терзали, когда Шуичи сбегал и грубил, отталкивая от себя как можно дальше?       Что ощущал Томайо, пока постепенно лишался единственного дорогого ему человека?       Сняв обувь, Сайхара направился на кухню вслед за дядей, что ожидал гостей, расположившись возле стола. Вся эта медлительность раздражала и его кожа опять нестерпимо зачесалась от одного только вида Бьякуи, выкладывающего всё содержимое из чемодана на стол, как будто делал этим одолжение.       — Перед тем, как мы предоставим нужную информацию, мне нужно, чтобы вы подписали эти бумаги.       — Что это? — Томайо скептично смотрел на бумаги, кидая напряжённый взгляд на племянника и почему-то он почувствовал грызущую ногти вину, засевшую в укрытии от глаз посторонних. Всё-таки стоило объяснить случившееся ещё в машине.       — Если кратко: предоставление безопасности свидетелям.       — Я не собираюсь подписывать документы, когда заинтересованная сторона не дала мне хотя бы намёка на то, что происходит.       — Посмотри. — Сайхара был смущён непонятными бумагами, но взял ситуацию в руки, показывая сделанное в кабинете Тсумуги фото. — Оно было сделано сегодня в кабинете главной медсестры.       Томайо ухватился за его запястье, останавливая ходуном ходящую руку и вглядываясь в экран телефона, то приближая, то отдаляя фото.       — Ты взломал дверь в кабинет, читал личную информацию пациентов и рылся в ящиках? Ты понимаешь, что это тебе так просто с рук не сойдёт?       Томайо покосился на Сайхару без какого-либо осуждения, просто констатируя последствия и после неуверенного кивка повернулся к адвокату.       — Я должен ознакомиться с договором.       Зуд усилился.       — Вы знаете, что произошло с Кокичи? — Шуичи нетерпеливо проронил группе подростков, сдерживая порыв разодрать руку в кровь, отвлекаясь от разливающегося жара по телу. Чувствовал он себя дурно.       Ведь последнее, что сказал Сайхара: «Ты навсегда останешься один».       Нет. Это последнее, что услышал от него Кокичи.       — Теперь тебя это заинтересовало, да? — Анри насмешливо улыбнулся, оборонительно складывая руки на груди.       Шуичи нахмурился и, растеряв весь пыл, вперился взглядом в его плечо, предназменовывая его мысли.       — На что ты намекаешь?       — На то, что Оме пришлось говорить тебе всё напрямую и то, что его забрали — твоя вина, детектив, — протянул он с издёвкой, якобы вешая клеймо.       Хотелось бы возразить, но вот только Анри был прав. «Детектив» — клеймо, преследующее его всю жизнь и сеющее лишь несчастья да раздор.       Шуичи вздрогнул всем телом под слишком уж громким звонком в дверь, спина согнулась, а руки вцепились в подол толстовки. Он взглянул на дядю, что тихо отошёл к входной двери под напряжённое молчание. Анри ещё раз усмехнулся, поправляя свои светлые волосы, и пошёл в сторону кухни.       — Они с Омой одного возраста, — тихо сказала за его спиной Юрико, будто это должно было всё объяснить. Увидев непонимающую хмурь на лице Шуичи, она добавила с улыбкой. — Анри всегда на него равнялся, несмотря на разницу в возрасте в пару месяцев. Не сказала бы, что у него самые близкие взаимоотношения с Омой, но… ты бы видел, как он светился, когда Кокичи оставил его за главного.       Кивнув, Сайхара хотел было что-то сказать, но девушка засияла и несдержанно похлопала в ладоши.       — Ты же меня не узнал, да? — не дожидаясь ответа, она с добротой посмеялась, тут же объясняя. — Это же ты с Кокичи одежду из магазина воровал, где я работаю. Ох уж у нас детективы пошли.       Юрико слабо ударила его локтем по боку, не прекращая смеяться от его побагровевшей кожи и стеснительного взгляда. Снова "Детектив" стоит рядом с уж слишком противоположными по значению словами.       — Прости, я отдам тебе за неё деньги… — Сайхара стыдливо опустил глаза в пол, неловко гладя себя по запястьям.       Недовольство девушки прервал тихий скрип половиц об ботинки дяди в сопровождении двух людей в деловых костюмах. Тело похолодело от плохого предчувствия, а напрягшиеся тела сзади и шуршание отодвигающихся табуреток только подливали нервозности в огонь. Он втянул ноздрями заискрившийся воздух, пока массивные тела остановились тенью над присутствующими. Мускулистый мужчина стоял за спиной Томайо, но, увидев многочисленные взгляды, безразлично приставил дуло пистолета к виску детектива. Рядом стоящий направил пистолет на Юрико.       И сосуд стал заполнен до краёв, капал раскалённым железом на грудь, и Шуичи был готов взорваться. До него дошло: всё это время он был бомбой замедленного действия, оттягивающий момент истинного до того, пока ударная волна не коснётся каждого.       Сайхара внезапно исчез, растворился в пространстве, будто никогда и не было, а вместо него появился конь в виде Кокичи, что скакал по полям своей сонливости и тошноты.

***

      — Не прощаю. Ты довёл одного из моих главных миньонов до белого каления, — Джунко неторопко подошла к Микан с угрюмым выражением лица, что та вся сжалась и затрепетала одновременно.       Ома раздражённо выдохнул через нос под звуки закипающей внутри крови. «Ничтожество». Кокичи стыдливо поморщился и кивнул. Дал трещине превратиться в разлом и сбросил всё пройденное мёртвым грузом в момент минутной слабости. Но умирать так ему уж точно не хотелось.       — Моя девочка же такую глупую ошибку не совершит? — Джунко по-матерински обняла Микан за голову и погладила по жёстким волосам, а девушка тихо заскулила, немного выгнувшись и трясь об чужое тепло, скрытое под одеянием медицинского халата, словно собака во время течки.       Томно выдыхая «да» и активно кивая под такт поглаживаний, глаза Тсумики увлажнились, покрылись слезами счастья, а вдохи становились всё вожделённее и учащённее, больше походящими на стоны. От Эношимы никакой должной реакции не следовало: та лишь складывала губки бантиком и продолжала заботливо проводить по фиалковым волосам, больше напоминая учительницу, любимица которой могла облажаться в предстоящей олимпиаде. Но, резко изменившись в лице, девушка за секунды сшила маску пустого раздражения, потянув медсестру за копну вверх и прошептала ей прямо в губы под короткий писк:       — Мне показать на тебе, что нужно сделать с Кокичи?       Микан не сопротивлялась, вставая на носочки и дёргаясь от прикосновения ногтя к её шее, который выводил незамысловатые узоры, намечая тонкие красноватые дорожки.       — Нет, я всё понимаю.       — Вот и славно, схватываешь на лету. Умничка! — палец коснулся вздёрнутого носа и, в очередной раз показав зубы в радостной улыбке и отпустив волосы, Эношима помахала Кокичи на прощанье. — До встречи, Кокичи-кун. Что-что, а от работы отлынивать нельзя. Хотя… в твоём случае, «до встречи» будет говорить довольно неуместно. Прощай? Идеально подходит. Прощай, Кокичи-кун!       Воздух стал чище и избавился от отвратного смрада, как только дверь за женской спиной захлопнулась, а в нём зародилась частичка надежды на более благоприятный для него исход и силы на протягивание самому же себе второго шанса в виде времени и переманивания девушки на свою сторону.       Ненависть к этой особе Кокичи не мог пересилить, не мог он переступить то накопленное годами отвращение и подпитываемое каждым мгновением пребывания здесь лицезрением её поступков. Сколько не корячься и не улыбайся, сколько бы Джунко не сделала для бизнеса, построенного её и только её силами, для уважения к ней околотка попросту не хватало.       — Я удивлён, что ты так близка с Джунко. Она не выглядит, как человек, умеющий любить.       — Ты ошибаешься, — Тсумики помотала головой, нервно пододвигая стол ближе. — Она любит сильнее, чем кто-либо мог представить.       — Что-то не верится. Жестокая девушка, занимающаяся убийством и продажей органов больных людей имеет какие-то чувства?       Микан болезненно содрогнулась в лихорадке, сгибаясь пополам от нервного смеха, становящегося более громким и надломанным, пока агрессивно не ударила несколько раз по столу под дребезжание металла, крича:       — Она меня спасла, — голос дрожал и еле слушался, но Микан продолжала глядеть стеклянными глазами, теперь без всякой тени улыбки, сведя брови у переносицы. — Спасла такое ничтожество, показала мне свет, а ты пытаешься выставить её монстром? Пытаешься унизить её, испортить репутацию?       — Нет, даже не думал. Я пытаюсь понять насколько ты её любишь.       — Зачем? — Тсумики недоверчиво отпрянула, оглаживая подушечками пальцев остриё лезвия.       — Мне важно знать, как далеко ты сможешь зайти ради неё и её будущего, — Кокичи говорил медленно и внушительно, откидываясь спиной на спинку стула. — Не думай, что я один замешан в этом. Скажу больше: доказательства её причастности я в глаза никогда не видел. Вы все пропускали мимо глаз крысу, бегающую по стенам библиотеки.       Медсестра презрительно скривилась и тут же захохотала, хватаясь за волосы:       — Шиноджи-сан? Некого больше приплести? Ты думаешь, я тебе поверю?       — Это твоё право, но, как по мне, лучше убрать любых людей, готовых помешать. Он тут замешан больше всего. Все улики находятся именно у него и их будет достаточно, чтобы лишить Джунко свободы.       — Её не посадят, — её рука медленно сжималась и разжималась, готовая всадить скальпель в любую секунду ему в горло.       — Ты так уверенна? Думаешь, такие неудобные люди, как Джунко, кому-то, исключая тебя, нужны? Её возьмут под стражу, а партнёры будут только радостно хлопать в ладоши, даже не осознавая ценность сделанного.       — Почему ты пытаешься ей помочь? Какая тебе выгода подставлять партнёра?       — Шиноджи подставил меня первым. Да и хочешь верь, хочешь нет, но я никогда не стремился засадить Джунко в тюрьму. Не хочу, чтобы из-за этого она разлюбила тебя.       Микан застыла в раздумиях и, издав нервный смешок, дёрнулась к карману медицинской формы, доставая рабочий телефон. Капилляры не выдержали напряжения и лопнули, и кровь расплылась по глазам нездоровым отпечатком, её улыбка становилась шире по мере озвученного, а она глупо кивала, вытирая запястьями поток слёз, но только размазывала тушь: красный смешался с чёрным, по губам прошлись лезвием зубов и те закровили, остро контрастируя на восковом лице. Пару прикосновений и прозвучали долгие гудки.       — Шиноджи-сан, здравствуйте. Простите, что отвлекаю от работы, но не могли бы Вы спуститься в подвал? Мне очень нужна Ваша помощь, — она замолчала, прислушиваясь к ответу в трубке телефона и судорожно улыбнулась, заправляя прядь волос за ухо. — Поверните налево и зайдите во вторую дверь. Спасибо Вам.       Положив смартфон обратно, медсестра двинулась в его сторону со злосчастным хирургическим ножом, скребя короткими, погрызанными ногтями шею.       — Я защищу её так же, как она защитила меня. И для начала мне требуется убить тебя.       — Но, Микан-чан, я ведь хочу посмотреть на его смерть. Несправедливо лишать меня этого, — Ома по-детски надул губы и потопал ногами, пока смычок скрипки скрипуче проходился по струнам, разрывая одну из них.       Тсумики со всей силы сжала кожу и окаменела, смотрела в фиалковые глаза, выискивая ложь, но, заметив чистой воды запал, аккуратно кивнула. Нетерпеливо стучала ногой по полу, нагоняя острые мучения.       — Нет, нельзя больше ждать, — она села на корточки за спиной и зафиксировала руку Кокичи.       — У нас же так хорошо всё начиналось… — несдержанно отвернувшись и глядя в тёмную стену, Кокичи поджимал пальцы ног от того, как молниеносно расходится его кожа, как задеваются мышцы, как медленно рвутся вены и лучевая артерия, как струится и льётся фонтаном кровь на медицинскую форму.       Любая надежда теперь казалась детским порывом, простым лепетом оптимизма и Кокичи был по-настоящему взбешён. Не на Микан, не на Джунко и тем более не на Тсумуги.       Интересно, Шуичи делает хоть что-то, чтобы его спасти? Понял ли он его? Как там D.I.C.E? Думают ли они о нём?       Хоть кто-то из них вспомнит Ому после его смерти?       «Ты навсегда останешься один».       И ведь даже умирать Кокичи оставил себя одного.       Сделав слишком многое, угрожав и доводя Сайхару до белого каления; боясь каждого из их маленькой группы сирот, сторонясь и обороняясь, Ома не имел права на что-либо рассчитывать. Не доверяя, убегая от правды и используя всех в своих целях, юноша понимал исход и находил оправдания, но это не мешало его душе судорожно биться. Скрипка закончила свой одинокий концерт, уходя за кулисы и это была лишь его вина.

***

      Заметив оторванный уголок чёрных обоев, Шуичи последовал на поводу у желания сорвать, заглянуть на скрытое и поддел отлипший от стены кусок. Бумага с лёгкостью поддалась и сорвалась с синеватой пустоты, завлекающей пойти за ней, прочувствовать на собственной шкуре какого быть ею.       Пол был усыпан чёрно-белой плиткой, и Сайхара плясал на носочках, перепрыгивая причудливые шахматные квадраты и стараясь идти строго по грани между ними. Пустота визжала ото всех сторон и ниоткуда одновременно, ведь она не была пустой — в сплошном синем цвела яркая сакура, извивалось море, но тысячи мутных зеркал и размытые границы между настоящим и ирреальным не давали крыльям потенциала порхать, раскрыться полностью.       Сколько бы Сайхара не уверял себя в обратном, сколько бы времени он не кормил себя с ложечки успокаивающей ложью, пустота не была похожа на приевшуюся, другую реальность: тут не было места для соловьиного пения или множества животных, для высоких замков и спасителей в серебряных доспехах.       Сайхара видел болото и чистоту, обман и правду, смех и слёзы — это было одним и тем же, простыми и понятными синонимами, не принимаемые и отвергаемые другими. И он и вправду мог смотреть на свой труп вечность. Ведь у этого ничего нет, он не располагал к себе, не был верен и учтив, лишь оболочка из кожи да грязи. Именно это и было самым страшным: к безжизненному Шуичи чувствовал любви больше, чем к себе. А были ли у него отличия от лежащего посреди пространства тела?       Молчание зазвенело в висках, вбирая в себя пропахший сигаретами и мужским одеколоном воздух, выплёвывая отвратительный сгусток тяжкого напряжения, тянущимся под ногами холодным сквозняком, пробирающим дрожи, принуждая зубы прижиматься к мягкой, покрасневшей мышечной складке и прокусывая её до металлического вкуса на языке. Тело потряхивало, думы разбегались в панике, рассудок кружился и, почувствовав убийственное бессилие, Шуичи стоял на месте, не находя силы вдохнуть: казалось, им придёт конец после движения грудной клетки.       Но фигуры впереди рябили, не давали покоя в упоении и соединение с чем-то высшим, чем бескрайняя чернота. И не сотрёшь лиц, проще уж сорвать ногтевые пластины и не предпринимать попыток.       — Кто вы? — звучало жалобно, с искрящейся безысходностью. Ему нужно взять себя в руки, чтобы оттянуть время, утекающее быстрее горного ручья, давая присутствующим размах для придумки хоть одного эфемерного шанса на спасение, в которое под тяжёлыми взглядами верилось всё меньше.       Шуичи чувствовал, как рвётся на части его душа от веры в истинное, где-то спрятанную на чердаке вместе с надеждой в иллюзию всего происходящего: не может он попасть в лапы жестоких бизнесменов, строящих свою жизнь на мёртвых телах; не может Шуичи быть под дулом пистолета незнакомых людей; не может юноша спасать того, кто связан с этим, кто угрожал его друзьям.       Не может Сайхара быть разъединён с Пустошью.       Но неважно, ощущал ли он действительность всего происходящего, было ли это на самом деле. Сайхара болен, а на мушке держат его дядю и нужно лишь идти на рожон, наткнуться на нож и вонзить его прямиком в сердце.       — Я пришёл сюда из больницы, чтобы провести время с дядей и моими друзьями. У меня завтра операция. Поймите, мы простые, бедные, ничего не сотворившие люди. Что вам от нас надобно? — Сайхара не скрывал ни нервно дернувшегося кадыка, ни прерывистые вздохи, ни напуганности в голосе. Простые эмоции, заставляющие оступиться и упасть на белый квадрат с высоты птичьего полёта под свист тишины. — Мы же ничего не совершали. Наверное, это какая-то ошибка. Пожалуйста. Завтрашняя операция — единственный мой шанс, а я до него не доживу?       Более чувствительный из стрелков, смотревшийся довольно неловко со своим детским прищуром и неопрятно уложенными волосами, с сомнением посмотрел на более мускулистого и старшего из них, будто они не слышали проносящийся глумливый говор за их спинами.       А ведь тот хлопал, хлопал глазами без зрачков, хлопал по голове битой, усыпанной гвоздями и даже не каялся в содеянном грехе. Прозвучал выстрел, и пуля пролетела в паре сантиметров от Сайхары, попадая в антикварную вазу, подаренную когда-то матерью, но мужчины разлеглись на полу. Чёрно-белой плитки больше не было видно.       — Хоть где-то твои опоздания пригодились, Чжань. — Фуджи вздохнула с облегчением, глядя на незнакомого парня и позволяя себе скромную улыбку, наполненную бесконечным облегчением.       — Всегда знал, что чёрные машины под домами — зло. В них всегда прячутся ублюдки, — парень сдул прилипшую ко лбу чёлку и разминал плечи, недовольно наблюдая за корчившимися мужчинами. — Спасибо, что хоть дверь открытой оставили.       — Одно движение — и я прострелю тебе обе ноги, — злость Такаямы была направлена на незнакомцев, но пропитывала помещение и доставляла жгучее послевкусие для всех, невозможное разрезать даже ножом. — Достаньте его игрушку. Шуичи, принеси верёвки и те чёрные пластиковые стяжки из кладовки.       Прозвучали гудки, и Такаяма приложил телефон к уху, не отрываясь от наблюдения и попросил своих коллег приехать без лишнего шума в лице четырёх человек.       Стрелки часов неспокойно отсчитывали каждую секунду ожидания, иногда подолгу задерживаясь на одном месте. Мужчины лежали связанные на полу, до этого пытаясь ударить и извиваться, но продолжали молчать аки партизаны, будучи слишком отрешёнными в таком пикантном положении. Но что-то продолжало говорить, говорить без умолку, давить мозг тяжестью подошвы, падая и ползя, отрывая ногтевые пластины, рубя до крови.       — Ты же знаешь, что он уже мёртв. Ты опять не успел, — Наоки сидела на стуле, самодовольно сложив ногу на ногу и упираясь локтем об спинку стула. — Что будешь делать? После такого крылья уж точно не раскроются.       Такаяма аккуратно положил увесистую руку на плечо, отвлекая от насмешливой благодати и обратил его внимание на пришедших четырёх мужчин разных возрастов, что окружили злобных незнакомцев.       — Хочу с тобой коротко поговорить. Всё хорошо, они за ними проследят.       Обернувшись обратно, Сайхара наткнулся на пустой стул и волнение забрело в дебри, таская повсюду за собой. Разве тут кто-то не сидел? Они прошли на кухню и встав возле плиты, Такаяма начал полушёпотом:       — Как ты себя чувствуешь? Представляю, насколько безумным это кажется, особенно когда ты в самом эпицентре событий.       — Не так плохо, – он облокотился на столешницу, следя за переговаривающимися Фуджи и Анри, нервно ходящего по кругу.       Молчание. Молчание. Неловкое, елозящее по телу непонятным, жарким холодом.       Молчание.       — Кокичи — твой друг?       — Что? — Сайхара непонимающе обернулся, зачёсывая порядком отросшие пряди волос назад.       — Ты говорил про какого-то Кокичи, когда ссорился с... — Такаяма неловко почесал подбородок, — с тем блондинистым парнем. Он твой друг?       — Думаю... — постучав костяшками по столу, Шуичи отвёл взгляд и тяжело выдохнул. — Да, Кокичи — мой друг. И он в опасности.       Такаяма улыбнулся, понимающе кивая и отталкиваясь от плиты, растрёпывая тёмно-синие волосы племянника.       — Уверен, что хочешь помочь с допросом?       — Надеюсь, это риторический вопрос.       — Если ты почувствуешь, что выходишь из себя — просто уйди из комнаты. Лишние эмоции при допросе ни к чему. Не переживай, мы постараемся сделать всё быстро, хорошо? — дождавшись уверенного кивка, он направился к скучковавшейся группе подростков возле Бьякуи, что-то быстро им сказав.       Те, переглянувшись, асинхронно двинулись вон, грузной тучей проходя по лестнице.       — Время приступить к разговору.       Томайо потянул стул за собой и сел перед связанными, переводя взгляд то на одного, то на другого. Более молодой парень весь просветлел и даже пододвинулся бёдрами ближе, только ожидая возможности высказать своё мнение.       — Мы выполняем свои обязанности так же, как и вы. В чём проблема?       — В том, что вы занимаетесь незаконной деятельностью и вредите обычным жителям, — детектив и бровью не повёл, привыкнув за долгие годы работы к спорам. Шуичи встал наравне с дядей, складывая руки на груди.       — Мы делаем то, что хотим, а вы закованы в цепи и делаете лишь то, что вам прикажут.       — И из-за ваших же желаний вы можете сесть в тюрьму на пожизненное заключение. Мы не знаем сколько вы ещё натворили.       Парнишка самодовольно озирал присутствующих, устраиваясь на полу поудобнее под недовольные цоканья Старшего. Сайхару это тоже приводило в бешенство, но не из-за излишней многословности и болтливости, а от глупых попыток потянуть время с помощью шуток и философских сравнений.       — Но меня не уволят, если начальнику не понравится принесённый мной пончик.       Такаяма хотел было перевести тему на что-то более полезное, но Сайхара сжал верхний конец спинки, ступая вперёд:       — Вы смеетесь над нами? Жалкие шавки, бегающие от приказа к приказу, серьёзно думают, что для них не найдётся замены. Да вы ещё более ничтожны, чем можно представить, — Шуичи раскинул руки, щуря глаза и пренебрежительно шепча. — От вас избавятся, как только узнают, что вас схватили пара подростков, потому что вы просто их недооценили и не имели достаточной информации.       — Ты не знаешь Хато-сана. Он так не поступит, — незнакомец расслабленно усмехнулся, но под крик коллеги уголки губ немедленно вернулись в первичное положение.       — Идиот, нас всех похоронят из-за твоей гордыни! — он дёрнулся к нему, падая на пол, не обращая внимания на пистолеты. — А если не они, так тюрьма.       Хотелось лишь неприязненно скривиться, но Шуичи повернулся к ним боком, пытаясь не смотреть на вышедшего из себя мужчину, что сейчас походил на слюнявое, беспомощное животное.       — Справитесь? — Томайо поставил стул обратно, отключая лежащий на тумбе с разбитой вазой диктофон и кладя его себе в карман.       В ответ полицейские подошли к кричащему и вернули его в сидячую позу, и Томайо одобрительно хлопнул Шуичи по спине, последовал за давно исчезнувшими силуэтами подростков, чувствуя оправданную гордость, но язык прилип к нёбу и вся похвала сжалась до обычного:       — Неплохо. Воспользовался его излишком самоуверенности.       — Это было несложно: он неопытный и не очень ладит с тем мужчиной, так что наверняка захочет показать себя со стороны важного человека. Мне просто повезло.       Детектив, недовольный последним выводом, покачал головой и промолчал, прекрасно с этим знакомый: племянник должен был сам понять, почему и в чём он так хорош.       Держась за стену и удерживая хотя бы физическое равновесие, Томайо поднимался по лестнице и обдумывал, как бы предоставить Шуичи правду. Даже для него столько неожиданных событий доставляли трудности, но ради Сайхара Такаяма должен был держаться и показать ему жестокость мира.       — Шуичи, ты должен понимать, что мы не сможем посадить всех виновников. Если никаких жалоб от выписавшихся пациентов и родственников пострадальцев нет, то у них есть свои связи не только в больнице. Да и продажа органов — огромный бизнес. Мы просто не в силах это искоренить.       — Вы просто боитесь, что Вас убьют за влезание туда, куда не следовало. — Анри хмуро встал на пути, почти плюясь ядом и уверенно смотря в серые глаза.       Сайхара чуть не врезался в остановившегося дядю, но опомнился, выглядывая из под его бока и задыхаясь от тихого возмущения, но мужчина в который раз показал высокий уровень самообладания, отвечая начистоту и принимая все сомнения  блондинистого подростка:       — Боюсь. Но моя работа — каждый раз перебарывать страх и добиваться справедливости иногда ценой собственной жизни. И тем не менее… Ты должен понять, что я — обычный детектив в маленьком городе. Если дело пойдёт по рукам — его замнут, пока шайка откинет негодных соучастников. Мы живём под защитой преступников, которым не выгодно жить без открытых для общества преступников.       Бессилие смертоносной хваткой ухватилось за горло и Сайхаре, едва сдерживающему крик, лишь оставалось горько впиваться ногтями в самое мясо ладоней, прокручивая сказанное и вбивая себе в голову безжалостную истину. Под многоговорящее молчание, Такаяма пересёк последнюю ступень и подошёл к адвокату, торопливо стучащего по полу.       — Давайте Ваши документы. Я не дочитал последние страницы.       Читал Томайо со всей своей внимательностью и скоростью, на которую только был способен и расписался в самом конце, соглашаясь со всеми требованиями: если от его неспешности умрёт человеческая душа, мужчина больше не сможет смотреть на своё отражение и называться детективом.       — А теперь рассказывайте.       — Больница, в которой лечится ваш племянник, занимается продажей органов. Я одолжила на неопределённый срок их документы, где есть полный список пациентов и их родственников, которые пострадали или закончили летальным исходом. У нас есть подозрения, что у выживших также вынимают органы или выкачивают кровь и это можно проверить очень просто.       — Откуда информация об обороте органов?       — И… — Фуджи замялась, неуверенно теребя подол рубашки, но собралась с духом и посмотрела прямо в серые глаза. – Кокичи Ома являлся сыном Хато Тсумуги, который убил его мать. Он знал об бизнесе с самого начала и поэтому решил... расследовать с помощью нахождения в больнице.       Тело его всё-таки подвело: горло свело спазмом, и Шуичи рванул в туалет под звук колоколов в просьбе замолчать, остановиться, сидя в тёмном углу без звуков и шорохов. Не должен был Сайхара узнать всё этак.       Его трусило, желудок нещадно извергал всё содержимое, до боли выкручивая и сворачивая тело. Организм не успокаивался, пока колени не засаднили, а пальцы онемели от напряжённого сжимания фарфора. Шуичи, смыв воду и зачесав отросшие волосы назад, отполз ближе к стене, пытаясь сосредоточиться на покрасневших пальцах руки. Тремор ему уже был не в новинку, больше раздражая своим частым посещением, но иногда мог отвлечь от неприятных ощущений.       Когда он вышел, Тогами и Такаямы уже не было, оставив подростков стоять на страже порядка и ожидания его прихода, поэтому они сразу оживились и принялись двигаться в сторону лестницы. Но Цураюки, смотря в одну точку в стене, бледнел всё сильнее, и Сайхара тронул того за плечо, привлекая внимание.       — Цураюки, ты хорошо себя чувствуешь? Может, тебе стоит остаться здесь и отдохнуть?       — От него ответа можешь не ждать. Цураюки нем, как рыба, — после длительного молчания, Фуджи добавила. — В прямом смысле.       Сайхара обернулся на неё и обратно на парня, щурясь и хмурясь, пытаясь разглядеть немость, но, осознав комичность и глупость действий, прокашлялся и от стыда преподнёс руку к глазам, будто это могло скрыть его от посторонних взглядов.       — Прости, я и не заметил…       Цураюки лишь неловко улыбнулся и помахал руками под заливистый смех Юрико, сдерживаемые смешки Фуджи, из-за чего её щёки то надувались, то возвращались в прежнее положение, и даже Анри, кажется, расслабился чуть больше, позволяя уголкам губ приподняться.       Через пару мгновений они уже сидели в машине, оставив преступников на попечении коллег Томайо.       Наоки теснилась на заднем сидении посередине, улыбчиво глядя на него через панорамное зеркало.       — Ты раскрыл крылья, но зачем так стараться? Его мёртвое тело уже закапывают в землю.       Сайхара с усилием отвернулся, стараясь смотреть только на дорогу. Наоки хмыкнула, отворачиваясь к окну и ребячески размахивая ногами. Она ожидала конца, прикрытия занавеса, когда актёр под собственные вопли уйдёт и никогда не выйдет на сцену.       А Шуичи лишь молил жать на педаль газа сильнее, поворачивать руль проворнее. Молил о чужой жизни, как не молил никогда. Нетерпеливость достигла своего апогея, как только машина остановилась, сколько бы он не порывался перейти на бег — всё было тщетно. Автомобиль открыл свою пасть, выпуская множество гостей и те кубарём покатилась к больнице, пересекая ворота, о чём-то переговариваясь, но дорога забирала своих жертв под землю, и в какой-то момент Шуичи остался совсем один, под продолжительные шепотки почти забегая в двери здания.       Но голоса умолкли, стоило лишь Маки показаться рядом с лестницей, обсуждающей что-то с Нагито-саном.       — Нет-нет-нет. Что… что ты здесь делаешь? — Шуичи ухватился за её предплечья, прерывая жеманные извинения Комаэды перед девушкой и передавая хоть каплю того испытываемого отчаяния, но это было лишним: золотистые глаза загорелись пламенем и помутнели одновременно, не моргая нависая над Харукавой.       — Мы тебя как раз искали, — Маки ухватилась за его руки, но пальцы усилили сжатие и оставляли жгучее ощущения потерянности и хмурости. — Что с тобой?       — Что ты здесь делаешь?       Сайхара едва не кричал, привлекая внимания только спрятавшегося страха, горделиво вышедшего вновь и завладевшего контролем над телом и словами.       — Мы пришли проведать тебя.       — Кайто где?       — В палате остался. Объясни нормально, я ничего не…       Шуичи оттолкнул девушку и сорвался на бег. Не помня себя, не помня, как пролетел лестничный пролёт и целый коридор, он с дурью в голове толкнул дверь и наконец застыл. Оцепенел от внутреннего взрыва, предупреждающего о нечто большем. Вскочив Кайто за спину, Джунко прислонила пистолет к виску и обняла застывшего Момоту, прикасаясь к в бешенстве стучащему сердцу.       — Ты как раз вовремя. Решила познакомиться с твоим другом, но это было бы та-а-а-ак скучно без тебя! — она предвкушающее закусила губу, не сдерживая широкой улыбки. Ей не нужно было обращать внимание на сжавшееся тело, на расширившиеся глаза и прерывистые полувздохи, чтобы учуять сладкий вкус страха на языке.       — Зачем? — Сайхара стиснул зубы с таким усердием, что желваки поплясали на его щеках, и челюсть едва не свело от боли.       Капля ледяного, жгучего пота пробежала по позвонку, в виски отдавался стук собственного сердца, кровь бурлила и кипела, проносясь по телу с невиданной мощью. Казалось, под голубыми глазами кожа покроется гнойными пузырями, разорвёт её, обнажая мясо и кости. Это было едва ли выносимое чувство: под скальпом копошились и извивались холодные опарыши, на грудную клетку давила груда камней, а под этой улыбкой плавились глаза, превращаясь в грязную масляную жидкость; мир не просто прыгал на месте: он уменьшался, выжигал сетчатку ярким светом и вызывал нечто животное, что-то демоническое под сердцем, между рёбрами.       — Мотив есть у всех. Каждый из нас борется за собственную правду, — Джунко впилась ногтями в куртку Момоты, щуря глаза и насмешливо улыбаясь. — И правильность выбранного оружия лежит на его совести. А взвешивать «неправильно» и «правильно» другие не имеют права.       И никакие галлюцинации, никакие отголоски прошлого в виде болезненных силуэтов, ни Тсумуги не стояли рядом с ней, не будут они страшнее человека, что живёт и дышит, что возносится перед ними, что восседает выше людского разума и понимания. Власть была зажата в её руке, холодно прижимаясь к виску Кайто. Одна широкая улыбка этой женщины была пугающе любого острия ножа, а длинные красные ногти уже не казались столь элегантными, а выглядели хуже, чем у бешенного зверя. Впервые Шуичи ощущает истинный страх перед непобедимым, превосходящим во всём тебя соперником, словно до этого были проверки на достоинство быть рядом, наблюдать за этой девушкой. И тот был мним лишь одним Сайхарой.       — Не имеют права, пока их и их близких это не коснётся.       — Ну, и что ты можешь сделать мне? Станешь мстителем, как Ома-кун? — она засмеялась и вместе с ней затрещала лёгкая толстовка Кайто. — Ты хоть представляешь, как нам, женщинам, сложно пробиться в такой бизнес, когда мужики сносят всё на своём пути, как собаки с бешенством; когда убивают любого, кто им встанет на пути? Ты хоть знаешь, чем и кем мне пришлось расплатиться, чтобы быть там, где я сейчас?       Наоки достала пистолет из брюк его слабой рукой, сжимая его дрожащие пальцы на рукоятке и направляя на девичью голову. Мягкие пальчики сжались на костлявых плечах, а морозное, грязное дыхание на щеке сжимало внутренности, выплёскивая невидимую для простого человеческого взора алую кровь. Грязь медленно затягивалась стежками на кровавой коже под радостный взгляд мёртвых глаз и шёпот, бьющий набатом на подкорке, выбивающий с каждым звоном жизнь из искрящихся глаз.       Всё в этом мире циклично: если на тебя направляли пистолет, ты безусловно направишь его в ответ другому после. Словно местью пытался достать свою растоптанную гордыню.       Кайто побледнел на несколько тонов и, несмотря на предостерегающую от глупых действий тяжесть у виска, срывающимся голосом прокричал, дёргаясь всем телом:       — Идиот, не делай этого!       Лишь сильнее рассмеявшись, Наоки обхватила крошащиеся рёбра руками, кладя голову на острое плечо и сжимая воющее сердце в ладонях, забирая из под ног почву реальности и давя на ноги, чтобы те погрязли в тёмном зыбучем песке; лишились единственного, что заставляло оставаться на плаву последнее время.       — Ты хоть умеешь им пользоваться, малыш? — бровь Эношимы насмешливо дёрнулась вверх вместе с пальцем на спусковом крючке. Готовая в любую минуту спустить пулю в висок трясущемуся в панике Момоте, Джунко горделиво подняла подбородок чуть выше, высказывая своё предвкушение. Будто ожидала, что тот выстрелит.       Нет. Надеялась.       Сайхара обхватил оружие увереннее, цепляясь за расплывчатые мысли, но они ему не давались: посылая хмурость и неясность рассудка, они прыгали и ругались между собой, смешиваясь воедино и разделяясь в то же мгновение, являя собой яркие разноцветные блики, кои распадались осколками стекла, как только чуяли прикосновение. Всё казалось лишённым жизни и сейчас он и вовсе сомневался, жил ли он когда-нибудь? Шуичи Сайхара вообще существовал? Пистолет, люди перед ним реальны или лишь картонные копии, иллюзия, уничтожив которую закончишь существование?       Сальные волосы уткнулись в подбородок, молчаливо подталкивая на отчаяние, на дрожь в груди. Она сжималась не то болезненно, не то отдавало тяжестью наковальни с впивающимися гвоздями, но и это не приносило чувство жизни. Она застыла, и лишь одним способом Шуичи мог бы сдвинуть её, положить начало конца.       Сайхара предаст свои принципы, откинет прочь остатки самого себя, так трепетно оберегаемые охраняемые до этого.       Лучше уж Шуичи потеряет собственную человечность, чем лучшего друга.       Звук выстрела отскочил от стен, болью ударяя по ушам и откидывая тело назад под счастливый смех Наоки.       И всё стихло.