Ни пуха

      — Я же говорил, что времени ещё полно, — хмыкнул Гиб. — Вон, наш светоч ещё церемонится со своими…       Он кивнул вниз, на центральный плац Западной крепости. На площади толпились долинцы в разноцветных официальных мантиях, съехавшиеся со всей округи, дабы поприветствовать своего обожаемого императора.       — Может, всё-таки вернёмся ко мне, и ещё разочек?.. — Гиб обернулся и с искушающей ухмылкой поиграл бровями.       Пухнявый, который вслед за ним вышел на крытую галерею над площадью, бесшумно прикрыл за собой дверь в жилое крыло цитадели.       — Хватит с меня, — он покачал головой с едва заметной улыбкой. — Это тебе двадцатый год, а я уже старый…       — Ой, не прибедняйся, — фыркнул Гиб, но тут же по примеру Пуха постарался натянуть на лицо такую же официальную маску. — Со стороны молодёжи могу предложить силовую поддержку. Вам же, тридцатилетним старикам, достаточно будет без всяких усилий лежать на спинке, раздвинув лапки.       — Вынужден отказаться от вашего щедрого, но несвоевременного предложения, — с оскорблённой холодностью сообщил Пухнявый, и только лукавый блеск глаз выдавал его.       Гиба просто очаровывал этот контраст: холодная взрослая рассудительность — и проглядывающее из-под неё мальчишеское озорство. Неординарный, цепкий и острый ум — и на удивление юная внешность. Проницательный взгляд янтарных глаз — и буйные золотистые вихры, обрамляющие молодое лицо. Серьёзное официальное имя Конрад — и уже много лет назад заменившее его легкомысленное прозвище. Фигура его до сих пор оставалась жилистой и стройной — Пухнявый, в отличие от большинства чистокровных кигги, не раздался вширь с годами. Видимо, его бабка по матери, и правда, согрешила в молодости с каким-то доходягой.       Да и сам бывший «кот» сейчас, когда сложил с себя полномочия вождя и ушёл в клан «тюленей», тоже был не прочь погрешить. Гиб украдкой полюбовался крупными завитками волос, упавшими на виски. Золотые кудри ещё не высохли после помывки, и, потемневшие от воды, ярко напоминали момент их сегодняшней встречи: Пух ворвался в его комнату, потный и пыльный с дороги, крепко сжал ему руку и хлопнул по плечу в традиционном приветствии островов, а после — без предупреждения, без единого слова — встал на колени, расстегнул штаны и жадно заглотил член Гиба по самые яйца…       Пухнявому повезло, что Гиб хоть и был перманентно возбуждён в ожидании их приезда, но именно в этот момент, пытаясь отвлечься, занялся чисткой своего новенького карабина и член его был уже не в столь приподнятом настроении. Правда, он очень быстро вернулся к оптимальному размеру после такого горячего приветствия. А Гиб тем временем радовался, что после недавней помывки не справлял нужду — он даже не успел вспотеть, широко раскрыв окна и расхаживая по своим комнатам в одних штанах из бурой архиньей кожи. Просто сложилось у него впечатление, что Пуху не нравился запах его тела, поэтому перед приездом любовника он мылся особо тщательно, надраивая всё тело люффовым мылом и намазывая долинской пастой для бритья пах и подмышки.       Ему же самому запах Пуха очень даже нравился, а последние несколько лет так вообще вызывал периодическую эрекцию. Гиб вспомнил, как ярко сегодня пах любовник после целого дня пути, как пружинили влажные кудри, когда он стискивал их в пальцах… Как он натягивал горячий рот на свой мгновенно воспрявший член — сильно и грубо, как любил Пух. В несомненной верности своих действий Гиб убеждался, с блаженством глядя на любовника: Пух восторженно хрипел, капая слюной и давясь здоровенным членом, но совсем скоро сладко заскулил и полез ладонью уже в свои штаны. Однако в этот раз Гиб, хоть и кончил в послушно подставленный рот, успел перехватить его руку.       Для второго раунда — своего, для Пуха это было продолжением первого — Гиб нагнул его над столом, сдёрнув серые штаны до щиколоток. Властно надавил ладонью на поясницу, заставляя выпятить задницу. Пузырёк смазки уже стоял рядом, подготовленный ещё с утра. Сейчас Пух ради возможности кончить согласится на всё, и Гиб хотел довести их обоих до оргазма именно так, как хочет сам — неторопливо, заботливо и ласково. Проследив краем глаза, что Пух, как всегда, повернул голову направо и жадным взглядом рассматривает отражение в зеркале, Гиб с размаху шлёпнул его по правой ягодице. Сам он сможет так полюбоваться на них обоих, только когда Пух начнёт закатывать глаза и кончать. Конечно, это было восхитительным зрелищем не только под конец, но Пух сильнее возбуждался, когда Гиб посвящал процессу всего себя, не отвлекаясь на зеркало и глядя только вниз, на любовника.       Заметив, что Пухнявый вновь потянулся к члену, Гиб нагнулся и тихо прорычал на ухо: «Возьмись за край и не шевелись».       Полюбовавшись на то, как Пух, с досадливым шипеньем потираясь пахом об одну сторону столешницы, в другую послушно вцепляется пальцами, Гиб расплылся в неудержимой улыбке. Шлёпнув любовника ещё раз по заднице, он выпрямился и под тихий скулёж отправился закрывать окна. Конечно, будь это кто другой, Гиб не стал бы и париться, но он помнил, как перекосило лицо Пуха, когда однажды они услышали за окном негромкий рокот отцовского голоса в ответ на отдалённый смех Холта.       По мнению Гиба, вряд ли Стальной Фолг прям резко изменил бы мнение о своём помощнике и любимом зяте, если б узнал, что тот трахается с его сыном. В конце концов, отец всегда выказывал непоколебимое уважение светозарнейшему императору, хотя вовсю его имел: и когда Таоли был пленным, и когда нанял «тюленей», и когда принял присягу кигги, фактически став главой половины клана. И к Фэали Тайтэну, который менял любовников едва ли не ежедневно, Стальной относился тепло и учтиво, не выказывая какого-либо презрения или пренебрежения. Секса между отцом и Пухом ни разу не было, романов они не крутили — Гиб точно об этом знал: спрашивал самолично, а Стальной Фолг никогда бы не стал лгать сыну.       Может, Пух тревожился за репутацию Гиба? Среди кигги принято было официально считать, что в сексе между мужчинами всё очевидно: хозяин трахает имущество, а старший боец — младшего. Возможно, Пухнявый думал, что Стальному не понравится, если достоянием общественности станут сплетни, что его сын под кого-то ложится? Но достаточно было посмотреть на них рядом: Пух до сих пор выглядел мальчишески-худощавым и был по плечо Гибу, который уже вымахал ростом почти с отца и сейчас потихоньку набирался мощи и рос в ширину. Конечно, до размеров Хони или даже Дика ему было далеко — на телосложение Гиба, к его большому сожалению, слишком сильно повлияла итиланская кровь матери. Но отец говорил даже не переживать об этом: в сочетании с его умом и при его росте гибкость и ловкость были нередко опаснее силы Хони и уж неожиданнее для врагов так точно.       Или Пух думал, что Стальной считает неприемлемым, чтобы его давний друг дискредитировал себя, ложась под младшего? Сам Гиб всё никак не мог детально обсудить этот вопрос с любовником: тот от подобных тем умело уклонялся, а возможность поговорить наедине им выпадала не так часто. По большей части всё время их встреч было посвящено жаркому порывистому сексу. Но если Пуха так сильно задевало, что кто-то мог узнать об их отношениях, Гиб, со своей стороны, старался приложить все усилия, чтобы оградить его от лишних волнений.       Плотно закрыв окна, выходившие в старый сад, Гиб вернулся к столу. Не удержавшись, он огладил ладный зад и в очередной раз насладился судорожными вздохами. Пух терпеть не мог разговоры во время секса, но Гиб уже прекрасно знал язык его тела. Вот и сейчас, когда он провёл ладонями вниз и легко огладил внутреннюю поверхность бёдер, не касаясь члена, Пухнявый нетерпеливо переступил ногами, спутанными в щиколотках штанинами, и раздвинул чуть согнутые колени как можно шире. Такой откровенный призыв наглядно показывал возбуждение и желание Пуха: очевидно, у него давно уже не было хорошего секса. Это искреннее приглашение нельзя было проигнорировать. Хотя с гораздо большим удовольствием Гиб послушал бы просьбы и мольбы, но всему своё время…       Пух вздрогнул, по тёплой коже поясницы пробежала видимая волна мурашек, когда Гиб ладонью отвёл ягодицу и провёл по ложбинке пальцами в прохладной смазке. Проникнув в тело всего на одну фалангу, Гиб начал аккуратно и ласково разминать мышечное колечко — старательно расслабленное и очень податливое. Он знал, что Пух терпеть не мог эти телячьи нежности, но просто не мог отказать себе в удовольствии посмотреть и послушать. И на самом деле, очень скоро Пух начал нетерпеливо ёрзать и подаваться задом на палец, пытаясь нанизаться глубже. Наконец в ушах Гиба небесной музыкой прозвучал прерывистый шёпот: «Прекращай! Выеби меня уже — и пожёстче!»       «Раздвинь жопку сам — и пошире», — тихо велел он в ответ, зная, что сейчас Пух выполнит любой его приказ, а именно от этого его член особо напрягся.       Сильные пальцы отпустили край стола, торопливо дёрнулись к прилежно выпяченному заду и, вцепившись в мякоть ягодиц, старательно растянули их в стороны, демонстрируя разнеженно-розовое отверстие. И тут уже можно одним движением загнать в любовника член по самые яйца — под сдавленно-восторженный вой! И впившись пальцами в тонкую талию, грубо вбиваться в тугое и горячее — с удовольствием следуя просьбам. Всё жёстче и быстрее, — чувствуя, как обжимает его внутри волнами судорожных сокращений, слушая срывающиеся с губ прерывистые стоны и уже без опаски любуясь в зеркало закатившимися глазами, напряжённо изогнувшимся телом и конвульсивной дрожью оргазма.       После Гиб стянул остатки одежды с бессильного тела и на руках отнёс в личную ванную комнату, усадив в бадью с уже подостывшей тёплой водой. Но он тут же сбегал на кухню за ведром кипятка, которое сегодня предусмотрительно просил держать наготове. Наблюдать за купающимся любовником, позволять ему усердно намыливать свой член, живот и ноги, самому тереть мочалкой гладкую спину, вымывать из него свою сперму, забираясь пальцами глубоко внутрь растраханной задницы — было для Гиба не меньшим удовольствием, чем сам секс. Жаль только, после мытья Пух наотрез отказался продолжить их приятное занятие, спеша вернуться в общество императора и его хранителя.       А светозарнейший до сих пор возился со своими подданными — коренными, не кигги. По сложившейся за века традиции он участливо и терпеливо выслушивал велеречивые приветствия и доклады, благодарил за добрые пожелания и усердную работу на пользу Долине, благословлял прикосновениями ко лбу младенцев, свезённых со всей округи. Сейчас император, к радости его телохранителей, уже закончил с архиважными брожениями по площади и наконец сел ровно на удобное тронообразное кресло, которое специально притащили из кабинета Холта. Конечно, придирчивые долинцы тщательно почистили обивку после холтовской задницы и даже натянули поверх белоснежный чехол, но Гиб был уверен: Таоли сидел бы так же величественно и на нечищенном кресле, и даже на лесном пеньке.       Светозарнейший вообще всегда и везде выглядел идеально совершенным и абсолютно неземным — полностью соответствуя представлениям коренных долинцев о Дэйвэнах. Гиб до сих пор помнил их первую встречу и то, насколько странно и чужеродно выглядел Таоли на палубе киггского корабля, пусть и облаченный в традиционную островную одежду. Даже на покрытой нечистотами стене Вонялки он продолжал выглядеть каким-то заоблачно чистым, и невозможность понять причину этого пугала Гиба тогда едва ли не больше гнева отца. Их с Хони поначалу откровенно поражало то, как Стальной мог так запросто общаться и обнимать это диковинное существо — явно не от мира сего… И как самый убеждённый холостяк на Островах смог так спокойно прокомментировать идею женитьбы на чужеземце, неверно поняв их слова, когда они намекали на сюрприз от Папаши в попытке как-то обойти и напрямую не нарушить чёткий приказ главы клана.       Нездешняя сущность Таоли проявилась на Тюленьем острове не только во внешности, но и в поведении. Его поступки — неадекватно бесстрашные и ненормально жертвенные — произвели неизгладимое впечатление на весь клан, особенно на Хони с Гибом. То, как поступил Таоли после их позорного предательства… Никогда и ни за что они с братом и предположить не могли, что их жертва возьмёт всю вину на себя и станет умолять отца об их прощении. И уговорит же — и это окажется заботой об их отце гораздо большей, чем они могли себе поначалу представить… Стальной Фолг, судя по его виду, сам скрывал удивление, когда наедине огласил их наказание: вместо положенной по островным законам смерти — сто раз опорожнить в Вонялку бочку с нечистотами.       Вот тогда понимание мира в головах братьев и перевернулось. Тогда случился между ними первый серьёзный разлад. Гиб многое переосознал о коварстве, понимании людей и выборе сторон. Хони же внезапно понял, что это он — как старший — должен был защищать младших, он должен был думать своей головой, а не следовать по привычке указаниям Гиба. Пусть младший брат и считался более умным и опытным по придумыванию и воплощению в жизнь хитрых планов, но он, как оказалось, тоже мог ошибаться.       А Гиб ошибался — не раз. Ему ни в коем случае нельзя было забывать и это, и произошедшее четырнадцать лет назад — как бы ни хотелось навсегда выбросить из головы те события. Гиб помнил, как он — пятилетний, ничего не понимающий, растерянный — неумело пытался утешить потемневшую от горя мать и вновь подружить их с зачерствевшим отцом. Недоумевая, почему его не пускают к несвоевременно заболевшему брату, но и не пытаясь больше прорваться в комнату к дяде Алю, после того как Хони не захотел с ним говорить, оцепенело обнимая Дика и Оффи.       Обида и ревность тогда накрыли Гиба с головой, вдобавок ко всем уже случившимся несчастьям, и он даже не пробовал понять, почему Хони предпочёл разговору с ним объятия кузенов, которым было всего два и три года. Они ж в том возрасте даже ничего не понимали особо, с ними и поговорить нельзя было так осмысленно, как с Гибом! В памяти больно отпечатались маленькие ладошки, сочувственно гладившие волосы его Хони — и об этом не хотелось ни вспоминать, ни серьёзно обдумывать.       Конечно, их дружба с Хони стала ещё крепче — позже, когда они с матерью переехали к нему в комнату вместо исчезнувшей тёти Орэни. И когда отец, немного ставший похожим на себя прежнего, серьёзно поговорил с обоими сыновьями, объяснив произошедшие события понятными для детей словами. А Гиб нарушил данное тогда отцу обещание всегда думать головой. Он позволил себя обмануть, запутавшись в словесных кружевах Папаши Фолга… Сделав ложные выводы, он принял неверные решения… и покусился ещё и на жизнь Дика. И сделал своим соучастником Хони, не дав ему ни выбора, ни возможности подумать.       Когда Хони, непривычно сочувственно глядя в глаза, говорил ему о долге перед Диком и своём намерении искупить вину за них обоих, Гиб ощутил, как окончательно и бесповоротно ломается что-то внутри. Он видел, что это решение брата, вопреки обыкновению, он никогда не сможет изменить. Чувствовал, как точно так же ломается что-то в душе Хони и из жизни обоих безвозвратно уходит что-то непонятное, но очень важное… И с ужасом понимал, что причину этой потери смогут правильно и просто объяснить его брату как раз Дик и Таоли, к которому мелкий прикипел всей душой. А Гиб не сможет, потому что сам до сих пор не смог этого осмыслить.       Увидев же Таоли в Долине — в естественной среде обитания и всеобщего поклонения, — Гиб наконец понял и принял его уникальность и правильность выбора Хони. Всё равно брат оставался самым близким и любимым человеком для Гиба, и его растущая самостоятельность и проявляющаяся глубинная мудрость не могла не радовать. И безупречная идеальность императора уже не удивляла и не пугала, а вызывала только восхищение. В глубине души Гиб был бесконечно благодарен Таоли за то, что тот сделал и продолжал делать для отца и всех «тюленей». Сейчас он понимал, каким гибельным ударом для Стального Фолга была бы его неспособность сохранить существование родного клана. Наверняка это сломало бы его вернее, чем даже необходимость убить собственными руками двоих сыновей. Гиб искренне радовался и за мать, которую стараниями императора Фредерик согласился отдать за местного долинца: пусть мелкого и безногого, зато хваткого и сообразительного, управлявшего сельскими делами при окрестном наместнике.       Сейчас у Гиба было уже две младших единоутробных сестры, счастливая как никогда мать — и невольное чувство заброшенности, которое было недостойно истинного бойца и потому тщательно им скрывалось от окружающих. Но всё это — в душе, а вот выразить отношение к Таоли словами или каким-то внешним проявлением чувств Гиб просто не мог, ощущая свою неискуплённую вину и какую-то иррациональную обиду. Нет, Гиб помнил, что он сам намеренно отдалился от Хони, от отца с Таоли, от Дика, матери и остальных, но…       Стальной Фолг и при бойцах, и наедине звал его чаще навещать Лунный дворец, император где-то раз в месяц присылал официальные приглашения на разные церемонии, но Гиб просто не мог… Пока не мог, предпочитая отрабатывать самоназначенный долг верной службой и взваливанием на себя всё большего количества деликатных обязанностей. А отец и Пух с удовольствием скидывали на него самые скучные дела созданной ими Тайной службы безопасности. Общая работа на благо Долине была также и отличным прикрытием для их с Пухом отношений — никто не должен был особо удивляться их встречам наедине, а те, кто слишком интересовался, привлекали к себе внимание службы.       Шесть лет назад Стальной Фолг при полной поддержке императора обнаружил эту важную для страны контору в полумёртвом виде и нескольких на удивление неплохих агентов, выживших в итилано-готронской войне — некоторых, правда, не целиком. Естественным образом подмяв под себя эту горстку инвалидов, всю документацию и захиревшую агентурную сеть, Стальной — совершенно незаметно для обывателей — воскресил Тайную службу, усилив её самыми сообразительными и искренне преданными бойцами, и поставил Пухнявого во главе. Ему отец доверял абсолютно, и тот отвечал взаимностью. Особенно после смерти Кошечки — жены Пуха и сестры Стального.       Пухнявый с головой погрузился в работу Тайной службы — со всем усердием и знанием дела. Казалось, он жаждал забыться в делах, отвлечься от потери и, возможно, так же, как Гиб, искупить вину: Пух не успел привезти беременную жену к Алю, поддавшись на её отговорки и не обратив на недомогания должного внимания. Роды начались преждевременно и внезапно — Фредерик и Альберт, рванувшие родичам навстречу сразу после получения панического письма, нашли Пуха в окресностях Ёруза, когда Кошечка с ребёнком были уже мертвы. Позже, на похоронах в Долине, отец, крайне расстроенный смертью младшей сестрёнки, скупо упомянул её редкостное упрямство, пытаясь, видимо, немного успокоить зятя, но, очевидно, не преуспел.       Зато благодаря полному погружению в работу Пух, казалось, знал всё и обо всех. Гиб именно от него узнавал новости о жизни отца, Хони и Дика в Лунном дворце — Пух заезжал в Западную крепость один-два раза в месяц. Отец бывал тут гораздо реже. Зато каждую осень, во время гона архинов, они вместе с Таоли жили здесь неотлучно пару недель, и Гиб с нетерпением ждал возможности вдоволь пообщаться с родителем. Да и Пух в это время чаще навещал Западную крепость — и постель Гиба. Отец же всё свободное время предпочитал проводить с сыновьями, особо выделяя Гиба, и к этому все вокруг относились с пониманием: всё же Стальной растил его с младенчества. Гиб был рядом и когда отец был занят делами, обсуждая с Холтом дела крепости, или с Синеногом — жизнь городка кигги, или с мужем Моэми — заботы окрестных хозяйств. Особо радовало, когда к ним присоединялся Пух — почти всегда после того, как Таоли деликатно оставлял своего хранителя наедине с сыном, проницательно чувствуя невольную неловкость Гиба в обществе императора.       У Таоли самого была куча скучнейших обязанностей — вот как сейчас, когда он уже больше часа разбирал споры тех из местных, кого не устроило решение судей и наместника. Положенный ему по статусу помост и кресло Холта поставили неподалёку от жилого крыла крепости, и Гиб с Пухом имели сейчас возможность любоваться точёным профилем и идеальной осанкой светозарнейшего. Тот не выказывал и капли недовольства или усталости, хотя с раннего утра был в дороге, а в крепости — в отличие от Стального — даже не принял приглашение Холта на обед, желая как можно раньше приступить к своим обязанностям перед подданными. Вероятно, для того, чтобы коренные долинцы видели, что для императора их заботы всё ещё важнее, чем общение с кигги, которые и так были при Таоли неотлучно.       Примеру Стального также не последовали остальные хранители светоча — и остались без обеда. Варг скромно обходил Таоли кругами, Род и Грач ненавязчиво бродили среди долинцев, словно невзначай ощупывая головные украшения, ленты слишком жёстких на вид кушаков и всё, что могло вызвать у них малейшее подозрение. Меры безопасности не были излишними: хранители предотвратили уже несколько нелепых покушений от несчастных безумцев, тронувшихся умом на итилано-готронской войне.       Лениво оглядывая долинцев, Гиб встал рядом с Пухом на галерее, словно невзначай касаясь его тёплого бока. А Пухнявый, не пожелав спускаться, видимо, ждал окончания императорских церемоний и возвращения Стального с обеда. Гиб с удовольствием подождёт вместе с ним.