Раскол Эквестрии

Они сидели под дождём в грязном и размокшем окопе, который постепенно превращался в грязевую болотистую ванну. Дождь лил уже около нескольких дней настоящим ливнем, земля скисла, а сама местность становилась всё более и более труднодоступной. На глиняный "пол" стелили всё, что можно: ветки, бумагу, безнадёжно сломанное оборудование, но солдаты всё равно ходили, ели и спали по щиколотку в воде в полностью промокшей и прокисшей одежде. Санчасть была переполнена больными от инфекций и солдатами с отмороженными почками. Горячей еды не поступало, выдавали зёрна сухого гороха, редьку и немноко гречки. Перебои были даже с поставкой алкоголя и топлива: ощущение проигранной войны так и витало в воздухе. Но тогда солдаты не знали, что это только первая война, которая обернётся победой, пусть дорогой и кровопролитной. Тот Кантерлот, что был известен на картинках с постеров или книжек, марок или плакатов, разительно отличался от нынешнего, что был совершенно другим: серый, полупустой, где витрины укрывались мешками с песком, окна заколачивались, поднимались аэростаты, а на окнах жилых домов пачками висели бумажные кресты, которые, по слухам, помогали не разлетаться стеклу при авианалётах. Именно такой столицу впервые в жизни увидел младший лейтенант Ньюфэнглд. Он хорошо помнил предвоенные дни: всем казалось, что врага разобьют малой кровью и на чужой территории, ведь, как твердили газеты, армия Эквестрии была самой большой и самой сильной. Конечно, из приграничной военной крепости был виден немного другой, более реальный взгляд на вещи, нежели из глубин Эквестрии: с юга, с востока, с Кантерлота, но никто не мог предположить, что всего за три месяца чейнджлинги совершат марш-бросок и окажутся под столицей. Нью мокнул под дождём вместе со своим недавно сформированным полком с пометкой "С", которую иронично окрестили "сборищем", "сифоном" или "солянкой". Рядом с офицером были самые разнообразные личности: матросы, чей корабль потопили, лётчики, что остались без самолётов, десантники, солдаты тыловых служб и так далее... Не исключением был и сам пегас, который вместо командования одним танковым экипажем, затерявшимся где-то в боях, сейчас командовал двумя взводами пехоты. Полевых офицеров в армии не хватало, а наспех сформированными соединениями сейчас пытались заткнуть любые дыры, которые только было возможно. Серое небо, с которого как из ведра лил дождь, действовало, мягко говоря, угнетающе. Тут в плечо пегаса кто-то тыкнул: — Товарищ офицер, у вас спичек сухих не найдётся? Ньюфэнглд посмотрел на такого же несчастного как и он солдата и утвердительно кивнул, поелозив во внутренних карманах. Сухие спички всё-таки нашлись. Пегас молча протянул их брату по оружию, оберегая этот груз от дождя как зеницу ока. — Кто бы что ни говорил, а самое страшное на войне — не огонь артиллерии, не штыковая атака, а мокрые спички... — офицер иронично усмехнулся. — Согласен с вами. В нашем нелёгком деле мы не можем контролировать ситуацию вокруг нас, не можем контролировать как свистят пули и куда падают снаряды. Чёрт, да даже гречка во рту мокнет вне зависимости от наших желаний... Единственное, что от нас зависит — спички. — А как же махорка? — сказал кто-то из толпы. — Ха-ха! Ну и махорка, конечно! Без неё и спички ни к чему. Рядовой аккуратно поджег самокрутку, после чего втянул в себя освежающий глоток горячего пара, выдыхая колечки не без явного наслаждения и передавая по кругу самодельную сигару. В таких ситуациях Нью обычно делал солдатам замечание и приказывал курить не более одного раза из-за опасности раскрыть позиции или попасться снайперам, но сейчас ситуация была настолько тяжела, безвыходна и безнадёжна, что омрачать и прерывать последнюю радость в жизни солдат не хотелось. И последнюю в плане крайнем, в плане физическом, ведь совсем скоро им предстояло наступать на этом поле, где одних только солдат за последние два дня полегло около 400 тысяч. Кто-то из солдат, осознавая всю бедственность положения, сказал: — А помните, как мы шли сюда колонной и видели как окруженцев расстрелевали за "дезертирство"? Солдаты-то страшно отощавшие, бледные и измученные... И это они предатели родины? Родины, которая не может выделить нормального обмундирования для тех, кто за неё жизни отдаёт? — Это не Родина, товарищ помощник пулемётчика, вам снаряжение не поставляет. — сказал Нью. — Это наши коллеги из министерства, правительства и наши незабываемые... не могу сказать слово из-за офицерского звания. — Тысячелетние бабёнки? — Проживи женщина хоть тысячу лет, она всё равно будет покупать побрекушки, которыми не пользуется, вместо полезных вещей. — сказал кто-то из солдат. Впервые за долгие дни по окопу прошёл лёгкий смешок, а на лице солдат появилась улыбка. — А ты скажи мне всё-таки, командир, — продолжил помощник пулемётчика. — Когда ж мы воевать-то научимся? Когда в горах будем? — Вот прямо здесь и научимся, в этих скисших полях под Кантерлотом. Или ты драпать уже собрался, предлагаешь нам сидеть и ждать, пока оборотни танками наших детей давят и дома сжигают? — раздражённо сказал офицер. — Я не к этому вовсе. Я имею в виду, что танки и авиацию они в горах использовать не смогут, а пехота наша сильнее их. — А за что им воевать-то будет? За голые остовы и горные бункеры командного состава? — задал вопрос заместитель командира. — Вот что, жаба болотная ты наша, еще раз мне про горы скажешь — винтовочного патрона не пожалею, сниму "лаванду" с плеч и прямой наводкой в глупую твою башню лупану! — выпалил Нью — Я же пошутил, командир! А почему жаба-то? — Так я тоже пошутил, нам по полторы обоймы выдали! Разве по таким дуракам своими патронами стреляют, да еще когда чейнджлинги за окопом есть? А жаба ты потому, что квакаешь больно много. И болотная потому, что по пояс в воде сидишь. По окопу вновь прошёлся смешок — с таким настроем и умирать не так страшно. Нью призадумался и пред ним представала та ещё картина... Вроде под самым взором принцесс, казалось, крикни и они уже тут, но их всё нет и нет, будто у себя в мраморном сарайчике попрятались... Теперь в этом аду предстояло наступать и им, самоубийственному полку. На выживание младший лейтенант уже не расчитывал. Даже окоп заполнился грязью по пояс, а поле стало болотом. Оглядевшись на бойцов, он увидел, как его заместитель достаёт помятую фотокарточку. — Кто это у тебя? — спросил пегас. — Это моя вторая половинка. Она далеко, в Мэйнхэттене. Помню, как посадил её на поезд и она проезжала по мосту, который я как раз оборонял. Хочу вернуться к ней. А у тебя, кэп, есть кто-нибудь? — Нет. — сухо ответил Ньюфэнглд, — Вообще никого. — Даже родственников? — Мать погибла при бомбёжках четыре года назад, отец тогда же погиб, героически обороняя брошенный на произвол судьбы приграничный гарнизон. Даже экипаж, вон, без вести пропал. Я потому и спокойный такой перед смертью, потому что терять уже нечего. — Плохо дело, друг, тебе надо было бы кобылку завести, а то следа своего не оставишь. Если вот я умру, то меня не только любимая, дети, но и мать не дождётся. У меня четыре брата были, все мертвы уже, и если я умру, то... Сам понимаешь, у старушки сердце не выдержит. — Ты точно выживешь, ведь выживает тот, кому есть ради чего выживать. — Я вот так не думаю. Трусы выживают. Практически все честные и героические военные, которых я видел, уже погибли, выполняя свой долг. А какой-нибудь фермер, который из под коряги голову высунуть не может, выживает обычно. — Да... И не поспоришь. Знаешь, тот, кто расплачивается за все, гибнет под пулями, реализуя замыслы генералов и политиков, тот, кому война абсолютно не нужна, обычно мемуаров не пишет. В окопе повисло гробовое молчание, слышны были лишь звуки ударов каплей дождя о металлические каски и затопленные окопы. И тут в небо взмыла красная сигнальная ракета, а позиции врагов начали обестреливать из артиллерии. Это значило одно — пора наступать. — Взводы, слушай сюда! — крикнул Нью. — Наступаем без криков, тихо как мыши! Примкнуть штыки! Солдаты поднялись друг за другом и, рассыпавшись, пошли шагом вперёд. Свинцовый дождь и бесконечные ливни превратили поле в непроходимое болото, повсеместно усеянное воронками, наполненными грязной водой цвета земли и застывшей крови. Везде лежали трупы, источая зловонный запах. Нью оглянулся: вокруг шла огромная беззащитная масса пехоты, маневрируя между воронками, перепрыгивая, падая, шла не останваливаясь. Кто-то натыкался на колючую проволоку, которая утягивала и убивала, другие соскальзывали, падая в воронки и уходя под воду порой полностью. Армия уже несла потери, хотя враг ещё не открыл огонь. Наступление уже завязло, и так низкий дух упал хуже некуда, казалось, ещё немного и атака превратится в хаотичное "бегство на противника". Шла массовая атака, самая масштабная на его памяти. Сейчас он должен сосредоточиться на своих двух взводах, на своих... Он зацепился за колючую проволоку, которая пружиной опрокинула его в воронку с водой, где он стукнулся головой об каску одного из мертвых солдат. С вражеского берега взлетели десятки осветительных, а за ними сотни снарядов. Стало светло, как днем. Застрочили пулемёты и орудия противника, видимо, дым от взрывов союзной артиллерии окончательно испарился... Выползая из воронки с окровавленной конечностью, и переваливаясь через её скользкие края, пегас присмотрелся к повреждениям на опорных пунктах врага... Их не было. От ужаса и страха солдаты ринулись к позициям быстрым бегом с беспорядочной ответной стрельбой. В голове пронеслось: "Уроды! Снарядов и гаубиц покрупнее пожалели! Чтоб вы сдохли, скупые черти!" Не растерявшись, он тоже поднялся и побежал. Ему было сложно, он падал, спотыкался, волочился по воде, грязи и трупам, но бежал. Рядом с ним массово падали солдаты, сраженные пулеметным и винтовочным огнём. По колено в грязи солдаты умирали десятками тысяч, а битва превратилась в мясорубку. С одной стороны в нее входили пони, а с другой... не выходило ничего, кроме фарша, смешанного с грязью. Дрожь и голод пробирали до самых костей. Пегас догнал свои взводы и оказался рядом с замом. Они бежали почти рядом. Вдруг он споткнулся и упал вниз лицом. Нью остановился и перевернул его, своего товарища. Глаза у него были открыты, а из головы алым потоком струилась кровь, пока на каске красовалась аккуратная дырочка... Пегас накрыл ему лицо бескозыркой, а потом рванулся вперед, полный отчаянья и ненависти. Громкий надрывной крик "УРА" вылетел из его уст сам собой, тут же подхваченный другими солдатами. Вокруг него падали сраженные огненным ливнем товарищи, взрывная волна от артиллерии противника разбрасывала солдат во все стороны, разрывая на куски. Раздавались стоны и крики. Кто-то в суматохе стоял посреди этого месива и искал оторванные конечности. Снаряды отскакивали рикошетом от касок трупов. Из двух сотен подчинённых Нью суммарно осталось боеспособных около тридцати, когда оборотни пустили в ход миномёты. Одна из мин сбила пегаса с ног и оглушила. Он перетянул раненую конечность ниже колена полотенцем и забинтовал рану от колючки, как вдруг обнаружил, что оказался у подножия первого оборонительного эшелона чейнджлингов. С оставшимися силами они навалились к ним на огневые точки и в окопы: прогремели выстрелы, началась мясорубка, в бой шло всё, что попадалось под копыта: от штыков до кусков дерева и касок, в оборотней летели кирпичи. Бой пехоты превращался в бой без правил. В чистый ад. Эти минуты пронеслись мгновенно. Ярость. Боль. Ненависть. Гнев. Он не помнил, сколько убил оборотней и чем убил. Знал лишь, что им в тот момент овладело безумие. Враг был перебит. Солдат осталось восемь из ста восьмидесяти двух. Четверо из оставшихся в живых были ранены, а пройдено было чуть больше половины пути, но они... отступили? Массово ринулись бежать? Нью протёр глаза и не поверил: позиции бросались чейнджлингами. Даже через бинокль было видно, как отступают заднии линии. Оборона противника перерастала в хаос и побег, который оставшиеся в живых солдаты Эквестрии встретили шквальным огнём из оружия в спину отступавшим оборотням, развернув против них пулеметы, которые совсем недавно косили эквестрийцев. Что это? Глупость или везенье? Неясно. Неважно. Жизнь. Победа... Ньюфэнглд рухнул от усталости и кровопотери. Он сделал это. Они отбили высоту. Остальное не значило уже ничего... Но перед тем, как он закрыл глаза, ему открылся вид на поле брани и в голове прозвучали два вопроса: "Какова цена жизни солдата?" "Какова цена километра?"